Мандариновый раф для хорошей девочки

Он – самый яркий парень в школе. И я была ему под стать. Нет, неправда. Конечно, нет. Разве что в мечтах. Так это было давно. И почему я думаю о нём? Столько лет прошло. А сколько? Так… если подумать… уже порядка… 

Семнадцать лет. Столько мне было как раз семнадцать лет назад, если мне в следующем году тридцать пять. 

Да и этот самый следующий год не за горами. Сегодня двадцать пятое декабря. Люди уже поставили новогоднюю ёлку, нарядили игрушками, закупили подарки родным. А я? А я как все. У меня и елка, и игрушки, и подарки. И бабушкам, и детям. Дети ёлку рано выпросили. У меня двое — мальчик и девочка. Лёшка и Сашка. Сашкой дочку муж назвал — в честь своей бабки — Александры. И где теперь тот муж? А как говорю кому про своих Лешку с Сашкой — думают, у меня два мальчика. 

Муж бывший позвонит или нет на Новый год? Так иногда думается — лучше б и не звонил… Дети вроде и рады, а вроде и поотвыкли. Не видели его уже месяца два. 

Занят. На работах. На вахтах. Как развёлся со мной, так начал работать — а, может, только говорит… Но о нем, о бывшем муже, Петре, не думаю… А думаю о…

Дверной колокольчик прервал мои мысли.

— Здрасьте! — с порога громогласно поздоровался высокий широкоплечий мужчина. — Мне эспрессо, выпью здесь. А с собой чай с шиповником и макароны!

«Макароны! Макаруны» — проговорила я про себя, улыбаясь, но вслух поправлять мужчину не стала. Высокий, статный. Плечи и шапка в снегу, хотя по виду — такие мужчины ездят на машине. И расстегнут весь, и шарф небрежно на шее повязан. Метёт на улице, быстро припорошило его. Отряхивается. Шумный.

Макаруны-макароны его аккуратно сложила в бумажный хрустящий пакет. Макарон — французское пирожное из двух полукруглых половинок на основе безе с кремовой начинкой. Макарун – печенье из кокоса и тёртых орехов, покрытое шоколадом. Протянула печенье. Улыбнулась под маской. А всё равно видно — глаза ведь тоже улыбаются.

— Наличными или…

— По карте! — перебил меня он, прикладывая к терминалу телефон.

— Спасибо за покупку! — отдала я чек.

— Тебе спасибо, красавица! — он ко мне через прилавок потянулся. — А-ле-ви-на! — протянул по слогам, читая с бейджика. — С наступающим! — и исчез за дверью.

Такие и настроение поднимают. Только видом своим. Зайдут, как медведи, шумные. Громкие. Фыркают, топают, из под снега в тепле — отряхиваются. Смешные.

Вот я всё больше на мужчин заглядываюсь. Новый год скоро. Корпоративы начались. У фирм разных — поздравления крупных клиентов. Чаепития. Тортики покупают. Конфеты в красивых коробках. Кофе, чаи. Сейчас в нашей кофейне-кондитерской самое ходовое время. И мне нравится. Суета вся эта предновогодняя. Толкотня. Смех. С утра занятые, важные покупатели. Хмурые. Под вечер веселее уже. Везде ведь шарики-фонарики. Сияет всё, блестит. В витринах счастье в шуршащих упаковках отражается. Добреют люди. 

А он… опять мыслями далеко. В школе самый яркий. Почему яркий? Для меня он светил, как комета. Носился, как метеор. Жестикулировал отчаянно, смеялся громко. Мой Пашка. Пашка-Пташка. Так никто его не звал, только я и только в мыслях. Живчик был страшный. Почему был? Наверное он и сейчас такой же… И не наверное, а я знаю точно…

Опять колокольчик на двери… как и в прошлый раз, как и всегда. Заходит женщина. Опрятная, довольная, в короткой норковой шубке. Выбирает пирожные. Два. Объясняет мне, что для себя и подруги. Я киваю вежливо. Деликатно спрашиваю, чего ей хочется, советую. Разговаривать не всегда желание есть, но если покупатель сама идёт на контакт. Улыбка из под маски. Вежливое: «приходите ещё!» И опять, но не воспоминания, нет — взгляд на часы. 

Зайдёт сегодня? Он не всегда заходит. Вчера его не было. И позавчера нет. Всего, после школы, я его видела три раза. И все три раза в этой кондитерской. Я стояла тут же, за прилавком. А он говорил по телефону и покупал кофе: мандариновый раф для сладкой девочки.

Я насыпала в этот раф побольше сахара. Сама не знаю, зачем — рука дрогнула. А если его сладкая девочка решит, что у нас плохой кофе, и он больше не будет сюда заходить? Но после того случая он был ещё два раза. И покупал всё тот же мандариновый раф. Девочка, видимо, любит послаще. 

Павел Птолемеев меня не узнал.
 

Смена закончилась. Сегодня он не пришёл. Вдруг он тоже бывал здесь вечерами по работе? Или та самая сладкая девочка живет по-соседству, и она не жена — разве жену так называют? Она — любовница, с которой Паша расстался. И теперь он больше не зайдёт. Поймала себя на мысли, что я, взрослая женщина, мать двоих детей, злюсь на какую-то неизвестную мне девушку – за то, что с ней, возможно, расстались.

Как у него жизнь сложилась, у Пашки? На пальце кольца нет, это я сразу заметила. Но и на холостяка не похож. Не так они выглядят, холостяки. Что-то домашнее в нем проскальзывает. За дорогим чёрным пальто, часами на крепком запястье. Много ли рассмотришь зимой? Шарф кашемировый — небрежно. Никогда не завязан — наброшен поверх пальто. И глаза оттеняет красиво. Значит, для этой самой красоты и носит. Он всегда знал, что красивый. И как он на женщин и девушек действует, тоже знал. 

И вроде не специально, но если вдруг застанет кого врасплох — молодую учительницу, или какую девчонку, поймёт вдруг, что она попалась случайно в эти сети его обаяния, сразу пристально смотрит и улыбается во все свои тридцать два белющих зуба. 

Обормот. Я не попадалась ни разу. Робкая была в школе. Не подходила к нему близко, страшно было. Да и особо общаться нам не о чем — интересов общих нет.

Какие у меня в школе были интересы? Читала романы про приключения и красивую любовь. Иногда и под партой, во время уроков. Вздыхала только и завидовала. Где-то у кого-то бывает и красиво. Может, у кого из одноклассников красиво сложилось. 

У меня вот всё обычно.

С Петром вот как вышло? У друзей познакомились. Пьяненькие уже слегка. Веселые. А он, Петя, всё не мог моё имя запомнить. И не сдавался, не называл, как другие – Алей. Всё норовил Алевтиной назвать или Авелиной. А я поправляла, что Алевина я. Так по паспорту, так мама назвала. Да и имя такое есть — ничего необычного. Люди путаются, часто случается.

Закрытие в восемь. Всё проверила, прибралась. Униформу сняла, оделась в своё. Вышла. Закрыла дверь. Проверила несколько раз — такой у меня пунктик. Ребёнка уже бабушка забрала. Сашку из садика, а Лешка со школы сам до дома дошёл. Бегает сам. Поначалу встречали, и если я выходная, я хожу встречать. Но он недавно заявил, что не надо. Многие сами ходят и он не хочет, чтоб его мама за ручку вела.

Район у нас тихий. Из школы до дороги — через небольшую рощицу. Светофор только один. Но как я из-за этого светофора переживаю! И за ключи тоже. Уже и с соседкой договорилась, чтоб смс мне писала, как мой Лешка до дома дойдёт и в квартиру дверь откроет.

Ещё в магазин надо. Что они там едят? Дома продуктов никаких… Опять мама моя возмущаться будет.

