Марена и Кощей

Средь берегов, заросших ельником, по черной и холодной реке плыл плот. Изящный то ли юноша, то ли мужчина в бело- красных одеждах сидел на плоту, скрестив ноги, и играл на флейте. 

Был он так хорош собой, что поговаривали, будто заморская мастерица вышила для царицы его портрет на богатом сукне.

Вот только имя у него было гадкое и скользкое — Змей, и удивительным образом никто и никогда не подумал бы, что это имя ему не подходит. Холодное и темное безвременье поселилось в его прозрачных глазах, даже когда он очаровательно улыбался.

А мелодия разлеталась над макушками вековых деревьев, перекрывая щебет птиц, и сливалась с накатывающим на берег плеском волн. Ветер подхватывал плач, звон, плеск, и ронял многоголосье в темноту тайги.

И Змей страдал, как может страдать мужчина, что своим вечным проклятием — обрекает женщин на смерть.

Река относила плот далеко по течению вниз.

Мужчину окружали ни одно, ни два, и ни три… Более десятка прекрасных и юных тел, не успевших даже осознать, когда удовольствие закончилось болью.

От легкого течения и мерного плеска воды, плот укачивало как в ласковых объятьях матери, рук которой Змей уже не знал более тысячи лет.

Пламя вспыхнуло внезапно, расцвело алым посредине плота, подчеркнув острые скулы и нежный, девичий рот юноши.

Змей отнял флейту от своих губ.

Его лицо исказила гримаса похотливого наслаждения. Он задумчиво пробормотал себе под нос:

«Сегодня я здорово позабавился с этими деревенскими бабами. Они визжали и молили о пощаде, как грязные свиньи, осознав, что конец их близок…»

Огонь разгорался, подбрасывал в воздух прозрачные рубахи, чтобы тут же слизнуть их с порывом ветра, как тающий пух.

Зашипела, обугливаясь кожа, заплясали в огне шелковые волосы и ленты, пока красные языки медленно пожирали дерево, окружая мужчину.

Огонь не пугал Змея. Спокойный и равнодушный, он уже не узнавал этих женщин, не помнил их криков и лиц, как и тот момент, когда решил спуститься на плоту по реке.

Когда последнее тело занялось пламенем, он оттолкнулся от плота и взлетел в небо трёхголовым драконом.

1.

Марена жила на болоте сколько себя помнила, а помнила она себя чуть больше двух вёсен, когда внезапно очнулась в старой хижине, посреди гомона птиц и кваканья лягушек — грязная и избитая, а в вырубленное топором окно на нее смотрела полусгнившая, исклеванная человеческая голова, нанизанная на острый тын.

Неделю она маялась — без еды и помощи, на одной воде, и чуть не стала кормом болотным тварям, пока не нашли ее жители Веси, чья деревня располагалась прямо за болотом — накормили, вылечили, и назвали Марена, как царицу Зимы, что сгибла много столетий назад.

Пугали людей прозрачные, как родник глаза, необычайно яркие и внимательные, будто не девушка смотрит на мир вокруг, а древняя старуха, водопад черных, как смоль, волос, что спадал до самой поясницы, как у дикой мавки, стройное тело, что бледнее самой бледной кожи — сколько бы Марена не гуляла под солнцем, ни румянец, ни загар ни трогали ее щеки, и то, как держит голову и спину, подобно царице.

Да то, какой нелюдимой была болотная жительница, что слово доброго от нее не услышишь, но о том, как ей спасли жизнь помнила, и когда обнаружила в себе знания и дар — помогала по мере своих сил.

И они ее кликали ведьмой, боялись до обморока, но румяный хлеб с печи носили, тощих уток и курей, парное молоко и яйца, складывали у тына, как на алтарь древней богине.

Утром ее разбудили взволнованные детские голоса за дверью. Марена затянула пояс поверх поневы и выглянула в окно. Возле дверей, как испуганные воробышки, толпились мальчишки. Мокрые до пояса, шесты, облеплены илом и грязью, пыхающие, как горячие угольки на снегу — видно, путь через болото дался нелегко.

Один подзуживал другого постучать в ее дверь.

— Да не превратит же она тебя в лягушку? — злился светленький.

— А сам то че? — огрызнулся конопатый.

— А я стучу тихо. Вот как мышка, тук-тук, она не услышит.

— А ты громко стучи!

— Сам стучи!

Марена затянула пояс потуже, одернула рубаху, и крикнула из окна:

— Ну и долго вы у меня под дверью топтаться будете, камышата?

Мальчишки разинули рты и несколько ударов сердца не дышали.

— А ты сказал она в бородавках! — светленький ткнул рыжего локтем в бок. — А она вон какая… как сеструха моя, красивая.

— И злая с утра пораньше, — бросила Марена. — Ну?

— Батя послал, — сказал светленький, — сосед на охоту ходил, да в овраг и рухнул, тетя ведьма. Нога его хрясь… Маманя моя и дощечки привязала, и гусиным жиром мазала, а сегодня она у него глядим… совсем раздулась и почернела.

— Почему раньше не пришли? — разозлилась Марена, понимая, что сосед уже не жилец скорее всего, а только лишняя головная боль, измазанная гусиным жиром. — А что от меня теперь хотите? Дорогу что ли к предкам сам не найдет?

— Боится тебя сосед вот и не позвал.

— Что ж я страшнее смерти, что ли?

— Нет, тетя ведьма, ты красивая, только бледная очень.

Марена лишь глаза закатила и, продолжая ворчать, стала собирать сумку, бросая в нее прокипячённые тряпочки и настойки, что долго заваривала и заговаривала на живом огне.

— Пухнут, синеют, гниют месяцами, а потом ждут от меня чуда. А я что бессмертная? У меня две руки, две ноги, и сумка с травами.

— А чья эта башка у тебя на тыне висит? — полюбопытствовал рыжий, когда Марена вышла из избы.

— Не знаю, он имя не сказал, когда ему башку рубила, тряс тут какими-то деревянными побрякушками, — спокойно ответила она, привыкшая, что каждый местный непременно, да задаст этот вопрос. Ответы у нее уже заканчивались. Говорить, как на самом деле было скучно. Реакция же на ответ всегда была презабавной.

Вот и мальчишки подпрыгнули.

Марена поклонилась сушеной голове и повесила на тын вязанку из лакомств, по правде говоря, она не знала, чья смерть каждый день смотрит ей в окно, и на всякий случай задабривала.

Через болото она шла босиком — понева заткнута за пояс, а рубаха простая, незатейливая, без вышитых по краю красных петухов, завязана узлом, чтобы не замочить. В темных, толщиной с кулак, косах красные ленты, под мышкой сумка из старого платка, что завязан на плече, в руках кривая, но длинная ветка.

Такой и убить можно.

Мальчишки шли следом и благоговейно разглядывая ее всю, и голые до колен ноги, что легко пружинили на танцующем мху или утопали в бурой и холодной воде, и сравнивали ее между собой с русалкой.

Марена слышала и молчала.

Куски мха, ветки, листья и трухлявые обломки деревьев плавали там, где заканчивалась опора под ногами и обнажалась черная и страшная вода.

Там дальше, куда ни глянь, густой туман цеплялся за извивы черных корневищ, за кривые березы; там, куда разлилось болото — лес умирал. Падали под порывами ветра вековые гиганты, с легким щелчком переламывались стволы тонких берез, и куда ни глянь нет деревьев, лишь скорченные трухлявые мертвецы.

Темно-зеленое, бурое, красное…

Из-под ног Марены тучами вздымался гнус, злее и кровожаднее, чем неделю назад — жить ему остались считанные дни, потому не было его страшнее, но Марену не трогал, дымчатый и смолистый запах можжевельника, что она втерла себе в кожу отпугивал насекомых.

— Тетка ведьма, а я женюсь на тебе, когда вырасту, — бросил светленький, — ты только подожди меня, не ходи за кузнеца. Он пьет и жрет как боров.

— Почему за кузнеца? — удивилась Марена.

— Так за него все собираются. И сеструха моя. А у него борода капустой воняет.

— Она уже старая будет, пока ты вырастишь, — недовольно буркнул рыжий, — как мамка твоя.

— Ничего моя мамка не старая! — возмутился мальчишка.

Марена повернулась и шлепнула их обоих по очереди веткой по задам.

— А ну цыц! Слышите…

Что-то шевельнулось в кустарнике, будто человек в каком-то дурацком колпаке, или коряга, или какая-то болотная тварь, но из-за тумана Марена не рассмотрела, а когда подошла ближе — уже никого, только острые колючки веток.

— Так это болото, — светленький недовольно потер зад, — оно морок наводит.

— Ох, и правильно, ох и любит оно шутить, а особенно любит говорливых камышат, тех кто под ноги не смотрит, и хватает их за голые пятки, чтобы голод свой ненасытный утолить, — могильным голосом поведала Марена, и вскрикнув: — А потом… хлоп и пол ноги нет! — пробила шестом слой торфа и вытащить назад не смогла, раз, два дернула, нарочито громко охнув, мальчишки притихли, как пугливые воробышки, а когда шест все-таки выскользнул из цепких лап болотных тварей, то был переломан пополам.

Мальчишки молчали до самой деревни, хоть и были не из пугливых, а Марена этому радовалась — детскую болтовню она любила не больше прокисших щей.

Туман утопил Весь в сизой дымке, да такой плотной, что труб не видно. Марена шла по тропинке между домами и оградами, под собачий вой и лай, и мокрый подол рубахи бил по щиколоткам — вымочила, глупая! Вот когда теперь высохнет? Ходи в мокром.