Зашла в продуктовый супермаркет. Зависла у полки с молоком. Дети подсели на молочные коктейли домашние. Те, что у нас в кондитерской я делаю, им не нравятся. А те что дома — любят, не оттащишь за уши. 

Взяла сразу побольше. Начала к срокам годности приглядываться. Краем глаза йогурт заметила, ряженку. Если Пашка один живет, он сам себе вот также молоко в пакетах покупает? Хлеб, масло, йогурты? Или он вообще дома не ест? Странно бы было его здесь увидеть — рядом с прилавками с затоптанным скользким полом. Снег на улице мокрый. Метёт. А здесь тепло — тает всё.

Заметила, что пакет с молоком у меня в руках капает. Упаковка повредилась. Руки вот все теперь мокрые. Развернулась неловко и столкнулась с каким-то мужчиной. Грузный, высокий, в ярком шарфе с принтом. В руках бутылка коньяка и какие-то закуски с шоколадками. Были в руках. Потому что сейчас они все на полу. Как и бутылка. Выскользнула и на грязный пол. И всё в дребезги. Я смотрела на капли на коричневом стекле. Почему же белые? 

Молоко моё от столкновения взорвалось. Пакет лопнул, и всё вытекло на мужчину и на пол. На шубу мою мокрую тоже попало. Я неловко начала отряхиваться, отставив корзину. Как же так? Так неудобно. Надо извиниться. Чья вина, что разбилась бутылка? Не с полки ведь упала, а вылетела из рук!

— Ты совсем ничего не видишь, коза тупая?! Сюда смотри! На меня смотри! 

А мужик-то хорошо пьяный. За добавкой пришёл? Шоколадки, закуска… К женщине, может, спешил, под пьяное дело? И тут я…

— Совсем мозгов нет, клуша? Кто возмещать будет? Облила меня какой-то дрянью! Вытирай теперь! Платить будешь! — и он замахнулся. Одной рукой схватил меня за рукав, вторую занёс над головой мне.

В своём ли уме он? В супермаркете! Здесь камеры, охрана! Из-за какого-то пакета! «Про камеры и охранника-деда будешь травматологу рассказывать» — подумала, зажмурившись. Бежать бы надо, «на помощь» кричать, вырываться. В торговле работая, на многое насмотрелась, а всё равно только сжаться в комочек и могу. Всего с меня и толку.

Как-будто что-то по шапке проехало, но вскользь, поверху. И шапку эту мою смешную, пушистую, с меня на грязный пол сбило. Я отшатнулась, взявшись рукой за полку. А мужчину, который на меня замахнулся, кто-то, заломив за спину руку ему, оттащил. И охрана подоспела. И тот самый дед, и парни помоложе. Смотреть сил нет. Сразу испарились все. Отошла потихоньку в сторону. Подобрала свою шапку. И вдруг над ухом, совсем рядом.

— По роже бы ему... Но всё-таки общественное место. Вы как, женщина? — услышала знакомый голос, и первая мысль — лучше б мне здесь провалиться на месте, чем вот так с ним встретиться…

————

Приветствую, дорогие! Спасибо, что заглянули в мою новую книжку! Вместо короткой новогодней истории написан полноценный женский роман. Приглашаю читать сейчас — улучшить настроение!

В таких внезапных встречах всегда есть толика чуда. А для чудес самое правильное время — всегда, когда больше всего нужно :)))

Буду согревать, как умею! Историю обещаю сладкую. Может, немного смешную, может — местами немного грустную. Как пойдёт. 

Рада видеть всех у себя! Пишу для вас!

— Вы как, женщина? — и подходит, чтобы помочь мне. Зачем мне помогать? Всё со мной в порядке. Только хотела сказать, что в порядке всё, как Павел Птолемеев меня к себе разворачивает и заглядывает в лицо.

— Мороженка?

Узнал… Вообще-то, Алевина Морозова я. В девичестве. В школе называли Мороженкой, но далеко не все. Когда дразнились — отмороженной обзывали. Но не потому-что я оторва какая. А, скорее, потому что «морозилась». Не соображала быстро, что к чему. Тормознутая, вроде как. 

— Птолемеев, — кое-как выдавила из себя. — Здравствуй!

— Так ты? Не обознался?! — Пашка радостно схватил меня за плечи и слегка встряхнул. — Вот это встреча! Привет, Морозова!

— Я теперь Терешникова, — поправила я, слегка отступая, тем самым вырывая себя из его рук. — Действительно, вот так встреча…

Мужчина, пытавшийся на меня напасть, всё ещё возмущался, кричал и вырывался. 

— Пойдём-ка отсюда, — предложил Пашка, подхватывая меня под руку и потащил на выход.

— А продукты? — я схватилась за корзину. — Тележка твоя? 

Рядом стояла бесхозная тележка. В ней в пластиковых контейнерах какой-то суп и салаты.

— Куплю в другом месте, — отмахнулся Павел. — Тут сейчас с этим мужиком будут разбираться. Если не выгонят сразу, а полицию вызовут, так ещё свидетелями придётся быть.

— А если выгонят, а он меня на улице подкараулит? Я боюсь теперь! — честно призналась я.

— Я тебя провожу, Мороженка. Подвезу, куда надо.

— Я не Мороженка давно, — сказала я, немного обижаясь. Да только больше смотрела на мужика-буяна, чем на Пташку.

— Извини, Алевина, но к Терешниковой ещё привыкнуть надо.

— Как ты сказал? — я обернулась. И попала в сети. Все школьные годы говорила себе, что нельзя к нему подходить близко. А теперь сама же оказалась рядом. Позволила заглянуть себе в глаза и совсем пропала. 

— Алевина, — Пашка дотронулся до моих недавно окрашенных волос. — Терешникова для меня непривычная фамилия. Я тебя помню как Мороженку. Подходит тебе.

— Почему это? — опять спросила я, соображая, что Паша не исковеркал моё имя. Ещё и помнит меня. Пусть и как Мороженку. Я вообще долго сомневалась, что Павел Птолемеев знает о моем существовании.

— Ты всегда любила сладкое. Как сейчас – не знаю, — он заглянул в мою корзину. – Вроде пирожных нет.

— Я в кондитерской работаю, — рассмеялась я. 

Зачем он трогал мои волосы?

Тем временем мужика-буяна выпроводили на улицу.

— Паша, давай здесь закупимся и вместе выйдем, — прошептала я, смотря на ходящую туда-сюда входную дверь. — Зачем куда-то ещё сейчас ехать? Мужчину того просто выставили вон.

— Решили не связываться, — резюмировал Пашка. — Ну давай закупимся здесь.

— А у тебя жена, что же, не готовит? — спросила я, поглядывая на пластиковые контейнеры с готовой едой и сама не зная, откуда набралась смелости. Эта моя новая фамилия – Терешникова, меня как-будто защищает. Муж вот ни от чего защитить не смог, а другая фамилия вроде как означает, что и у меня сложилась какая-никакая личная жизнь.

— Никогда не готовила, — запросто ответил Пашка, а у меня екнуло сердечко. Кольца ведь на пальце нет. Сама не знаю, на что надеялась.

— Ты здесь проездом или живешь? — спросила я быстрее, чтобы уйти от разговора о жене.

— В каком смысле проездом? — не понял Птолемеев.

— По делам? В районе нашем?

— Да нет. Не так чтобы давно переехал. Квартиру, в которой с Леной, это жена моя, — уточнил он, — жили, оставил ей. Сам снял недавно, как сразу хотел, поближе к работе. Не знаю пока, покупать или нет.

Я рассеянно кивала, ничего не понимая. Жена есть, а он снимает квартиру. Зачем? Вспомнила про «сладкую девочку». Да разве бы Пашка так запросто мне про всё это вот так рассказывал?

Закупились продуктами. Я почти не глядя побросала в корзинку творог, йогурты и злосчастные новые пакеты с молоком. Пошли на кассу, расплатились. Там передо мной извинился находившийся в зале администратор. Я поблагодарила охрану, сообразив, что Паше всё ещё спасибо не сказала. А ведь это он первый бросился оттаскивать от меня того мужика. И оттащил.

На улице дошли до его машины. Тойота камри, новая наверное, ухоженная. Мой Пётр ездил на убитой уже через сколько рук прошедшей Дэу Нексие, а гордился нашей машиной страшно. Осталась у него эта Дэу — мне ни к чему, мне везде рядом: и в школу к Лешке, и в садик к Сашке, и на работу. Все в пешей доступности. Мама тоже через дом живет.

Паша открыл багажник, поставил внутрь пакеты. А я засмотрелась на улицу, пролетающим снег, прохожих. И очень зря. Потому что за спиной услышала:

— Вот ты где, клуша! А где этот твой…

— Меня ищешь? — Пашка обошёл машину. — Считай, нашёл. Что дальше?

Драться будут?! Мама-дорогая, люди-добрые, зачем? На пустом месте! Может, штраф какой мужик заплатил? За разбитый коньяк…

И тут что-то втемяшилось мне в мою головушку глупую! Я же не какая-то дамочка, которую надо спасать. Скоро пятнадцать лет как в торговле! Что я, пьяных мужиков не видела!

— А ну-ка! — разоралась на него, как будто базарная баба, — что зенки вылупил! Иди куда шёл! — и пошла на него махать руками.

— Изыди, ведьма! — прорычал мужик, толкнув меня. Вот этого я не ожидала. Крутанулась на скользком мокром тротуаре, да и полетела в столб. Птолемеев меня, как мог бы сделать герой какого-нибудь зачитываемого мною до дыр романа, не поймал. Да и ловить не стал. Я успела увидеть, до встречи моего глаза с фонарным столбом, что Пашка уже бьет того пьяного хулигана. И что какие-то прохожие, другие мужики, Павлу помогают.

Вот он всегда такой и во всём. Только бросился женщину спасать, и сразу другие подтянулись. А не он — прошли бы, может, мимо. А может и не прошли бы. Надо больше мне верить в людей. 

Всё это я обдумывала, сидя под столбом и держась за глаз. Пьянице, который из-за меня коньяк разлил, так хорошо наподдали, что он уже уковылял дворами. Опять не стали полицию вызывать. Первым ко мне подошёл неизвестный мужчина. Помог встать, отряхнул. Подвёл к Птолемееву. Будто я его дама.

— Как же так, Мороженка? — Паша потянулся к моему лицу, но притрагиваться не решился.

— Встретилась с столбом нечаянно, — пошутила я, и сразу охнула, сама сунувшись пальцами к коже под глазом. — Очень плохо?

— Хорошего мало, — покачал головой Паша. — Муж твой будет ругаться.

— Не будет, — ответила я машинально. А потом поняла, что признаваться, что в разводе, я не готова. Рухнет мой хлипкий щит, спасающий меня от этого мужчины. Хоть и щит выдуманный. — На вахте он. Дома нет. 

— Так это ты себе одной столько накупила? — удивился Паша. Что он, смотрел, что я там беру? Я вот тоже не поняла, зачем ему суп с салатами, если он в этой квартире с любовницей встречается? Разве не коньяк с шоколадом надо покупать, как тот, драчливый? Из-за которого у меня теперь глаз подбит.

— Дети дома, — ответила я. А что мне скрывать? Мы с Пашей одноклассники. Семнадцать лет не виделись. Он женат, я замужем была, пусть сейчас в разводе. Дети не малыши уже. Жизнь устоявшаяся. Мы взрослые люди. — Двое детей у меня. Сидят с бабушкой.

— И кто – мальчики, девочки? — интересуется Пашка, улыбаясь. А я, как дура малолетняя, уставилась на его губы. Что он там спрашивал-то… 

— Мальчик с девочкой. Лешка и Сашка.

— Сколько лет?

— Пять и семь, — да что происходит? Сердце расшалилось. Быстро-быстро бьется. Я в этой шубе под мокрым снегом вспотела вся. А глаз подбитый болит, плакать хочется. Но не от обиды. Этот случай меня с Пашкой свёл. И вроде как мы уже и что-то пережили вместе. И первое общее воспоминание у нас теперь есть. Тетя Алевина, сколько вешать в граммах? Тебе твоей же лапши на собственные уши…

— У меня тоже есть сын. Колька, пять лет, как твоей Саше, — улыбнулся самый красивый мужчина на земле. У него и сын есть. Жена, сын, квартира для любовницы, которая любит мандариновый раф. А он стоит тут посреди улицы, смотрит на меня. И заметает нас обоих мокрым снегом. А я плавлюсь вся, глаза тающим крошевом залепило, моргать больно, и всё равно не вижу никого кроме Пашки. А он возьми и спроси:

— Мороженка, поехали ко мне?

— Алевина Морозова, ты меня слышишь? — и голос такой насмешливый. Слегка. У него всегда так — насмехается, но не обидно. Умеют так некоторые. Или я ему сразу все прощаю.

— К тебе? — кое-как выдавила. Так ведь по мне понятно, что хоть прямо сейчас, из этого сугроба хватай меня и забирай! 

— Да, Алевина, ко мне. Поехали?

Куплю, люблю, полетели… Да тут другое. Просто все и обыденно. “Ко мне поехали” — я тебя, Паша, может, всю жизнь люблю… Вот дура! И вспомнила-то про Павла Пташку своего, только когда он в кондитерскую нашу зашел. И, конечно, тут и потянулись и в один клубочек наматываться принялись все мысли мои, мечты да воспоминания. Паша-Паша… Ты найди такой предлог, чтобы я смогла согласиться. Хоть я и согласна на все, когда ты рядом и так смотришь, а все-таки я женщина робкая, и мне нужен предлог. Сними с меня, с нерешительной такой, ответственность.

— У меня дома аптечка есть. Приведем тебя в порядок, — и уже подводит меня к машине, и дверь к пассажирскому месту открыл. — Садись, Мороженка. Ехать недалеко. 

— Так у меня же… — начала я нерешительно протестовать, а Паша меня уже усаживает. Хорошо, шуба на мне — Птолемеев меня чуть не обнимает. Что ж ему надо от меня? Сладкая его мандаринка сегодня занята?

— Я тебя потом отвезу домой, не переживай! — Павел усадил меня в машину и закрыл дверь.

%%%

В салоне хорошо у него, приятно. На полу и сиденьях ничего не валяется. Пахнет вкусно. Документы какие-то на заднем сидении только лежат, если правильно разглядела, пока залазила.

— Так куда ехать? — спохватываюсь я. Павел рассказывает, куда. Знаю, где. Дом этот знаю. Хорошие там квартиры. Ну да может себе позволить… Молчим… Про что спросить? Про сына Кольку? Неудобно все же. Сижу тут. Вечер поздний, еду к чужому мужчине — ни стыда, ни совести. Аптека у того же магазина, из которого мы вышли — за углом.

— Паш…

— М-м? — на дорогу смотрит, задумался. А я вспотела вся. На улице тепло. И в салоне тепло. Надо вот мне эту шубу с утра цеплять? Взяла бы куртку… Собираешься вечно же впопыхах… Завтраком всех накорми, одень, сама себя в порядок приведи. Когда уже дверь открыта — схватишь, что под руки придется, в чем вчера ходила, ноги в сапоги всунешь и бежишь. Опоздать нельзя — да и не привыкла я опаздывать. Ответственная.