Мальчишки бежали впереди, указывая дорогу к дому, более прыткие и веселые, чем на болотах — мелькали их голые пятки.

В тумане проступили очертания фигуры, что внезапно выросла на пути, не то человека, не то духа, с острой шапкой на голове. Марена не успела окрикнуть и мальчишки не заметили, точно просочились сквозь силуэт.

Послышался тихий перезвон колокольчиков, как будто вода капает о железо, за мерзким смешком кто-то запел почти шепотом:

Трынки, трынки, три полтинки!

Сколько браженьки не пити,

Всем вам мертвенькими быти!

Марена сжала ветку обеими руками, как дубинку, и крикнула:

— Эй! А ну выходи!

Духи принесли лишь эхо ее голоса, раскатившееся над Весью, и где-то громко заголосил петух, истерично и надрывно, точно испугался, что проспал.

Мальчишки остановились, тоже впились глазами в туман, но кажется, ничего не видели.

Марена вытащила из кармана кулечек, шагнула поближе к месту, где стояла фигура. Послушала, куда дует ветер. А потом резко опустила руку в кулек и раскрыв ладонь на уровне лица дунула.

Где-то в тумане кто-то закашлял, ей навстречу шагнул тучный староста и шапкой утер покрасневшее лицо.

— С ума сошла, ведьма? Чем ты в меня дунула то? Все лицо горит и чешется.

— Порошочек у меня есть, жжет, в глазах как огонь. Вот им и дунула. Чего ты там лазаешь, Еремей Игнатыч? Пугаешь так?

— Так что виноват, что туман такой, что рук не видно? Я по делам шел… С харей то, что мне делать?

— Жить будешь. Пройдет. Особенно, если ко мне со спины больше не будешь подкрадываться.

Он махнул на нее рукой, костеря наглую ведьму, но уважительно и вполголоса, чтобы слышала и на ус мотала, что человек он важный и дуть ему в лицо чем попало нельзя, и двинулся дальше, туман тут же проглотил его. Марена выдохнула. Померещиться же!

— Ух ты! А что это за порошочек? — восхитился светленький.

— Толченные кости мертвецов, помет жабы трех головой, сушенные тараканы… — начала было Марена.

— Ух ты! — уже в два голоса вскрикнули мальчишки.

Мальчишки довели ее до второй по красоте избы в деревне и убежали по важным делам.

Марена смотрела на избу и чувствовала раздражение. Высокие стены из бревен, тисовая крыша и даже окошко есть, одно, зато стеклянное — стекло вероятно из Маршайской империи, привезено контрабандой людьми, похожими на саранчу.

Марена плохо помнила жителей Веси по именам, будто никогда не собиралась здесь задерживаться. Лишь знала, что здесь живет торговец и жена. Вторые по важности после старосты.

В хижине с высокими потолками — пахло горячим хлебом и смертью. Марена еще не вошла в комнату, а уже поняла, что сосед не жилец, но виду не подала, поклонилась хозяевам, а они ей. Хозяйка дома сунула в недра черного зева печи подушку белого теста и показала Марене рукой на стол. Сдобная, румяная женщина в косынке, ее почерневшие от загара и работы руки запачкала мука. Марене иногда было неловко перед жителями Веси за свои тонкие, нежные пальцы, но тяжелый труд ее никогда не прельщал — ее кормили дар и знания.

— Здравия тебе и долгие лета, Марена. Отужинай с нами. А потом к Захару пойдешь. Уже неделю лежит колодой, еще полежит.

— Благодарствую, хозяйка, — ответила Марена, и не стыдясь вызвать недовольство женщины, сказала: — я не голодна. А вот руки и лицо с дороги вымою.

Хозяйка сердито вытерла руки о передник — отказ гостя вкусить под одной крышей, звучал для нее как оскорбление, но какой спрос с ведьмы? Ведьма же… Накрыв кушанье на столе скатертью, чтобы насекомые не пировали, хозяйка налила таз воды и положила рушник на скамейку.

Хозяин сидел за столом, красномордый и хмурый, недобро глядел на Марену.

Пока она умывалась ледяной, колодезной водой, что пахла болотом, хозяйка захлопотала, видно, чтобы сгладить впечатление о муже:

— Муж-то то мой Никифор, серьезный мужчина, просто беспокоится… А Захар уже лет пять, как один мается. Жена у него умерла. Вот мы его к себе и взяли. Не чужие все-таки. Один забор делим. Ты уж помоги ему, знахарка, а мы тебя не обидим. Есть у нас годовалая телочка. Хочешь живой бери, хочешь мясом.

Щедро для маленькой Веси! Да и хозяин не простой, часто в столицу ездит, везет таежное богатство на торги — шкуры соболей, куниц, лисиц, медведей, ягоды, да шишки.

Щедрое предложение и очень заманчивое!

«Ах, иметь корову, какая же это была бы сказка! И домашняя любимица, и кормилица…»

Коровой Марена горела вот уже половину своего существования на болотах, грела ли раньше, кто его знает… Она вытерла руки о шершавый рушник и, свернув, положила на скамейку.

Хорошо подумала, аж прикусив губу.

Нет.

Если бы она не жила с ними бок о бок, если бы ни была им обязана жизнью, и возможно рассудком — трудно представить, как бы она смогла сохранить разум, живя одна среди болот, то забрала бы их щедрый дар, а что будет после «да гори оно синим пламенем…» Бежала бы с коровой куда глаза глядят, где-нибудь, да нашла бы приют.

Да кого она обманывает? Ах, если бы она могла уйти! Это пока только в мечтах! Ей и шагу страшно дальше Веси сделать…

И куда она побежит от людской обиды, когда сосед умрет и весчане придут за ней? Некуда ей бежать, дальше болот она ничего и не видела.

Подождать надобно, всему свое время. Корове тоже. Лучше пусть парное молоко приносят. А еще лучше шишек мешок. Как раз настойку делать.

— Если вылечу его — отплатите за мое добро. А нет… Мне ничего не надо.

— Если? — хозяин дома стукнул кулаком по столу. — Лечи его, ведьма! Он мне как брат! Да и лучшего охотника мне за сто верст не найти. Проси, что хочешь. Но помоги ему.

«А вот это нехорошо… Это сулит большие проблемы! С такими людьми всегда тяжело иметь дело. Ничего не понимают и не слышат…»

Марена никак не показала своего беспокойства, прошла в дальнюю комнату, услышав оттуда неразборчивую речь и стон.

Увиденное нисколько ее не удивило. Борода свалялась, мужчина едва дышит, глаза слепо скользят по комнате. Нога буро-сизого цвета покоилась на подушке, и даже взгляда хватило, чтобы понять — она раздавлена. И уже отмирает. В крови его страшный яд, злобные духи столпились у его постели, источают смрад и гниль.

Мужчина глухо застонал, когда Марена коснулась его полыхающего лба.

«Похоже, засиделась я в этих болтах, пора и честь знать… Не спасу, так устрою хотя бы представление».

Марена медленно распустила волосы, аккуратно уложив ленты в сумку. Достала две, особенно дорогих ей сердцу, склянки, что выпросила у старосты деревни, когда тот ездил в порт, прикупить товара у заморских гостей. Бережно, чтобы не уронить и не расколоть стекло, Марена открыла пробку и влила половину содержимого в пересохший рот мужчине.

Сначала одну бутылочку, потом другую…

Он закряхтел, забулькал, но кадык его скользнул под кожей.

Она вытащила из сумки веточки можжевельника, провела лезвием чуть выше запястье, где белело с десяток заживших порезов и, окропив иголки, подожгла. Комната наполнилась смолистым запахом сгоревшего дерева, что стремительно окутывал больного. Хозяин и хозяйка столпились у двери, завороженно наблюдали за ней.

Мужчина стонал и метался по кровати. Марена размахивала тлеющими ветками и звала души предков, уговаривала защитить:

— Ушедшие, на одной земле жившие, обращаюсь к вам… Духи родичи, покровители семьи и племени придите! Восстаньте и защитите от смерти… Как луна и солнце следуют друг за другом, как звезды приходят наполнить ночь, как зима укрывает осеннею грязь, а от солнца расцветает день, так и ты родич последуй за своим потомком, обереги свое дитя и днем, и ночью, и осенью, и весной, и летом, и зимой. Да будет так!

Дым заполнял комнату, голос Марены звучал так высоко и так властно, что хозяин и хозяйка полуприсели, держась за стены, в потустороннем ужасе, взирая на происходящие.

Она так сильно хотела их впечатлить, лишь бы остаться на болотах, чтобы никто не решился ее прогнать.

«Мне так страшно… Не прогоняйте меня. Я не знаю, куда идти….»

Босоногая бесовка, окутанная черным водопадом волос, парила по комнате, ее тень изгибалась на стенах, и горький туман заполнял каждую щель между бревнами и скрипучими половицами.

Вдруг что-то громыхнуло, да так сильно, что хозяйка вскрикнула. Марена остановилась и замерла. Сердце ее трепетало, как воробышек в силках. Скверный звук. Отчего-то знакомый. Хочется сорваться и припустить, как зайцу. Волоски на ее руках и голове встали дыбом.

Пузырек, что стоял на колченогом стуле упал, хрястнул, как детские косточки об пол.

Марена едва не расплакалась от обиды, бросила второй пузырек в сумку, и вцепились в нее. Ценнее у нее ничего не было.

Снова что-то загрохотало, и снаружи послышался истошный девичий крик.

А потом двери в избу распахнулась и в горницу вошли трое странных созданий, в костяных доспехах. Бледные, с провалами темных глазниц, точно трупы, поднятые из могилы.