Пока я соображала, что сказать, уже приехали. Пашка свои продукты из багажника достал, мой пакет оставил. Обещал же подвезти меня потом, после… После чего? И что я как маленькая? Все же прозрачно, понятно. И я вот согласилась и иду. А у самой руки-ноги трясутся.

— Паш… мне надо домой позвонить.

— Так звони, я тебе разве запрещаю? — опять смеется. В лифт зашли. Я кое-как телефон из кармана шубы вытащила. Вот и девять давно, пошел десятый час. Мама звонила — это когда? Драка когда приключилась, должно быть, вот я и не расслышала. 

Перезвонила ей. Объяснила, что задержусь. С подозрением мама меня выслушала. Но хоть в том мне повезло, что отчет у меня мама за все мои действия не спрашивает. В мои дела и личную жизнь не вмешивается. Вот и с Петром… Не понравился ведь он ей. Но сказала — пусть. Совет да любовь. Мне уж было двадцать шесть лет. Припозднилась. Замуж надо, детей, маме внуков — куда меня это привело? В кондитерскую продавщицей. Подумала про детей, просить дать трубку Лешке не стала. Услышу сынишку, пойму, что дура я набитая и побегу домой галопом.

— Все хорошо? — спрашивает меня Паша, открывая входную дверь. Я киваю. Зашли в его квартиру. Павел включил свет. В прихожей у него подсветка такая интимная. Приглушенно все и маняще. И квартира красивая. Хоть и пустая практически: кроме обувницы, вешалки и зеркала у входа ничего.

Свои хоромы вспомнила — у меня там одних детских ботинок на полу сколько, хоть и составляю все. По две пары на сынулю и дочулю — чтоб чередовать. Одни потеплее, другие полегче, но с водонепроницаемой мембраной… Собирай не собирай — все равно запинаешься. А вещей — курточки, пальтишки, комбинезоны…

— Мороженка?

— А? Что, задумалась я? — лепечу неловко, устраиваясь в уголке. Надо же еще разуться. Шубу свою стянуть с себя. А Павел уже обувь, верхнюю одежду снял, прошел дальше и ждет меня.

На нем джинсы темные, тонкий кардиган. И опять под цвет глаз подходящий. Сидит хорошо по фигуре и смотрится приятно. Редко такие вещи мужчинам идут — нужно красивое тело, вот как у Паши.

— Раздевайся, проходи. Я за аптечкой. И кофе тебе сварю? — посмотрел на меня внимательно. — Будешь карамельный латте?

— А ты где мне такой сейчас достанешь? — вдруг рассмеялась я. И голос откуда-то появился.

— Приготовлю, — пожал плечами. — Но сначала аптечку достану.

Ушел куда-то в ванную. Вот придумал же с аптечкой этой! Павел всегда такой был, соображать умел быстро. Из тех людей, про которых в анекдоте говорится — если выучили только про блоху, про блоху и расскажут, и не важно, что спросили про рыбу, у которой очень кстати никаких блох нет.

Разулась, придумала, куда свои сапоги, с которых снег вовсю начал стаивать, пристроить. Начала раздеваться. А ведь и одета во что попало. В свитер с удобными брюками. Стыдоба да и только! На работе униформа у нас — цвета бежевого с шоколадным. С темно-малиновыми козырьком и фартуком. Красивая. Только и остается думать, чтоб руки в порядке были, ногти аккуратные. Макияж тут уж по настроению. Как же свезло мне, что настроение сегодня с утра было. А, может, и не свезло. Снег мокрый, тушь наверняка не сдюжила. Вот уж я наверное красавица! 

Повернулась к зеркалу, да про макияж сразу забыла — мне ж работать еще завтра, а тут судя по всему, расцветает ярким цветом под глазом моим хороший фингал!

Птолемеев вернулся. Открыл аптечку, повернул меня к свету. Опять руки его у меня на плечах. Ладони большие, теплые. И хватка крепкая. Вот кто наверное никогда женщин тискать не стеснялся. Вспомнила Петра некстати. Что все лезут мысли о муже бывшем — не с кем сравнить больше? Он все осторожничал, присматривался — разрешат ему или нет? Решительности в бывшем муже мало. Если б не алкоголь, да друзья не свели — так бы может и не сложилось у нас ничего. Лешка хоть в меня больше — одна радость. Если то радость. Я ведь тоже человек нерешительный. 

“С кого пример будет брать — таким и вырастет” — промелькнуло в мыслях. А с кого ему пример брать?

— Ой! — ойкнула, не сдержалась. Паша мне уже мои ссадины обрабатывал.

— Не должно щипать, — удивился. А что удивляться — кожу-то саднит все равно!

— Ты, Мороженка, нежная, оказывается! — опять смеется. Антисептик закрыл — завинтил крышечку, вату собрал. И тащит меня за руку, под локоть. — Пошли на кухню.

И я иду. А под его пальцами кожа огнем горит.

На кухне Паша готовит мне мой карамельный латте.
 

(Для всех, кто считает, что латте выглядит не так — объяснение в следующей главе))

— У тебя и кофемашина здесь? — удивляюсь. Павел Птолемеев мне спокойно объясняет. Довольный — видимо, это приобретение его радует.

— Знаешь, всегда хотел. И вот — коллеги на работе подарили!

— Да ты что?! — искренне удивилась я, присаживаясь за стол. А потом вдруг спохватилась. Поднялась, и, пока Павел варил кофе, составила продукты, что он купил, в холодильник. Павел за мной молча проследил, улыбаясь.

— Мороженка, ты хозяйственная. Тебе сиропа побольше, или так — для запаха?

— Мне можно без сиропа, — отмахнулась я. — Мне сладостей хватает на работе!

— Вы их что там, хомячите по-тихому? — опять смеется.

— Да нет! — и вот я тоже уже опять смеюсь. Пока Паша не приближается, я могу разговаривать, шутить, дышать. Вести себя как нормальный человек. — Да насмотришься, коробки все пока примешь, товар разложишь, за весь день нафасуешься! Запах опять же! — жалуюсь я. Хотя в кондитерской мне больше нравится работать, чем в гипермаркете. Когда срочно работу искала — как-то пришлось. А там, конечно, коллектив зубастый. На словах. А на деле — терпилы все — опять же, одним словом.

Пашка, тем временем, приготовил эспрессо, нагрел и взбил молоко в капучинаторе, а потом просто осторожно налил взбитое в пену молоко в кофе по краю чашки. С высокими стеклянными стаканами и слоями в напитке он заморачиваться не стал. Ну что ж — итальянцы, например, так и пьют латте — в керамических чашках, как обычный кофе с молоком. Caffellatte. “Латте” переводится как “молоко”.

— А что ты, Паша? Расскажи хоть про себя! А то все обо мне да обо мне! — опять пытаюсь из себя нормальную строить. Как будто ситуация располагает. Только вот мы не в кафе, не на улице, а дома у него…

Пашу долго просить не надо. На то он и балабол. И — нужно отдать ему должное — разряжать обстановку и успокаивать своим поведением и словами он умеет. Я здесь из-за него. Потому что он сказал с ним ехать. Разве ему откажешь?

Он — начальник, ну кто бы сомневался? Не генеральный, коммерческий. Коллектив, наверное, на него молится. Почему я так думаю? А шут его знает! Паша мне за пол часа обо всех своих сотрудниках рассказал. И обо всех без злости. Даже про тех, кого ругал и на кого злился. Умеет же человек! Уверена, что на работе его любят. У Петра моего все вокруг виноваты во всем и сразу — кроме, естественно, самого него. И начальник дурак, и зарплату задерживают, и государство плохое… Опять сравниваю! Что за сущность моя дурацкая! Как будто все в жизни от твоего мужика зависит! Видела же, за кого выхожу!

А, может, вдохновляла плохо? Сейчас же из всех книжек для женщин и статей в журналах кричат на все лады, что мужчину надо вдохновлять! Я, наверное, плохая вдохновительница, если мы так жили…

— Ну и как ты оказалась в кондитерской? — внезапно спросил Паша.

Как-как? Так вот получилось.

— А что такого в этой работе? — вдруг обиделась я. — Меня все устраивает.

Конечно, меня, женщину с двумя детьми, которые то болеют, то еще чего, устраивает. Не мечтала, конечно, не думала, что это пик моей карьеры. Паша быстро этот разговор свернул. Умеет он. Чувствует, что не надо меня в лоб вот так спрашивать.

— Латте вкусный, — похвалила я кофе. Обошлись без карамели. — Ты же, наверное, поужинать хотел? — спросила, поднимаясь из-за стола и убирая чашку.

— А ты со мной поужинаешь? — Паша тоже поднялся и встал за моей спиной.

— Нет, я… — я попыталась выскользнуть, вывернуться, но он не дал. 

— Вообще я голодный, ты сама видишь, Мороженка, — и смотрит пристально, я ж теперь к нему лицом. Руками за столешницу схватилась, сжалась вся. А Паша много выше меня, так и встал ещё ближе, коленом уперевшись в моё бедро. От этого касания у меня жар пошел по всему телу, а руки, наоборот, вспотели и похолодели сразу, и по спине холодком схватило. Пальцами ещё сильнее в край столешницы вцепилась, отодвинуться попробовала — а отодвигаться ведь некуда!

— Ты сквозь столешницу всё равно не просочишься, Мороженка, как ни пытайся, — Паша отцепил мои руки, подержал в своих ладонях мои занемевшие пальцы.

— Я же… — опять начала я что-то мямлить. — Ты же… — и вдруг собралась. — Ты же женат, Птолемеев!

Он отстранился. Улыбнулся так нехорошо, больше одним уголком губ, хищно. Куда-то ушел. Вернулся не сразу. В руках он держал черный кожаный бумажник.

— В куртке оставил, — начал он, — не вспомнил сразу, что сегодня с собой брал, искал в квартире. Сейчас наличка редко нужна, но сегодня должен был как раз с людьми расплатиться, да встреча сорвалась. — Он покрутил перед моим носом этим самым бумажником и открыл его. А у меня в голове пронесся целый табун мыслей.

— При чём тут наличка? — осторожно спросила я.

— Так сейчас же всё в телефоне, уже не помню, когда в последний раз деньгами расплачивался, — как-то совсем некстати рассмеялся Пашка. — Права у меня под козырьком в машине, ключи в кармане, поэтому бумажник не ношу.

Какое мне вообще дело, носит он бумажник или нет? Что он хочет сделать? Предложить мне денег? Он? Я вообще не верю, что есть женщина, которая сможет ему отказать. Если у неё есть глаза — она отказать не сможет. Или Птолемеев так развлекается? Узнал, где и кем я работаю, а теперь издевается надо мной? Он хочет мне предложить… 

Додумать, к счастью, не успела. Из бумажника Павел выудил и покрутил в своих пальцах обручальное золотое кольцо.

— Да, Мороженка, я женат, — я даже не поняла, обреченно, с грустью или с вызовом он взглянул на меня, или опять хищно. —  И ты тоже замужем. Что теперь, Мороженка, у нас с тобой  — 1-1?

Вот кто есть дуры женщины, так это я первая! Это надо ж было напридумывать себе, да с разгона за пару секунд, что Павел Птолемеев мне хочет денег предложить за совместную ночь! Ой, дура я! А он, значит, искал своё кольцо… Так ведь он сразу сказал про жену. И про отдельную квартиру сразу сказал. И “поехали ко мне” на ночь-то глядя. А я теперь ломаюсь стою.

Надевать кольцо Паша не стал. Посмотрел на него, покрутил, заткнул обратно в бумажник и бросил тот на столешницу за мою спину.

— Ну так что, Мороженка, теперь скажешь? Я от тебя не скрывал.

Он опять встал близко. Как в прошлый раз — ближе, чем приличие бы позволяло. Но я в этот раз успела выскользнуть и из кухни сразу в прихожую — к двери.

— Это ты куда сорвалась так резво? — Птолемеев меня поймал. Не ожидала, что ловить будет, что схватит и к стеночке прижмёт.

— Морозова, я не отпущу.

Руки его у меня на плечах. Мне как зайцу, страшно. Сердечко в пляс пустилось и, наверное, выскочит. И пусть не отпускает. На моем месте ни одна б не устояла — это я так оправдываю себя. А сама чувствую, что у меня слезы проступают. И непонятно мне — от чего? Вроде и не от обиды. Обижать меня Пашка не обижал. На жизнь, я, может, обиженная? 

Не я, так другая. Такая мысль в голове вертится. Та сладкая девочка, для которой три вечера он покупал кофе — не жена никак. Так почему бы и не я вместо неё? Всё равно этот кобель жене изменяет, ну и пусть изменяет со мной! Разницы для его семьи никакой — одна в постели или другая, а я хотя бы побуду с ним.

— Паша… — ноги не слушаются, а этот изверг выше ешё намного. Руки тяну к нему, пальцы чтобы запустить в его волосы. Обнимаю за шею. Он поддаётся, наклоняется ко мне, носом утыкается мне в мою шею, забираясь под воротник. Потом выше, и уже не носом трется, а целует. Чувствую, как защипывает кожу губами. И жадно так, подбираясь ближе к кромке волос.

— Не отпущу никуда, — обнимает, прижимая к себе, а сам уже губами схватил меня за ухо. Так нежно, что я если б смогла бы, взвыла. Или в обморок грохнулась. 

И я и грохнулась. Только не в обморок. А кулем упала на пол. Вот как стояла, так по стеночке вниз и скатилась, стоило только Паше на секунду руку с меня убрать.

— С тобой что, Мороженка? — он испугался, кажется, присел рядом. А я глаза поднимаю, а у самой сердце ухает, и говорить страшно. Так и не узнаю, как быть с мужиком, от одного вида которого дрожат колени, от которого ты бы детей рожала, потому что тебе мать природа велит заполучить эти прекрасные гены. Который тебе всегда нравился, с первого взгляда, с первой встречи. А тут вдруг совесть или дурость. И говоришь ты ему, смотря в красивые его глазки:

— Я так не могу, Паша.

Он на меня какое-то время молча смотрит. Потом поднимается и бросает:

— Сиди здесь, — и уходит обратно на кухню.

А я и посижу. Всё равно двигаться не могу. Смелости не хватает. Зима на дворе, не лето — быстро в двери выскочить, пока он там на кухне ходит, не выйдет. Пока сапоги обуешь, пока шубу наденешь. Застукает за попыткой бегства. 

Действительно, только собиралась подняться, вернулся. Сел опять со мной рядом — напротив. Подал стакан водички. Перед этим сам половину выпил. Я схватилась было за стакан, поняла, что у меня ещё и руки дрожат. Стыдоба какая!

Тогда Паша сам меня напоил водичкой, как маленькую, стакан отставил, моё лицо в свои руки взял. Опять он! Ладони горячие, и я ничего с собой сделать не могу, тянусь  к нему, так хочется поласкаться. Как кошке бродячей — поластиться. Вдруг в последний раз?

— Не можешь, значит… Дети дома с бабушкой, муж на вахте, — Пашка опять внимательно на меня взглянул. — Не надо было тебя сюда привозить.

О чём он хоть думает, когда так смотрит? Пожалел, что привёз меня? Ну вот я такая глупая и нерешительная оказалась. Пусть какая-нибудь другая женщина Пашкину семью рушит. Не смогу себе простить, если это буду я. В том числе я. Хоть последней, хоть предпоследней в списке. Хоть затеряюсь где-нибудь в этой веренице.