И все в избе оцепенели от ужаса.

— Ты кого призвала, ведьма? — надтреснутым голос бросил хозяин. — Вертай в зад!

Марена не ответила, она не дышала даже. Липкий страх стянул ее силками, точно в перину замотал.

Один из монстров ухватил хозяйку за волосы и вытянул из дома, не обращая внимания на вопли. Хозяин стащил со стены меч, но размахнуться им не смог. Упырь перехватил его голой рукой, а другой сшиб мужчину с ног, перешагнув, приблизился к Марене. Она судорожно зашарила рукой в сумке, но упырь выхватил ее, бросил на пол, наступил. Раздался хруст стекла. Сумка мгновенно промокла.

Марена вскрикнула от ужаса:

— Что же ты, тварь, делаешь? Не тобой наговорено и настояно, не тебе топтать! — и несколько раз стукнула кулаками по доспехам. Глупо, смешно, как дурочка.

Упырь сгреб ее за волосы, как обычную селянку, в этот момент Захар вскинул просветлевший взгляд и приподнялся, ухватив упыря за руку, с вызовом глядя ему в глаза, вскричал:

— Не тронь, паскуда!

Упырь посмотрел на него черными, жуткими глазницами, в котором не было ни жизни, ни смерти, лишь тлен и смрад, а потом ухватил костлявыми пальцами за шею, и переломал, как у цыпленка. Хруст, вскрик. Это завизжала Марена. Голова Захара повисла набок, и только в этот момент Марена осознала, что ее покою и безопасности пришел конец. А возможно и жизни тоже.

2.

Туман забелил окно — ничего не видно, только слышались женские крики, плач и мужской рык, отчаянный, как у загнанного волка.

Тварь тащила Марену за волосы по дубовым доскам, как мешок картошки. Рубаха задралась, Марена кричала, цепляла пятками пол, брыкалась, и визжала. Возле печи схватила полено и била по ногам в доспехах, но существо вперед сняло бы с нее скальп, чем выпустило волосы. Оно не чувствовало боли и жизни тоже. Эта тварь вошла в избу будучи мертвой, и теперь нисколько не изменилась. Ни появилось в ее глазах и блеска жизни, лишь голодное и тупое упрямство.

Марена задыхалась от злости. Она никогда не чувствовала такой ярости и силы, что могла бы убить это существо, если бы оно могло умереть. Она бы дубасила по лысой черепушке поленом, пока бы та не лопнула, как орех, и наружу не брызнули кровь и мозги.

Марена готова была бороться, но оказалась так же беззащитна, как и другие женщины. Это было в корне неправильно. Так не должно быть. Не с ней. С кем угодно, только не с ней.

А снаружи толпа вооруженных мужиков, да не просто разбойники — все обряжены в кружево кольчуги, как девы в платье, на головах острые шлемы, на ногах добротные сапоги, у кого за спиной плащи, обитые бурым мехом, а кого серебряным соболем, и среди них стоят мертвые. Стоят, как деревянные истуканы, и смотрят пустыми глазницами вдаль, и это ранним утром, когда петухи уже отогнали прочь болотных тварей своих криком.

Какая же страшная сила держит их здесь в такое время?

Женщины и девки визжали и плакали. Обнимали детей, и светленький, и рыжий там — жмутся к хозяйке дома, а рядом белокурая красавица — дочь. Старики держали головы высоко и готовились к смерти, словно не впервые им вот так стоять средь утра под хищными взглядами стервятников, в другую кучу сбились хмурые мужики, у кого взгляды злые, затравленные, а кто-то выглядит обескуражено.

Упырь бросил Марену к ногам бородатого здоровяка в соболях.

Тот окинул ее взглядом светлых, водянистых глаз, и спросил:

— Ты что ли на болотах жила? А муж твой, где?

— Нет у меня мужа, — Марена зыркнула на бородача сквозь спутанные волосы.

— А что ж ты вырядилась так? Вдова что ли?

— Как хочу, так и хожу!

Марена лукавила. Муж, наверное, был, а может не было, пес его знает, но в поневу она была одета, когда очнулась, и волосы в две косы заплетены.

«Что это значит?» — ей рассказали старухи в Веси, и то после того, как она поймала их на том, как шушукались за спиной: «дескать муж, то ее избил и на болотах выбросил. А за что? Да поди за то, что ведьма?»

Марена не знала, как объяснить этот наряд — сердце ни о ком не болело.

— Ты смотри какая, — бородач осклабился, — вот как задеру сейчас тебе юбку, да у всех на глазах….

— Дух леса ее муж! — поспешно крикнул весчанин, — это ведьма. Такую трогать, только грязью мараться.

Марена лишь истерично рассмеялась, и одновременно благодарная, и униженная, а бородач сплюнул и кивнул на баб.

— Иди давай.

Марена прохромала через тропинку, как можно ровнее удерживая спину, женщины и девки неожиданно вцепились в нее, как в мужика, и заслонились ей. Бородач хмыкнул, жадно разглядывал, другие головорезы тоже на нее смотрели.

— Тебя как зовут, бесовка?

Марена обвела взглядом толпу и ответила. Бородач заулыбался, его люди тоже.

— Марена, говоришь? Как богиню зимы и смерти?

— Я и сама смерть.

— И кого ты убьешь? Меня что ли? Чем?

— Зубами тебе глотку перегрызу, сучий ты выродок!

Мужичье засмеялось, а бородач крякнул в бороду и с размаху влепил ей пощёчину, да такую, что она чуть сознание не потеряла. Земля и небо закачались перед глазами, а женщины до боли сдавили ее руки и плечи, удержав на ногах.

— Что, сука, поумнела или тебя дальше воспитывать?

Марена рукой утерла окровавленный рот и промолчала, зыркая исподлобья.

В этот момент из избы выволокли полуживого Никифора, что завывал, как раненый бык, глядел вокруг дурными глазами.

— Это она! Она их позвала! Ведьма эта! Упырей вызвала… Захар мертв. Нету его! Захара!

Весчане ахнули, женщины отпустили руки Марены, отступили от нее в ужасе. Она даже не оглянулась за спину — острая обида пронзила ее как нож. Какие дураки! Разве она могла их вызвать? Ах, если бы она была ведьмой! Разметала бы сейчас и головорезов, и упырей, и весчан… этих безмозглых дураков!

Изо рта Марены неожиданно вырвались клубы пара и стало так холодно, казалось, смерзлись все ее внутренности, прилипли к костям. Из тумана бесшумно выехал всадник на черном, как ворона, жеребце. Марену до озноба в теле поразило, что копыта касаясь земли не издавали звука. Холодные, мертвые глаза коня не моргали, от животного разило могильной стужей, как и от самого всадника. Они выглядели как ночной кошмар, воплощенный в реальность.

А за ними в припляску бежал горбатый мужичок в скоморошьем колпаке, один глаз у него затянуло изуродованной кожей, другой черный зыркал по сторонам, рот страшно кривился.

Всадник подъехал и заслонил собой восходящее солнце. За спиной Марена все дружно ахнули. На коне восседал не человек, а скульптура. Пугающая и подавляющая. Всадник в черном, за спиной клубился плащ, как рваная полночь, сотканный из сумрака и нави, лишь бледное, худое лицо выделялось сквозь темные пряди волос, как осколок луны в темноте. Глаза зловещие и черные, как глубокие проталины на белом снегу.

— Ваше бессмертие, — заискивающе протянул горбун, и Марена поняла, что ей ничего не мерещилось. Это он пел эту дурацкую песенку, и хуже всего тот, к кому обращается горбун… Один из могущественного рода бессмертных. За океаном их прозвали пожиратели. Они поглощают любую живую энергию и невероятно сильны.

Двенадцать бессмертных существ могущественного рода проживают в Навийском царстве: Вий, Чума, Яга, Баюн, Гарафена, Лихо Одноглазое, Владыка Морской, Семаргл, Яг Морт, Змей, Черт и Кощей. Тринадцатая Марена погибла пару столетий назад. Кто стоит перед ними? Черноволосый, бледный, на черном коне, худой настолько, что о его скулы можно порезаться, как о бритву. Кощей… Хуже не придумаешь. Советник государя и страшный сон всех его врагов. — не угодно ли вам выбрать девицу, постель погреть ночью?

Кощей растянул тонкие, бескровные губы в улыбке, приблизил коня, что двигался будто статуя какая-то — ни ухом не шевельнет, ни моргнет. Грива и хвост клубились лоскутами нави. Марена не чувствовала жизни в нем, как и в самом всаднике.

Какая-то женщина вскрикнула, прижимая грудного ребенка.

— Насильники!

— Не тебя, старая, — бросил всадник слегка раздраженно. Марена, что так и стояла впереди всех, голову не подняла, ощущая нарастающую, как снежный ком опасность. Он поймал ее подбородок кнутовищем, она лишь зыркнула на него сквозь спутанные волосы. Всадник едва взглянул, как отпустил, остановил коня напротив дочери хозяйки, запрокинул ей голову, пока она стояла ни живая, ни мертвая. Хозяйка взревела, заткнув рот платком.

— Эта.

Хозяйка завыла уже в голос, кинулась к Кощею, схватила за сапог:

— Не губи ты ее, Кощей! Ребенок же совсем!

— Отстань, женщина!

— Да что ж ты, душегуб проклятый! Сердца у тебя что ли нет?