— Отвезу тебя домой, — он внезапно наклонил к себе мою голову и крепко поцеловал меня в макушку. А потом в лоб. Мы какое-то время так и сидели, и я чувствовала его губы у себя на коже и его руки на своих плечах. И никакой трикотаж меня не спасал, так горело тело. Я в эту минуту подумала, что и очень счастлива, и очень несчастна одновременно. 

Счастлива оттого, что, оказывается, я, тридцатичетырехлетняя уставшая женщина, могу так ярко кого-то хотеть и что-то чувствовать, и что есть в природе мужчины, которые такое чувство вызывают. А несчастна, потому что гложет меня досада за глупость, несмелость, стыд. За совесть, которая и не совесть, а мой страх. Как ни крути — Паша быстро найдет другую. А из-за моего отказа к жене не вернется. Никому я лучше не сделала. А все же поднялась, кое-как ноги в сапоги засунула, взялась за шубу.

— Паша, ты не провожай меня. Я тут совсем недалеко живу. Дворами будет меньше пяти минут.

— Ночью побежишь дворами? — удивляется он, а сам уже надевает куртку.

— Да не ходи со мной, — уговариваю я, шубные крючки ища непослушными пальцами, — какая ночь? Одиннадцать, народ ещё во всю гуляет.

Дети мои, конечно, спят уже. А мне завтра на работу. Ещё надо встать пораньше, художество это под глазом как-то замазать…

— А свои продукты забирать не будешь? Они у меня в багажнике, — напоминает мне Пашка.

— Так… Открой мне машину, как я выйду, а потом сразу закрой. Наверняка ты это можешь с телефона сделать? — предлагаю ему. Видела, что пользуются люди таким приложением — удобно очень.

— Хватит уже выдумывать. Обещал подвезти домой, подвезу, — Павел взял ключи и вытолкал меня за дверь.

Сегодня вам от меня большая глава ))

На улице я уже не сопротивлялась. Не хотела, чтоб он опять уговаривал меня, силком садил в машину. Отвезет так отвезет. Только непонятно, как вести себя? Опять изображать случайно встретившихся одноклассников? Или уж теперь молчать?

Но Паша Птолемеев не умеет молчать.

— В какой хоть кондитерской работаешь, Морозова?

Терешниковой он меня, судя по всему, называть никогда не будет.

— Да вот здесь недалеко, за углом же, — и я сказала ему и название, и адрес.

— Так я заходил к вам, — удивляется Пашка. — И что, ни разу не застал тебя?

Три раза застал. А так как я последние пять дней работаю без сменщицы, не по обычному графику два через два, а каждый день — с восьми до восьми, то не застать меня у Пашки не было шансов. Такой график, конечно, всякому трудовому законодательству противоречит, но очень уж мне деньги нужны перед новым годом, да и сменщица заболела. Вот и сошлось…

— Завтра тоже выйдешь?

— Да, — кивнула я. — И, спасибо тебе, Паша. 

— За что? — удивляется он.

— Так ты меня в магазине от того пьяного покупателя, получается, спас, — робко рассмеялась я.

— А от фонарного столба не смог, — в ответ невесело улыбнулся мой сегодняшний герой. — Ты зачем вообще попёрла на мужика того, Морозова?

— Да разозлил он меня, — просто ответила я. — Привязался из-за чего-то. Кто ему виноват, что он ни тележку, ни корзинку не взял? Ходят вот, создают на пустом месте опасные ситуации.

— Ты так и не рассказала, почему в кондитерской работаешь? — напомнил Паша.

— Почему тебя это так удивляет, Птолемеев? — спросила я. — Не помню, чтобы в школе была отличницей, и все мне прочили блестящее будущее.

— Да я так… — как будто извинился он. А я как-то успокоилась. Не сложилось с Пашей на одну ночь и не сложилось. Может быть — и хорошо. Получись что сейчас — как бы я жила дальше, одна, без него? Всю жизнь бы потом вспоминала? Кусала локти, плакала…

Он или с женой помирится, если они в ссоре, или нагуляется. Или какую-нибудь фифу под стать себе найдет. А я случайно подвернулась, через столько лет встретилась, влюблёнными глазами сразу себя с головой выдала. Тут и думать нечего, почему он меня к себе повёз. Спас, всё-таки, заслужил награду.

Вот так решив, что я легко ещё отделалась, я вкратце ему про себя и рассказала.

Что училась в техникуме, потом сразу работала в крупной оптовой фирме — он, может, знает. Паша название услышал и кивнул — что да, знает. С работой у меня спорилось, зарплата устраивала, меня рекомендовали на должность выше, и я тогда получила заочно высшее экономическое. Правда, в этой вышке толком и не учили ничему. Но я отходила и сдала все сессии, ничего не покупала. Но, так или иначе, с этими корочками меня уже смогли поставить начальником отдела.

А потом случился Пётр, двое детей подряд, декрет. А по выходу из декрета занятое давно место. Всяческие намеки. А маленькие дети то один, то второй, то оба разом болеют. И кому нужен начальник, который всё время с детьми на больничном? А за это время и коллектив сменился, и директор. В общем… Посмотрела на Пашку, всего рассказывать не хотелось. И что я жалуюсь ему на жизнь, тоже не хотелось, чтоб он подумал. 

— Дети, конечно, да… — вдруг поддержал он разговор в необычной теме. Не про мои рабочие мытарства, а про деток. — Когда Колян родился, я понял про себя, что с нервами у меня ни к черту. Он же всё время орал. Как ночь — он орать. То у него колики, то зубки, то ещё какая хрень. Ночью не спишь, таскаешь это орущее существо столбиком, а оно воет сиреной. Ещё так громко и в ухо тебе. И Лена в другое ухо тоже воет — Паша, что делать? Я уже и своей маме звонил, и её маме, и всем своим подругам. И плевать что ночью.

Я смотрела на него неверящими глазами. Он хоть настоящий? Может, хорошо я впечаталась в этот фонарный столб, и теперь это всё мерещится мне? И разговор этот тоже мерещится. Слуховые галлюцинации… А Паша воодушевленно продолжал:

 — Я всё, что от меня зависело, думал, сделал — контрактные роды Ленке, врача детского тоже платного — чтоб вообще никогда и ни за чем в госполиклинику не соваться. Психолога ей, Лене, чтоб послеродовой депрессии не было, курсы по уходу за дитём, все прибамбасы, модули, грелки, качалки, коконы — названия даже помню до сих пор. Ей самой, счастливой маме, — йогу, спа, фитнес, массажи. Няньку хотел, но бабушки взъелись — чтоб никого с дитём не было кроме самых близких. Но я после того, как два месяца ни черта не спал — послал всех подальше, и бабушек и прочих советчиц, и взял нам няньку, — он внезапно рассмеялся. — Изменилось разве только то, что уже не я один, а мы с ней вдвоём ночами не спали.

Двусмысленность этой фразы я не сразу поняла. А что жена, куда смотрела? И вообще, что с ней сейчас, с этой Леной? Паша про неё почти любовно вспоминает.

Психолога ей, фитнес, спа — и смотрит так, как будто намекает мне, мол — ну ты в курсе, что там вам после родов надо… 

Пётр после рождения Лёшки ещё держался. Как-то помогал. Потом всё чаще стал к стенке отворачиваться, бросал мне через плечо — я на работе устал, укладывай сама! Так и говорил, слово в слово. Может, и уставал. Это же я дома сидела, отдыхала с младенцем на руках. 

С рождением Сашки ещё хуже всё стало. Пётр работы менял, везде его не устраивало. А как дети в голосину начинали ночью плакать: одна маленькая начнёт, второй за компанию подхватит — так Пётр прямо в ночь уходил из дома. Говорил — таксовать. Только тех денег от его халтуры я почти не видела. 