Кощей зло усмехнулся и стегнул ее хлыстом — поперек лица женщины легла багровая полоса, сочащаяся кровью. Хозяйка закричала от боли. Ее дочка пошатнулась и едва не упала в обморок, но женщины ее поймали. Кощея, кажется, это только позабавило. Он подъехал к девице и накрутив ее косу на кулак, заставил влезть на коня, одной рукой держал за талию, другой управлял поводьями. Кажется, девушка была мертвее куклы, точно во сне — вот— вот потеряет сознание.

«Вот паскудник! — подумала Марена. — Я бы ему эти его черные зенки выцарапала, только бы попробовал так схватить!»

— Сладкая как мед. Ваш вкус необычайно тонок. Не девушка, а цветочек. Все устроим, ваше темнейшество, ваше злодейшество, — причитал горбун, пока всадник не разозлился и не пнул его острым, черным сапогом по голове.

— Пшел вон.

Горбун упал на колени и театрально заголосил:

— Пятушка дурак! Пятушка глупец! Простите, простите вашего преданного до костей слугу, ваше бессмертие.

— Встань, придурок, — лениво бросил Кощей, презрительно морщась, точно в дерьмо наступил, и бросил взгляд на бородача: — Ну? Подтвердилось?
— Подтвердилось, ваше бессмертие, — тот подошел к всаднику на руках удерживая щит, с гербом в виде ястреба. — Чуть ли не в каждом доме такой. А что им? Если мать Ярослава с их Веси. Ждут нового царя, твари окаянные.

— Вот я и нашел сорняк, что пророс в Навийском царстве, — сказал Кощей, поглаживая девушка по щеке заостренным, черным камнем перстня на указательном пальце, отчего она зажмурилась и сделала тщетную попытку отвернуться, тогда он ухватил ее за подбородок и она пискнула как мышка. — А что с сорняками надо делать, придурок? — сказал он, глядя девушке в глаза.

— Вырывать с корнем, ваше бессмертие, — как эхо ответил горбун.

— Да это ж от гордости за своего земельца, — бросил кто-то, — мы батюшку никогда не предавали, в ноги ему упадем и прощения просить будем, если что не так. Мы же не со зла. От глупости ошибок наделали.

— Глупость тоже омрачает чистоту человеческого сердца, — продолжал Кощей, разжимая хватку, отчего девица мгновенно отвернулась и вжала голову в плечи, и глаза его были черны и пусты. — Чей щит?

Кузнец шагнул из толпы, поднял на Кощея мрачный и тяжелый взгляд.

— Мой! — гаркнул он. — Ну? Нечеловечье отродье, если пришел по мою душу, руби мне голову, а остальных не тронь!

Кощей вскинул черные, угольные брови от удивления, словно не ожидал, что что-то такое незначительное и ничтожное способно огрызаться.

— Как скажешь…

Кощей развернул кнут и захлестнул шею кузнеца. Черный извив смял бороду и врезался в кожу. Потянул. Марена вздрогнула. Под крики и женский плач кузнец рухнул на колени, вены вздулись на его шее, глаза покраснели. Он взрыл сырую землю руками и зарычал, утыкаясь лбом в траву, тяжело захрипел. Несколько мучительных мгновений и огромный, бородатый мужчина, с виду способный кулаком забивать гвозди, вытянулся на траве. Абсолютно мертвый, с жутко перекошенным лицом.

Весчане оцепенели от ужаса. Молчали.

— Будет вам прощение… — сказал Кощей. — Девки дух моим воинам пусть поднимают этой ночью, остальных к пустой земле. Она насытится и даст нам покоя еще на пару весен.

Весчане вскричали от ужаса, вскрикнула от ужаса и дочь хозяйки, все бросились было в разные стороны, но ратники расчехлили мечи и взяли толпу в круг. В голове Марены поднялся звон от нарастающей паники.

К пустой земле? Что же это? Они собираются убить всю деревню?

Но что она могла сделать? Только бестолково смотреть на толпу вооруженных мужчин и ненавидеть Кощея до самого дна души, так что тряслись ее кости и скрипели зубы.

Ее безопасное убежище рушилось, уничтожалось грязными сапогами чужаков. Бились в руках грязных собак девчонки, что бегали к ней по болоту за травами для красоты волос и кожи! Еще, как седмицу назад она делала настойку от кашля этой бабуле, что сейчас так голосит, как дикая, потому что только что потеряла и сына, и дочь. Дочь увел ратник, а ее брат рухнул, пронзенный мечом, спасая сестру. Староста бестолково мял шапку, багровый от унижения. Светленьки ревел, прижимая платок к окровавленному лицу матери.

Марена бросилась к ним, забрала у него платок, крепко прижала к ране.

— Тетя ведьма, ты спасешь маму? — спросил он.

Марена прикусила губу, гневно раздула ноздри, отрицательно замотала головой.

«Если только духи предков позволят, и я смогу дотянуться до глотки Кощея — перегрызу!»

Ратники продолжали коршунами налетать на молодых девок, отделяя их из толпы, бородач взглянул на Марену, пробежался по ее телу плотоядным взглядом. Шагнул. Светленький встал у него на пути, дрожа до пят, и был пощечиной отброшен в траву. Марена показала в оскале окровавленные зубы:

— Давай, бери мне, милый. Я тебе стручок по самый корень откушу.

Лучше умереть сразу же, чем в лапах этих грязных свиней!

Бородач вскинул кнут.

Рывок резкий как подсечка. Марена упала. Холодная грязь втянула ее руки и колени. Алой кровью разливался закат по остывающей земле. Мимо шли и шли люди, вернее их вели, как скот — умирать.

— Что за дикарка? — ратник ухватил Марену за волосы. Он уже, должно быть, пожалел, что не выбрал добычу попроще. — Ты не можешь вести себя как женщина?

— Не можешь справиться с бабой, Опар? — голос сухой и хриплый, как воронье карканье.

— Говорят — она ведьма, — ответил бородач, — племени чуждого. Я еще таких не встречал. Уже от самой Веси с ней мучаюсь, то бранится, как сапожник, то кидается как гадюка. Лучше я на кобылу залезу, а то и правда, что-нибудь откусит. Отдам земле. Мне еще жить, что ж я буду обрубленный ходить, после такой змеи?

— Дай, я посмотрю на твою змею.

Опар схватил Марену за волосы и заставил запрокинуть голову. Кощей смотрел, он изучал, а конь стоял под ним, как статуя, даже ухом не шелохнул, точно мертвый. Дочери хозяйки уже с ним не было.

Брови Кощея слегка приподнялись, едва заметно приоткрылись губы, и затаенная улыбка тронула их. Он был доволен увиденным. Более чем доволен.

— С какого ты племени, женщина?

— Не знаю.

— Как это так?

— Тебе ли не все равно, бессмертный?

— Я хочу знать, как такая, как ты оказалась в Весях.

— Пришла.

— Пришла? Это ты зря. Если не пойдешь сама, я привяжу тебя к хвосту своего жеребца, — пообещал Кощей. — Встанешь?

— Не встану! Все равно погибать!

— Но тебе выбирать. Умирать, как собака в грязи. Или легко и быстро как птичка. Ты птичка или собака?

— Птица тоже может умирать мучительной смертью, как жалкое создание, а собака умереть в бою, смертью достойной великого зверя, — ответила Марена.

— И какой же смерти достойна ты?

— Я достойна жизни.

Он вскинул угольные брови, и низко склонился с крупа коня. Ближе не бывает! Марена стиснула кулаки.

—Только я здесь решаю, кто достоин жизни, а кто смерти.

Она взвилась с земли, как дикая кошка, грациозная и стремительная, ухватила его за ворот плаща грязными руками и вгрызлась зубами в шею. Кожа его ледяная и соленая. Сам он высок и костляв, и неимоверно тяжел, из-за костей или доспех, и пах стужей. Она повисла на нем, утягивая маленьким камушком к земле. Возмущение и ярость зажглись в черных глазах, он поддался и наполовину сполз с коня, но не упал. Ухватил за волосы, пока Марена понимала, что она не собака и порвать кому-то шею намного сложнее, чем казалось, но кажется кусок кожи она все же откусила. Кощей оторвал ее от себя, и коснулся рукой рваной раны на шее. Кровь лилась рекой. Человек уже бы корчился от боли, задыхался, умирал, а этот лишь удивленно смотрел на свою обидчицу.

А потом больно запрокинул ее голову, так что напряглись мышцы шеи. Марена всем весом упала на его руку.

— Сумасшедшая! — ужаснулся Опар. — Ты на кого руку подняла? На самого советника царя! На самого Кощея! На самого бессмертного!

Кощей склонился ниже, раздув узкие ноздри как собака. Грязь и кровь пачкали его алебастровую кожу. Марена никогда не встречала такой уродливой красоты. Она плюнула ему в лицо его же плотью и кровью.

— Свой выбор ты сделала. Будешь умирать, как жалкое существо, — сказал он глухим, свистящим шепотом. — Опар, привяжи ее к хвосту моего коня! И пусть тащится по земле, если не может идти ногами.

3.

Пятушка приплясывал от нетерпения, затягивая узел на руках Марены, и пел:

— Как девицу приласкаю, ее кости разбросаю. Кости буду собирать, чтобы милую собрать. Руки — волки утащили, хорошо, что ноги есть. Ничего не помешает мне опять любить ее.

Бородач загоготал, хлопая себя по бедру, так что борода подпрыгивала. Кощей презрительно скривил губы. На его шею ратники уже наложили повязку, промыв водой, да прижгли каленым на огне ножом, и даже тогда Кощей не закричал.

— Ты скоро, придурок?

— Все готово, ваше темнейшество, — Пятушка низко поклонился, тело его двигалось, как холодец, демонстрируя свою работу. — Это самые прекрасные на свете узлы…

Кощей снова неодобрительно скривил губы.

— Это самые никчемные на свете узлы, — поправился Пятушка, — но уверю вас, ваше мрачнейшество, они все выдержат! Вы еще на них эту бестию повесите!

Если его кровь такая же красная, как у людей, значит его можно убить? Но почему его кожа холодная?

Марена думала, о чем угодно, только не о том, что ее ждет.

Живое ли существо Кощей? Дышал ли он, когда склонился над ней? Билось ли его сердце? Не помнила? Не слышала?

Кощей дернул поводья, и конь пошел. Веревка зазмеилась по траве, и потянула Марену. Ей пришлось передвигать ноги. Весчане отводили глаза, понимая, какой ужасной будет смерть ведьмы.

«Зачем я навлекла на себя его гнев? Зачем я накликала себе страшную участь?» — Марена чувствовала животный ужас, но шла.

Конь двигался, как льдина в темных водах, приближаясь к быстрому течению. Босые ноги путались и заплетались в траве, мышцы горели. Сначала получалось бежать и не падать. А потом нет…

Падала, вставала и шла, но конь двигался быстрее. Сначала бежала, пока хватало сил. Далеко позади остались весчане. Все было ради нее. Этот быстрый и ускоряющийся бег, эти черные волосы, космами разметавшиеся по ветру, и его вылитая сталью спина.

Зачем она огрызалась? Еще не поздно молить о пощаде?

— Но! — бросил Кощей.

Трава обожгла лицо, и Марена поехала по медленно раскаляющейся почве. Все быстрее и быстрее. Рубаха задралась, колени и живот вспыхнули огнем, а потом пожарищем. Земля пахла осенью, твердая и грязная одновременно. Грубая, потрескавшаяся, изрытая копытами лошадей и колесами телег. Марена вскрикнула, ударившись плечом о корягу. Руки ее завернуло так, что Марена завизжала. Хрустнуло запястье, и на мгновение сознание кануло в спасительную темноту. А потом пробудилась, чтобы тут же обжечься болью.

Хрустнуло колено, хрустнуло бердо, какая-то коряга ударила в лицо и рассекла лоб и щеку. Глаза и ноздри заливало кровью.

Нечем дышать.

Марена уже охрипла от крика.

Мир летел — леса, поля, горы, и небо. Мир переворачивался вверх дном, а боль преследовала ее, как дикое животное, и отрывало от тела по кусочку.

Боль выросла на ее пути очередной острой веткой. С душераздирающим воплем воткнулась в тело, как нож, и, кажется, застряла где-то внутри — острая боль раздирала внутренности, при каждом столкновении с землей.

Ее тело горело. Пылало от чудовищной боли.

Трава, полосовала кожу, как тысяча лезвий.

Почему она еще не умерла?

Земля уже слизала с нее одежду и кожу. Она мясом вспахивала землю. Голая. Красная от крови. Одна сплошная рана, подлетала на кочках, билась о коряги, и уже умерла, но все еще чувствовала…

Ослепляющие вспышки боли.

Корни.

Ветки.

Камни.

Траву.

Свои ребра, что проткнули легкие, и хрипела сквозь полный рот крови.

А потом все остановилось. Замерло небо над ней и легкий ветерок коснулся ее полыхающей кожи, слезящихся глаз.

Прошла вечность, когда кто-то, кажется, горбун перерезал веревки, к кистям рук прилил жар и боль, но Марена не смогла ни закричать, ни подняться, только захрипела.

Все ее тело одна сплошная кровоточащая рана, где-то до мяса, где-то до кости, из живота торчат ветки, что пронзили ее насквозь. После такого не выживают.

Бородач поджал губы, глядя на то, во что превратилась эта дерзкая чужачка и тяжко вздохнул. Кощей спрыгнул на землю и склонился над ней.

Марена вздохнула, почувствовала, как рот наполняется кровью, выплеснула ее на подбородок вместе с сухим кашлем и улыбнулась через боль.

— Ты любопытная находка, ведьма, к несчастью, уже мертвая, — сказал Кощей и вытер слезу с ее щеки, только в этот момент она поняла, что плачет. И не хочет умирать.

— Я вернусь за тобой, — едва слышно пообещала Марена, хоть и сама в это не верила, — вернусь и убью.

Он слегка склонил голову набок и кивнул, с брезгливостью вытер руку о поданную ему горбуном ветошь, и бросил грязную тряпку на живот Марене.

— Буду ждать, — он поднялся, кивнул своим ратникам. — Отдайте ее пустоте. Может хоть на пару глотков там осталось.

А люди вокруг страдали, но Марена уже была далеко. Мелькали тени, размытые лики, кто-то плакал и кричал, пока она хватала пересохшими губами пустой воздух, но не могла вдохнуть. От скольжения по траве у нее в глазах потемнело. Она тихо вскрикнула.

Шумел ветер, далеко кричали птицы, и пахло сухой травой.

Все не должно было так закончится.

Соленые слезы разъедали щеки.

Она так и не узнала свое настоящее имя. Она так и не узнала, кто ее муж.

Ее маленькая беда была каплей, рядом с океаном человеческих страданий.

Одна маленькая жизнь ради всего человечества…

Кощей стоял на обрыве и смотрел в глубину тумана.

Земля заканчивалась расколом — раной, что разрубила землю на пополам от океана до гор. От раскола к небу тянулись черно— синие плети нави, там внизу на глубине лишь пустота и смерть, навь высосала жилу и сделала эту землю настолько пустой и голодной, что даже птицы и насекомые дохнут, соприкоснувшись с парами тумана. На много верст вокруг голая земля, черная, расколотая трещинами, с прожорливыми ямами, где любой неосторожный шаг, закончится мучительной гибелью.

С каждым годом, раскол все шире, а люди дальше — бегут, бросают дома, спасаются. Однажды, ни людям, ни бессмертным, ни одной живой твари не останется места на этой земле, ведь со всех уголков мира летят тревожные вести — жила умирает, истончается, а навь лишь расширяет свои границы.

***

Даже в полу съеденной рыбе, что торчит из пасти медведя еще теплится надежда на спасение — когда Марену толкнули, она попыталась ухватиться за сапог. Не помогло. Кто-то ее пнул по пальцам, и она не удержалась.

Сначала Марена падала, кувыркалась в темноте, в ледяном холоде, от которого смерзаются ресницы и губы, билась, как рыбешка о скользкие камни, а потом ударилась о что-то мягкое, что заколыхалось под ней как холодец. Где-то здесь она уже должна была умереть, но не умерла, а зачем-то осталась жить…

Жить в жуткой позе, как разбитая глиняная кукла, у которой руки болтаются на веревочках, и голова неестественно свернута.

Над головой холодная тьма, вокруг тьма… И лишь летают тени, похожие на старые, рваные тряпки, замоченные в грязном корыте. И они уже пируют в темноте, пожирают того, кто упал раньше.

Марена не могла ничего разглядеть.

Кто умирает рядом с ней?

Зашарила рукой в темноте, по чему-то скользкому и холодному, а потом нашла ладонь, сухую и грубую, маленькую… Женскую? Или детскую? Нашла пальцы и переплела свои с чужими.

С нечеловеческой силой пальцы сдавили ее ладонь.

Дрожь перетекала к Марене, как вода через ручей. Человек дрожал, обвитый тенями, как кусок мяса, брошенный в пруд малькам. Она чувствовала последний страх, последний миг чужой жизни, что покидала тело под чавкающие звуки странных тварей ни то духов, ни то каких-то существ, пока рука не начала таять и усыхать.

Человек захрипел… Ребенок… Мальчик по голосу…

Он дёрнулся и в руках Марены осталась его кожа, снялась как варежка.

Марена сжала кулак — чужая кожа растерлась в пепел.

Она словно истлела, точно прошло уже несколько лет, и тело обратилось в прах.

Марена закрыла глаза и попыталась выдохнуть странную тяжесть из груди.

Хоть бы не светленький? А какая разница? Почему ее это так волнует?

Он ведь где-то тоже там…

Теперь она попыталась вдохнуть, но в легкие хлынул обжигающая, ледяная горечь, не приносящая насыщения.

Это место не предназначено для жизни.

Но почему она еще жива?

Тени окружали ее, сжимали раскаленным холодом тело.

Но не причиняли вреда.

Марена лежала неподвижно, а сверху падали и падали тела. Маленькие, крупные, стройные… Тени опутывали их, присасывались, чтобы напиться.

А смерть так и не приходила за ней.

Холод прилипал к ее спине, а под спиной колыхалось, что липкое и вязкое.

В какой-то момент стало тихо.

Сколько времени она так пролежала? Может лучину? А может век?

И смерть пришла, но не палачом, а созидателем. Она окутала ее в грязную, пахнущую тленом парчу, стягивая свои остатки с мертвых тел, чтобы завернуть Марену, как в кокон.

Она чувствовала каждую скользкую, сгнившую плоть, с которой сдирала парчу, как мох на болоте вбирала в себя гниение. Как она могла дышать болотом, так она могла дышать ядовитыми парами разложения.

Она грелась в ледяной темноте нави.

Смерть вползала в ее кости, вены, в сердце, и легкие…

Она должна была умереть. Но оживала.

1

Опар считал себя баловнем судьбы. Пару весен назад отец пристроил его ратником к самому государю, а уж мечом то и палицей он махать умел отменно, да так что самые верткие мечники теряли кисти рук и пальцы. Вскоре его заметил советник царя и в один миг Опар стал десятником, во главе кучки умелых вояк, что прислуживали его бессмертию, а буквально через седмицу, возьмет в жены пригожую дочку столичного купца Матфея, Вешану, и в свои двадцать восемь наконец-то обзаведётся наследником.