Значит, бывают мужчины, которые с детьми помогают. Вот сидит живой пример. Успешный, красивый, ухоженный — и ничего, сидел ночами со своим ребенком. Ещё и всех на уши поставил, чтобы ему в этом помогали.

Не хочу даже думать про его Лену. Психологов ей, значит, оплатил, массажи, фитнесы. Чтоб фигуру восстанавливала? Что там после одного ребенка восстанавливать, если ещё молодая родила… Не понимают некоторые женщины, как им повезло…

Какие у меня мысли нехорошие в голове крутятся… Как будто этот замечательный мужчина, который сейчас сидит в машине, про сынишку своего рассказывает — это приз. И он этой Ленке неизвестной, а не мне достался! Повезло ей в жизни, а мне нет? Так это везение и счастье — встретить такого мужика? Или отхватить…

Так у меня все шансы были — мы одноклассники. Сколько лет тихонько вздыхала, а надо бы действовать. Чтобы разбил он мне сердце ещё в школе…

Чем та Лена лучше меня? Одного она с ним поля ягода? Тоже, может, успешная, красивая, хорошо образованная? А может — из какой-нибудь непростой семьи.

Так вроде у Пашки семья обычная. Отца его не знаю, не видела, а маму помню… Она, конечно, дама строгая. Кажется, преподавателем работала в педагогическом вузе. Вышколила Павла, манеры у него безупречные. Когда ему надо…

Или Лена та знает себе цену. Предложи мне муж спа-салоны и психологов, я бы отказалась, чтобы деньги лишний раз не тратить… Даже мышление у меня забитое, как у клуши. А попроси я у того же Петра себе денег на массаж или на фитнес-центр? Вот бы он посмеялся. Сказал бы — вон тебе турники во дворе! Или — зачем тебе это надо? Или — ты у меня и так красивая? Такого никогда не говорил. “Себя в порядок приведи” — как-то бросил в сердцах, после того, как знакомый его к нам в квартиру заглянул, а я с двумя маленькими детьми сидела. До красавицы в ту пору мне было далеко.

Сейчас домой зайду, сделаю себе чего-нибудь вкусного. Какой-нибудь простой десерт. Да того что-то тошно, что надо заесть сладким. 

Чего-нибудь простенького, вроде остались у меня в холодильнике фрукты, ягоды. Можно блинчиков быстренько испечь…

— Ты о чем загрустила, Морозова? Ты хоть со мной ещё? — Пашка потряс меня за плечо. С ним, конечно, заслушалась его голосом, задумалась, заблудилась в своих мыслях. Видно, что загрустила? Так ведь выйду сейчас из его машины и всё. Поговорили хорошо, как старые знакомые. Как друзья близкие или как случайные попутчики в поезде. Или как одноклассники, которые через семнадцать лет встретились. И вот я ему по верхам свою жизнь рассказала, а он мне.

Мы давно приехали, уже в моем дворе. Но сидим в салоне его машины, разговариваем. Тихо играет музыка в радио. Или что Паша там поставил. Радио вроде, я слышала иногда ведущего, удачно попали мы с Пашей с разговором своим на их музыкальную паузу.

— Засиделась. Пора домой! — я потянулась к ручке дверцы. — Рада была тебя видеть, Паша, поверь, не вру.

— И после того, как до меня скатались, тоже рада?

— Да, — я кивнула. — Всё равно рада.

И, наверное, опять я на него как-то неправильно посмотрела. Где мне скрыть свой восхищенный взгляд? Уже всё равно домой привёз меня. Лишь бы только фальшивых слов не говорить, что рядом живём, ещё встретимся. Теперь уж наверно Павел Птолемеев из чувства неловкости будет обходить нашу кондитерскую стороной.

Потянула побыстрее на себя ручку. Вышла из машины. Ещё же продукты свои забрать. Павел тоже выбрался, открыл багажник, вытащил пакет с продуктами и поставил на крышу тойоты, а сам подошёл ко мне.

— Ну что, Мороженка, будем прощаться?

— Получается да, Паша. Давай прощаться, — почти с вызовом сказала я, как бы отрубая его от себя. Сил уже нет на него смотреть. Той Лене повезло — понимает она или нет, повезло и всё. Пусть и с таким, какой он есть, с его любовницами и характером. А вот имеет она, эта Лена, право с ним быть, а я не имею.

— Вот честно скажу тебе, Мороженка, плевать я хотел на твоего мужа, — внезапно выдал Паша. — На него мне начхать. А на тебя, Алевина Морозова, нет. Если бы не твоя семья — муж и дети, я бы тебя сейчас не отпустил.

— Я в разводе, — сказала я, стоя там посреди двора, как громом пораженная. Не из-за его слов, конечно. Про то, что не отпустит, он и у себя в квартире говорил, прижимая меня к стенке. Поразилась я тому, что вслух это сказала. Что не стерпела и выпалила ему, что это я не из-за себя отказываюсь, а из-за него. Хотя и из-за себя тоже. Ведь моя жизнь уже не особо ровная, так ещё и с женатым связываться, и с таким, который меня навсегда сломает, если бросит. Я боюсь его, а последний хлипкий свой щит, враньё своё о замужестве, взяла и сбросила. 

Паша, не мигая почти, долго на меня смотрел.

— С этого момента, Мороженка, я тебя больше не слушаю, — и он на меня пошёл.

— В каком это смысле? — прошептала я, отступая.

— В том, что дура ты, Алевина Морозова, и всё, что ты сейчас скажешь, значения для меня иметь не будет, — он подошёл, сгребая меня в охапку.

— Как это не будет! Ты же женат, я не могу так! — попробовала выкрикнуть я, ноги скользили по утоптанному льду и снегу, а вот Паше это не мешало. Он подтащил меня к себе.

— От радио толку больше, можешь даже не стараться! — и он меня сразу поцеловал.

Дышать нечем, всю грудь сдавило. Сгрёб же, как медведь, и не помешала ни моя шуба, ни его куртка. Только плотнее из-за всех этих слоев между нами прижал меня к себе, обхватив спину руками, вдавил в себя. И поцеловал внезапно. А я же дура, правильно он сказал, я и отвыкла, что люди вот так целуются. Я и забыла как.

Надо, наверное, что-то делать, отвечать как-то. Как тут ответишь, когда всё за тебя сделали. Его губы на вкус как карамель и кофе.

Когда он меня немного отпустил, я быстро вдохнула, приоткрыв губы, и меня сразу поцеловали ещё раз. Настойчиво, требовательно и сладко. Я обмякла, повиснув в его руках, сопротивляться ни сил ни желания не было. 

— Ты живая, Мороженка? — толком и не отстранился, всё так же держит, дышит мне на кожу. Тепло, приятно, щекотно. Его губы почти у моего уха, щекой прижался к моей щеке, и обнимает крепко крепко. Задушит же.

— Задушишь, — шепчу, а двинуться не могу всё равно. Паша чуть-чуть отпускает, только чтоб мне на вдох хватило, смеётся беззвучно, заглядывая мне в лицо.

— Ну раз что-то шепчет, значит, живая.

Чего это он? Я опять кулем бесчувственным на нём повисла? Хоть бы отреагировала как. Красивый он такой. Глаза блестят. Одну руку с моей спины убирает, трогает моё лицо, губы, заправляет в шапку выбившиеся волосы.

— Смешная ты, Мороженка.

Он какой-то странный. И глаза блестят нехорошо. Пугает он меня. 

— Уже не помню, когда в последний раз на улице целовался, — и опять смеётся.

— А я не помню, когда целовалась, — простодушно выдохнула я, теряясь в манящих глазах. В приятных чертах лица. В бархатном голосе. 