Вот только сегодня ему явно не везло. Весь день его преследовало чувство стойкого сожаления — сначала, когда эту строптивую дуру бросили в раскол и когда все ратники вдоволь потешались над селянками, сожаление его не покидало — он не чувствовал удовлетворения, даже когда слез уже со второй унылой девки, как будто голодный пес, у которого из пасти вырвали шмат жирного мяса. Вот полакал он молоко с блюдца, но запах мяса все еще сводил его с ума.

Кощей слишком крут на норов, не мог подождать? Когда еще им такая красотка повстречается? А косы эти сверкающие, мягкие, шелковые, то-то Кощей и сам в них вцепился, а руки — таких белых, тонких пальцев ни у одной бабы не увидеть, как у госпожи какой-то, ноги белые, стройны, как нарисованные, сама вся как из меду сделана, а губы то были, как дикие ягоды…

Что ему Кощею? Он вкуса баб не различает. Эту белобрысую уже в овраг кинул и лучину с ним не побыла. Уже дохлая. И что он там с ними делает? Даже стонов и криков не слышно.

Может и не трахает их вовсе? А жрет? Выпивает, как квас из кружки?

Опара передернуло от осознания какая жуткая, нечеловечья тварь этот советник. Найдя самую пушистую березу, он развязал тесемки штанов и пустил тонкую струю, сверкающую в лунном свете. Насвистывая, прислушивался к треску костра, когда за спиной раздался шорох.

Чтобы за спиной не происходило, а встречать свою судьбу надо с надетыми штанами!

Опар резко натянул штаны — по бедру растеклось теплое пятно — выругался, нащупал кинжал на поясе. Повернулся.

Остолбенел.

Из раскола, прямо из объятий нави, поднимался чей-то силуэт. Реки темных волос, голая от макушки до пят.

Баба! Голая, летающая баба!

Ее вытянутые ступни, точно она стояла на носочках, касались воздуха, а тело, изогнутое в талии, грудью смотрело в небо. И вот она поднималась, как будто неживая, раскинув руки, откинув голову назад, точно лежала на чьей-то невидимой руке, а потом медленно выпрямилась, будто кто-то потянул за веревочку.

Она держалась над расколом, парила, пока не взлетела выше края обрыва, и босой ногой коснулась земли.

Глаза ее открылись и вспыхнули.

Опар вскрикнул и выхватил кинжал, а потом узнал ее…

Ведьма!

Ей-богу ведьма!

Она шагнула босыми ногами по траве, луна подсвечивала изгибы ее обнаженного тела, глаза светились призрачной синевой нави, пока она шла к Опару.

— Выбралась, — раздался недалеко сухой шепот Кощея.

Опар вздрогнул. Он не ожидал здесь рядом этого бессмертного хрена. Не видел. Когда тот подошел? Кощей стоял у края обрыва, скрестив на груди руки, точно ждал ее, но все равно выглядел приятно удивленным. Его и Опара разделяла мертвая яма, полная клубящейся нави.

— Опар, приведи ее ко мне.

— Я? — ужаснулся десятник. — Живой?

— Если будет сопротивляться, можешь отрубить ей ноги. Нет, не будем портить такое прекрасное тело, достаточно ступни. Без ступни она не убежит.

Марена подняла руку, и Опара со страшной силой потащило к ней, как пса за веревочку. Он задрожал и побелел от страха, и вдруг ведьма странно пошатнулась, и путы мгновенно отпустили его. Опар застыл, тяжело дыша, а ведьма запустила пальцы в волосы и мутным взглядом огляделась.

И увидела его…

Кощей изогнул бледные губы в улыбке, не сводя с нее темных, как проталины глаз.

— Я в восхищении, — прошептал он. — Так я и думал. Она не человек. Поймай мне ее, Опар. Живо!

Опар встрепенулся, оскалился от злости и бросился к ней.

Что происходит?

Марена была слаба, как выжитая тряпка. Руки, как подрубленные ветки, ноги не слушаются. Ей едва хватило сил оглянуться — на нее несся бородач, а все вокруг танцевало в мутной дымке — лысая земля, источающая зловонный пар, где-то вдали деревья, пики шатров, горы у горизонта, она отшатнулась, заскользила босыми ногами, и упала голым задом в грязь.

Что происходит?

Неужели она…

Жива?

Мертва?

Как это случилось, еще мгновение назад она умирала и вот лежит на земле и этот бородатый боров бежит ее убивать!

Ратник взревел, опуская кинжал на ее голову и Марена успела откатиться. Лезвие с чавкающим звуком всосало в грязь.

— Да как выбралась оттуда?! Что ты такое? — крикнул он.

Тем временем Кощей лишь продолжал наблюдать, он стоял на краю ямы, скрестив на груди руки, и черный плащ развивался как крылья.

Что происходит?

Снова пятерня клещами вцепилась в ее волосы, пытаясь отодрать ее от грязи.

— А ну вставай, сука!

Не получишь! Не возьмешь! Больше не позволю! Никому!

Мгновение…

Марена пальцами нашарила на земле что-то колкое, вытянутое и тонкое.

Не глядя куда — ударила.

Что происходит?

Ратник повалился на землю, с его глаза торчала длинная ветка, глубоко посаженная в глазницу. Он потянулся к ветке, и Марена схватилась за нее. Опар больно сдавил ее запястье, так что затрещали кости. Зарычал как зверь. Марена закричала и надавила на ветку сильнее, погружая ее мякоть. Кровь перелилась за край глазницы и открытый рот Опара уже не закрылся, белые, крепкие зубы блестели сквозь усы, запачканные кровью, а пальцы ослабли.

Марена посмотрела туда, откуда за ней следили темные глаза.

Кощей раскинул руки, точно ждал, что она броситься ему в объятья и тонкая улыбка застыла на его губах.

Словно говорил «вот он я, иди и возьми».

— Чтоб ты провалился! — крикнула она.

Он откинул голову назад, захохотал хрипло и каркающе, как ворон на дереве.

— Думаешь, что сможешь убежать от меня? — бросил ей в спину Кощей, когда она вскочила на ноги, и бросилась не глядя куда, вытирая дрожащие, окровавленные руки о бедра. Черные глаза провожали ее, наполненные затаенным азартом.

Да что же это происходит?

Вылетела в свет костра. Ратники, что сидели на спиленных брёвнах и пили что-то в щербатых кружках, уставились на нее. Она на них. Глаза их округлились, мокрые от медовухи губы приоткрылись от удивления.

— Вся в крови и голая… — прошептал кто-то, — баба голая посреди пустых земель. Вот чудо-то. Сама пришла и раздевать не надо.

Искры костра плясали на их пряжках. Сердце грохотало так, что Марене, казалось, она сейчас оглохнет от ужаса. Кто-то попытался встать, и она выхватила из костра полыхающую ветку. Заорала:

— Не подходи!

Искры жалили ей руки и лицо. Она пятилась, ветка раскалилась и обжигала пальцы. Дым ел ноздри и глаза.

Что происходит? Что происходит? Что происходит?!

Ратники смотрели с возмущением. Удивление отступило, и они начали подниматься и вооружаться, несмотря на ее крики и вопли.

— Кажется, сама судьба послала нам подарок, — усмехались один.

Надо бежать.

И Марена побежала, не понимая куда, не понимая зачем.

Но лишь бы подальше от этого места, как можно дальше!

И она бежала, вцепившись в ветку, что плевалась в ее лицо жаром.

 Навь открывала голодные рты ям под ногами, в воздух поднимались едкие испарения. Глаза ело черной горечью. Голые кости втыкались в ноги, разлетались на куски серой пылью гнилые черепа.  

Тени преследователей метались по земле, стоял шум, как о сотен крыльев.

Стена двигалась по следам Марены, а впереди всех летел Кощей на черном скакуне.

Марена бежала и задыхалась, сердце вырвалось из груди.

Черные, выжженные навью земли закончились внезапно, и живая земля встретила ее жуткими колдобинами.

Марена запнулась, упала и покатилась по склону, ударяясь ребрами, локтями, спиной. Она падала, и падала. Земля и небо вращались перед глазами, а потом все резко остановилось. Марена вскочила в сухой траве, не обращая внимание на боль, держа в руках ветку.

И что она в нее вцепилась?  

Шум надвигался, нарастал, точно море вышло из берегов.

Марена оглянулась. Времени думать у нее не было, она сунула уже потухшую, но раскаленную ветку в траву.

 И бежала, бежала, бежала…

За спиной раздался треск.

Что-то плюнуло ей  в спину раскаленной иголкой.  

Марена бежала.

 Огонь был быстрее. Он распускался искрами и красными лепестками в огромный, чадящий дымом цветок.

 Спину лизал надвигающийся жар, крики преследователей, ругань и брань, ее спина и грудь липкие от засохшей крови покрылись потом.

Воздух стал горьким и едкий.

Она подожгла могильник!

За спиной кричало мужичье, бранило ее так, что у любой девицы завянут уши.

Эта трава ядовита!

Марена зажала рот и нос рукой, продолжая бежать.

Голова противно закружилась, во рту появился привкус горечи, ноги стали мягкими и тяжелыми.

Силы покидали ее.

Она выбежала на тропу и оглянулась. На нее стремительно неслась повозка с лошадью. Раздалась брань извозчика, какая-то женщина громко вскрикнула, и лошадь застыла за мгновение до того, как едва не растоптала Марену по дороге.  Серые, тугие бока ходили ходуном, пыхали горячие ноздри, а на повозке сидел до черна загоревший мужик, с перекошенным от удивления ртом. Руки его так и застыли, с туго натянутыми поводьями.

— Здрав будь, дева… Ты чего это бегаешь тут?

Марена хотела ответить ему, но во рту пересохло так, что она просто хрипло каркнула что-то, и просто рухнула от слабости на колени, точно их подрубили мечом, прямо на землю. И поняла, что сил встать у нее больше нет.

2.

С повозки спрыгнула не то молодая девушка, не то парень — чудно одетый, вот прям, как пугало. На глазу повязка, волосы всклокочены, точно гребнем против роста чесали, а сам одет в нечто, похожее на мешок из-под картошки. Спрыгнул, щербато улыбнулся и торопливо поднял Марену с земли, приговаривая:

— Скорее, скорее, скорее! — девичьим голосом.

Ох, да это девушка! Вот уж природа обидела, так обидела.

Марена еле переставляла ноги и шла покорно. Ей боязно было даже посмотреть вдаль, но она пересилила себя и едва не вскрикнула. Черный силуэт Кощея стоял посреди поля на коне. Пламя поднималось выше его головы. Огненно-красное море разлилось по полю, дрожало желтыми и черными всполохами, густой и едкий дым застилал небо. Надвигался, плыл по воздуху, пахло едкой гарью, жар чувствовался даже здесь.

А он стоял на коне в центре этого огненного моря — цел и невредим!

«Огонь ему не страшен! Но почему он ее больше не преследует?»

Кощея едва ли остановит пламя, а значит времени у нее немного. Возможно, его нет совсем.

Извозчик старательно отводил взгляд от голой женщины. Странная незнакомка что-то лопотала, пока усаживала Марену в повозку под откидной навес. Внутри сидела старуха в истлевшей шали. Одежды ее были рыхлые и неопрятные, а на руках золотые браслеты. Длинноносая, седовласая, как старая ворона под дождем, с серыми, выжжеными временем перьями.

Пока Марена садилась в повозку, Кощей не двигался, наблюдал.

Сложив морщинистые руки на коленях, старуха с интересом приглядывалась, то к Марене, то к Кощею, настолько светлыми глазами, что они казались прозрачными и ледяными.

 Старуха кивнула. Ее помощница похлопала кучера по спине, и повозка покатилась. Потянулись деревья вдоль тропы, глубокие овраги, длинная линя гор у горизонта.

Быстрее, быстрее, быстрее! Что ж так медленно!

Марена до боли в пальцах сжала борт. Сердце стучало в висках.

— Бежишь от бессмертного? — спокойно спросила старуха.

Марена хотела ответить, но в горле першило, и она закашлялась. Одноглазая помощница дала ей бурдюк, щербато улыбнулась. Марена жадно присосалась к горлышку. Ледяная вода холодом заломила зубы, мягко легла на язык и размочив пересохшее горло влагой, холодком упала куда-то  в пустой желудок.

Голова кружилась, дышать от страха по-прежнему было нечем, но мысли прояснились настолько, что приходило страшное осознание случившегося.

«Не человек… Умерла и воскресла! Не человек? А кто? А дальше то куда? Куда ей бежать? И убежит ли она?»

Она заглянула за повозку и увидела, как Кощей раскинул руки, точно позволяя огню пожирать его заживо, но в этих жарких объятьях он не сгорал, а пламя вокруг него начинало гаснуть, и ряд стройных берез закрыл его своими пожелтевшими шапками.

Конь неторопливо тащил повозку, размеренно постукивая по утоптанной и разбитой телегами дороге.

— Он сейчас погонится! Быстрее! — не выдержала Марена.

— Ах, моя ты хорошая, — старуха погладила ее по руке и приторно ласково улыбнулась. — Не бойся, — и дала Марене шаль, — на, вот, прикрой стыдобу.

— Не бойся, прикройся, прикройся! — повторила одноглазая, как скороговорку.

— Кто вы? — насторожилась Марена, набросив шаль на плечи, но стыдобы было куда больше, и едва ли это что-то прикрыло.

 Она вдруг с ужасом осознала, что ни одна, ни другая не испугались Кощея.

— Старуха, да дочь. Едем далеко-далеко, куда глаза глядят, туда и едем, а ежели помощь наша кому нужна, то мы услышим и поможем, — ответила старуха. — Большего тебя знать не нужно, да и узнаешь, куда это девать будешь?

— Приложу к своему спокойствию.

— Тут тебе всяко безопаснее, чем там, — старуха кивнула на дорогу. — От Кощея бежала, вижу. Хотел чего?

Сами отвечать не хотят, зато спрашивают!

Старуха чуть изогнула мятый рот и приподняла бровь.

— Убить, очевидно, — ответила Марена.

— Кому очевидно? — старуха вздернула бровь, — Такая красивая и убить хотел? А может жениться, а? Ну, не делай глаза такие страшные… Жизнь меня пугала, да не запугала. Говорят, он на красоту падкий, а вот сам только гадкий. А куда бежала?

— Не знаю…

Хоть бы Кощей не погнался за повозкой! Почему они так спокойны!

«А ведь это я мстить ему собиралась! Хоть бы от страха сейчас не помереть… Сердце-то как колотится! Как бешенное!»

— Зачем ты мне помогла? — удивилась Марена. — Разве не боишься? Он и тебя убьет?

— Еще как убьет! Растерзает тебя сиротинку, — пробормотала девица, заламывая пальцы.

— Не обращай внимание, моя дочка — дурочка, с детства такой уродилась.

— Дурочка, дурочка, дурочка, — повторила девушка, снова щербато улыбнувшись.

— А за нас не переживай, милая… Пока он на дорогу выберется, мы уже и с пути свернем, а как с пути свернем, так и с памяти с его уйдем.

Марена натянуто улыбнулась, понимая, что старуха над ней, либо потешается, либо это не старуха вовсе, а черт знает кто.

— Однако, ты не похожа на здешних женщин… Бледная, как из-под земли выпрыгнула. А с глазами такими лиху хлебнешь. Ой, не любят навийцы белоглазых.

— Я не белоглазая, — нервно ответила Марена.

— На меня смотри, вот такие у тебя глаза, если зеркала нет…

Марена заглянула в пустые и прозрачные глаза старухи, холодные, льдисто-синие, и как будто прозрачные, и голова потяжелела, а на душу обрушилось ледяное спокойствие, такое страшное, что Марена хотело было расплакаться, да слез не было. Только глухое безразличие.

— Меня все ведьмой называют, — ответила она.

— Это хорошо, значит бояться, — старуха коснулась щеки Марены и прошептала. — А теперь спи. Долгий тебя путь ждет, вот только постарайся не встречаться больше со мной. Не всегда я такая добрая. Но если он зло рядом творит, должна я сделать что-то хорошее. Однако, не всегда он рядом.

Глаза Марены закрылись сами, и она почувствовала, как уплывает в темноту, и сон ласково расслабляет тело.

Марена потерла глаза и сладко зевнула. Надо вставать…

Ну и кошмар же ей приснился!

Хорошо, что утро наступило. Хорошо, что сон закончился. От такого сна можно и со страху помереть.

С вечера должны дойти травы, что повесила в котелке над остывающими углями — надо бы посмотреть, что там с ними, как бы не перекипели. А то толку от них никакого не будет! И надо бы на ледник заглянуть, где на уступочке оставила горшок с вчерашними щами, чтобы не прокисло.

Может ничего еще? Так лень готовить…

К тому же курицу последнюю доела, попросить старосту, чтобы тушки две, нет, две много, завоняет… с жадности, как в прошлый раз. Не съела, все болотным тварям повыкинула. Лучше муки, да орехов побольше. Орехов обязательно надо попросить и ягоды побольше — не обеднеет. Скоро зима и неплохо было бы поставить варенье в погребок.

Отчего-то мысли о таких хлопотах были приятными, аж до слез.

Она открыла глаза и увидела хмурое небо, чуть левее пушистые, зеленые ветки ели и черные глазки, как маленькие бусинки.

Зверек пошевелился.

Уснула, собирая травы, конечно, же. Вот почему она здесь.

А не потому, что…

Марена осторожно ощупала себя. Одета. Но тряпье незнакомое. Какой-то сарафан… да нет, даже платье, домотканое, серое, неброское, в таких послушницы храмов ходят — под старыми богами. Сама на земле. А под головой та самая шаль.

Неужели не сон?

Она запустила пальцы в волосы и простонала от нахлынувшего на нее разочарования. Белка двинула усиками, ушками, разглядывая странную находку под деревом, и едва Марена пошевелилась, рыжая красавица бросила наутек, потревожив ветку и осыпав Марену дождем холодных брызг

Марена резко села, осматривая себя. Сон, не сон? Никаких повреждений на теле она не нашла, и следов крови тоже. Вот только в волосах запекся жесткий, кровавый колтун и застряли сучки и ветка.

Руки Марены задрожали.

Она вспомнила, как летело над головой небо, как билось тело о землю, а кожа снималась с нее лохмотьями, как вареная шкура с куриной ножки, и как она лежала переломанной куклой на дне раскола, скованная холодом нави, как думала, что умрет…

Но потом… смерть пришла к ней, и была ласковой, и позаботилась о ней.

Марена задрожала от ужаса.

Ничего в этом мире так ни злило и ни пугало людей и бессмертных как навь! Ей поклонялись, ей молились, ей отдавали все самое лучшее, в честь нее назвали царство, дочерей и реки, но ее голод был неутолим…

Если кто-то узнает, что она вошла в раскол и вышла из него живой!