— Я понял, — спокойно соглашается этот изверг. А меня даже обида берет. 

— На улице, у подъезда… — продолжает Паша, расстегивая свою куртку, — Мороженка, иди сюда.

— Зачем? — я вот, пользуясь внезапной свободой, думаю отступить, чтоб немного мыслями собраться. Но тут шансов мало. Потому что он повторяет:

— Ко мне иди, говорю, — и тащит меня к себе. — Хорошо, тепло на улице, — расстегивает на мне шубу и сгребает меня под полы своей куртки. — Ну вот, так лучше, — опять шепчет на ушко. А рукой уже шарит под моим свитером, тяжело дышит.

— Зараза, чуть меня не провела… — сжимает мне грудь и целует в губы. Мне бы обезумевшую от страсти львицу разбудить в себе, но из какого-нибудь зверья во мне только обезумевший от страха заяц. Так что я так и тыкаюсь беспомощно в его губы, как будто в пятом классе и целуюсь в первый раз. Конечно, в пятом классе так не целуются. 

“Да отпусти же ты меня уже, у меня сердце остановится”, — думаю, а сама не хочу, чтоб отпускал. Мне вдруг стало абсолютно всё безразлично. И что на работу завтра, и что не высплюсь, и что вообще — завтра будет продолжаться, стартанет где застопорилась и опять колесом завертится моя обычная жизнь. Безразлично. Когда так целуют. Когда так желают моё тело. Когда так шепчут моё имя мне же в ушко. Какое там завтра? И вообще — через пару дней Новый год. Начнётся новая жизнь. Ну а пока — дайте мне уже в хлам, в осколки разбить эту.

Моя ты Киса! — залетаю к себе в квартиру, еле живая, утыкаюсь носом в своего рыжего лохматого кота. Мармелад — так его зовут, недовольно мявкает, ничего не понимая. Где это меня носит до ночи? Его, конечно, покормили, но заведенный порядок явно нарушен.

— Мармеладушек ты мой, рыженький ты мой оладушек, — шепчу в его косматую нечесаную шерсть, целуя в морду. — Котеночек ты мой дорогой!

Спохватываюсь. Соображаю, что надо бы поменьше шуметь. Дети спят давно, и совсем не надо будить их посреди ночи. А вот в гостиной зашевелились. Мама наверное не спит, ждёт. “Хоть бы сделала вид, что опять заснула” — думаю я про маму сама себе. Не могу, не хочу сейчас ни с кем разговаривать. Надо бы оставить себе этот вечер. Конечно, может, что-то я и смогу рассказать, но попозже, не сейчас.

Мармелад недовольно мяукает. Трётся у моей ноги. Раздеваюсь, разуваюсь, обняв себя, стою пару секунд у стеночки. Ещё чувствую его руки, его губы. Только от мыслей голова кружится. Надо как-то успокаиваться. Птолемеев вот собранный как черт, даже продукты мои мне вручить не забыл, когда я от него к подъездной двери поскакала.

А вышло как? Паша уже потащил меня в машину. Вот взял просто, поднял и понес. Открыл дверь, я там что-то ещё сопротивлялась вяло, рассказывала, что мне на работу, что детей нужно будить рано, готовить завтрак, одного вести в школу, другую в садик. Паша так разошелся, что пообещал всех накормить и развести, лишь бы я заткнулась и садилась в машину. Я протестовала, что-то доказывая. А потом у него зазвонил мобильник.

Птолемеев ответил, сразу стал серьёзным. Спросил, что случилось? Говоря, смотрел на меня. Я поняла, что там что-то важнее, чем наши с ним заигрывания. А Паша закончил разговор, извинился, сказал, что ему нужно ехать. Поцеловал меня ещё раз, обнял, сказал, чтоб не грустила, и мы ещё увидимся. И был таков.

Вот так. Вот и всё. Расстались мы, вроде как, хорошо. С таким сладким и нежным поцелуем на прощание. С другой стороны, в следующую же секунду Птолемеев уже как будто был и не со мной. Переключаться он умеет мгновенно. 

А что делать? Тискаю котеньку. Целую в морду. Мармелад в шоке, но терпит. Двое маленьких детей в квартире, он привыкший. 

Отпускаю кота на пол. Тихонько топаю в ванную. Там умыться, поплакать чуточку, посмотреть на свой фингал. Отёк и синяк ещё ладно. А вот борозды эти побуревшие, эти ссадины — чем их замазать? Такого опыта маскировки, к счастью, у меня нет. Переоделась и пошла спать. Сон, конечно, не идёт. Мысли только о Пашке. Кто бы сомневался. Мармеладик пришёл, прыгнул на мою кровать, устроился в ногах.

— Киса, киса, — тихонько позвала я. Мармелад не шевельнулся, устроился в ногах, сделал вид, что спит. А с утра будет когтями мне впиваться в ногу. Чтоб проснулась и покормила. Но не больно. Тихонько. Знает, что я его когти не жалую.

Бедный котик. Пришёл сам, уже в возрасте, не котенком. Но и не стариком. Года четыре назад как пришёл. А тут дети. И ногти ему красили, и шерсть стригли. Усы как-то еле спасла — отняла у Сашки ножницы. Совсем без царапин на детских ручках не обошлось, а всё же кот многое стерпел.

Лохматый Мармеладик, конечно, обормот. И шерсти от него по всей квартире. Стричь никогда не возила — как-то жалко. А чесать его — и чесалку, как её там по модному — фурминатор? Чесалку эту сломаешь… Дети вычесывают. Лешка приловчился. Кот терпит.

А Мармелад он у нас — потому что любит мармелад. Нельзя котам сладкое. А эта морда рыжая выпрашивает. Вообще он больше шоколад любит. Гематоген тоже — урчит аж, как просит. Но первым делом детки накормили его сгущенкой с мармеладом. «Сгущенкой» кота называть не стали — он же мальчик. А «Мармелад» прижилось.

 И как я потом только не объясняла, что сладкое котам нельзя! Запрещала! Но дети же… Как-то в сердцах сказала, что от сладкого Мармеладу будет плохо и он может умереть. Ой, реву было!

Съел что-то не то Мармеладушка. Стащил. Забрался, довольный, с конфетой в зубах на холодильник — Саша в слёзы. Котик не то съел, котик теперь умрет?

Животных дети мои любят зато. Кот этот — член семьи. 

Урчит чего-то. Голову поднял, смотрит на меня. 

Не сплю я, Мармеладик. Мыслями разными голова забита. И жизнь свою уже всю в мыслях и так и эдак перевертела. И про Пашку не думать ни секунды не могу.

Не знаю, что дальше? Не может же быть, что всё? Хотел бы он уехать, уехал бы, когда я сказала: «Прощай». А он ответил, что на мужа моего плевать ему…

А что я? Плохо или хорошо, а с Петром мы прожили почти семь лет. Кажется, это какой-то критический срок для брака. Кризис семи лет. Вот и наша семья этот «кризис» не выдержала. Или я одна…

Не хочу об этом. Перевернулась на другой бок. Подождала, когда котёнька в ногах удобнее устроится. 

Паша не идёт из мыслей. Руки его на теле как будто чувствую, губы помнят наши поцелуи. Сердце тоже помнит. Потому что заухало тут же тяжко. Должно быть легко, а мне тяжко. Когда непонятно, всегда тяжело. А кроме меня у моих детей никого нет. Мать моя уже в возрасте — не в счёт. Бывший муж — тем более. 

Нельзя мне с ума сходить из-за мужика, хоть и такого желанного. 

Утро вечера мудренее. Так говорят. Мармеладик потянулся, высунув и прикусив розовый язык. Давай спать, котенька, завтра будет новый день.