Нет, об этом даже думать страшно.

Ее тут же схватят и бросят обратно, чтобы убедиться, что она снова выберется! А если выберется… Нет, нет! Ей никогда больше не жить свободной жизнью!

Шаль еще эта! Да провались оно все под землю! В самую стужу нави!

Марена со злобным криком отшвырнула шаль от себя, а закрыв лицо руками, приглушенно зарычала от злости в ладони!

Проклятый Кощей!

Это все из-за него! Если бы он не приехал в деревню, если бы он не решил истребить деревню, если бы не бросил ее в раскол, она так бы и жила на своем болоте! В безопасности!

Чтоб тебя по кускам черти разодрали, чтоб тебя по всем мирам таскало, пока кишки десять раз не обернулись вокруг солнца и земли! Чтоб тебя Яга ступой зашибла! Чтоб у тебя все волосы повылазили! Чтоб ты всю жизнь с запором маялся! Чтоб у тебя хрен отсох!

Марена резко вскочила, раздраженная, как кинутый в воду раскаленный уголь, ломая ветки, стрелой вылетела из ельника, мысленно костеря уже всех на свете, и глупых весчан, чтоб так бестолково погибли, и старуху, что не нашла ничего лучше, как сбросить ее с повозки прямо посреди леса.

Она раздвинула мокрые лапы ели и вышла на тропу, сделала шаг, да запнулась. На дороге валялись щепки, колеса, на боку лежала раздавленная телега, точно кто-то смял ее огромной рукой, все вокруг было залито кровью, что уже впиталась в землю — она натекла из разорванного живота лошади, чуть дальше лежал мертвый извозчик с обглоданным лицом и руками, кто-то задрал ему рубаху и выжрал живот, растянув кишки по тропинке — ни старухи, ни ее дочери нигде не было видно.

Только темнела страшная борозда по земле, точно взрытая десятком плугов.

Да деревья погнулись так, да переломались, словно трехголовый змей махнул на них своими крыльями.

Что тут стряслось? Это Кощей их так? Вот ублюдок! Даже бабку старую… Что ему бабка то сделала? Меня спасла… Напомнила себе Марена, и тут же отбросила чувство вины, сказав себе: Я ее не просила. Я предупреждала.

А почему меня никто не тронул? Если бы тут был Кощей, разве бы он меня не нашел? Я лежала вот тут… Через пару кусточков.

Марена обошла повозку, переступая кровь и щепки, выискивая глазами хоть торбу, хоть сумку. Ей понадобятся хоть немного монет, а еще теплая одежда. Можно стянуть сапоги с извозчика, они ему уже не понадобятся, хоть в ирий, хоть в пекло он ушел, там должно быть и без сапог неплохо. Ни забот, ни хлопот. Но самой ей туда ни хотелось, конечно же. Да поторопиться не мешает, тут дорога, мало ли кто сейчас поскачет в соседний поселок!

Она уже уцепилась руками за сапог, как из-за деревьев вышел светловолосый мужчина в добротном кафтане, а за ним огромный, бородатый мужик, ведя лошадей под уздцы.

Марена так и застыла, как пойманный за руку вор. На разбойников не похожи, слишком хорошо одеты, но на деревню тоже не разбойники напали! Опять мужчины… И бежать уже поздно, не убежит — они на лошадях, только если в кусты ломануться. Но ее все равно будут разыскивать… Надо поговорить, объяснить, если не разбойники — услышат, а если разбойники… Остается надеяться, что из кустов снова выскочит бабка и спасет ее.

Первый мужчина шел босиком, сапоги на плече, штаны мокрые до колен — видать вброд переходил, и улыбался, пока не увидел Марену, и все что случилось на дороге.

— Ваше сиятельство, — забеспокоился могучий богатырь, — не подходите, там может быть опасно.

— Эй, дева! — светловолосый взялся за рукоять меча. — Помощь нужна?

«Какой красивый и глупый, мальчик! В-первую очередь спрашивает нужна ли помощь. А может я людоедка какая? По глазам вижу не обидит...Может и получится из него пару монет вытрясти, не обеднеет, сапоги вон какие богатые, и кафтан явно не из тряпья сшит...»

— Не видно, что ли? — удивилась Марена голодная, уставшая, и злая, как сто чертей.

— Не видно, — светловолосый улыбнулся, как солнце сверкнуло, белозубо и очаровательно, как может улыбаться только красивый, молодой юноша, что знает, как он красив и любим женщинами, — твой мужик в крови валяется, а ты стоишь целая и невредимая. Может сама его…

— Конечно, я сначала коня выпотрошила, а потом ему нос отгрызла. И не мужик это мой… — Марена хотела соврать, что проходила мимо, но поняла, как выглядит в их глазах и созналась, — я ехала на этой повозке, уснула, а когда проснулась, то увидела это… Не представляю, даже что здесь случилось. Голова только болит ужасно, я, наверное, вылетела из повозки и ударилась.

Светловолосый нахмурился и подошел ближе, глаза его растеряно замерли на ней, улыбка сползла с губ, но тут же снова расцвела, только смущенная и мальчишеская.

Никто не смотрел на нее так бесхитростно. Она чувствовала свою красоту, впитывала её с жаром его прилипающих и голодных глаз. Она женщина, знающая, что чувствует золотой бог, когда люди падают перед ним на колени. Она читала мужчину, как книгу. Ей было стыдно. Тот, кого она встретила на дороге не сумел скрывать своих чувств и был сражен красотой чужачки, как только она появилась перед глазами.

Однако, ее это не касалось. Не в первый раз уже при виде нее мужики потеют, краснеют и не могут связать двух слов. Что ж поделать, если такая уродилась. Марена лишь тряхнула волосами и вздернула подбородок, ожидая, что он скажет.

Не придётся ли ей снова удирать?

— Весе… А ты случайно не знахарка?

— Случайно, — осторожно ответила Марена, — знахарка.

Светловолосый чему-то обрадовался, аж подскочил, и повернулся к богатырю, явно потребовал, чтобы его представили, и звучный бас огласил на всю округу, порождая эхо:

— Перед тобой стоит князь Ярослав Жаров, женщина!

«Вот так птица! Вот так встреча! Павлин, а не птица! Вот так повезло… аж князя повстречала! Простой помощью от меня не отделаешься, найду что с него еще взять такого, чтобы по статусу…»

И теперь Марена смотрела куда робее, куда мягче и осторожнее, раз он князь, то пусть чувствует себя князем рядом с ней.

— Простите, — едва не задохнулась Марена от испуга и низко поклонилась.

Ярослав нервно усмехнулся, обернувшись за спину.

— Ты не мог быть повежливей! — вполголоса прошипел он, — Зачем ты ее пугаешь, Добрыня? Разогнись, дева! Я не сержусь.

— Не мог. Ты что собираешься какой-то босячке в ноги кланяться? Дай я ее палкой побью, ваше сиятельство. Да заодно узнаем, что она тут учудила на дороге. Вон растянем между теми елками, да зажжем костер ярче.

— Она в беду попала, Добрыня. Что же ты… Это же девушка.

— Девушка? Мало ли какая тварь по этим лесам ходит. Вы только поглядите, конь и мужик — в мясо, а она стоит.

Ярослав раздраженно махнул на Добрыню, и поспешил к Марене.

— Славно, что ты нашлась. Мы думали сгинула знахарка наша. Столько времени ждали и не дождались, хоть за новой гонцов отправляй.

Марена вопросительно вздернула бровь.

— Ждали меня?

— Тебя же Весена зовут?

— Может быть, — уклончиво ответила Марена. Она чуяла какую-то выгоду, что могла вот-вот упасть ей на голову, и не торопилась ничего отрицать.

— Так мы тебя уже седмицу ищем, как ты Любятки проехала, так ничего про тебя и не слышно, местные сказали, что разбойники тебя похитили. Вот мы по лесу бродим какой день.

— Я говорил нечего по лесу какую-то знахарку искать, не по чину. Где ж это видано, чтобы князья знахарок искали? Да и с чего ты взял, что это она?

— Глаза же… посмотри нее. Все как описывали. Да и смотри какая она уставшая и замученная. Ей бы отдохнуть с дороги. Потом будем разбираться.

Марена чуть вскинула брови и посмотрела на князя с умилением.

«Ах ты, солнышко ты мое, как же ты прав!»

— Ты ее царевне повезешь, князь, — недовольно заметил Добрыня.

«Царевне?»

— Мы просто заблудились, вот так долго и ехали, — соврала Марена. — А разбойников не было, местные что-то перепутали.

— Заблудились? Дочь вождя заблудилась?! — возмущенно гаркнул Добрыня. — Нужно ее к ополченцам везти, пусть проверяют, что за птица. Да и сюда людей надо, все это собрать, да мужика этого зарыть, пока дохлятиной не стало за версту вонять.

— Я впервые в этих лесах, — наугад бросила она и задержала дыхание, — сама не понимаю, как так получилось. Я могу доказать, что знахарка… вот смотрите, какие у меня руки белые, а вот эта трава — она бросила взгляд под ноги, — грач-трава называется, если ее смешать с злотоцветом и дубовой корой, то можно промывать глубокие раны.

Добрыня лишь насупил лохматые брови.

— Что ты на нее напал? — возмутился князь, — Да мы тоже чуть не заблудились. Тайга кругом и болота. Тут любой сгинет. Сам же говорил, что леший любит тропы путать.

— Так она так и не ответила, что стряслось тут, — не унимался Добрыня.

— Я же сказала не помню, добрый человек, я, наверное, головой ударилась и все забыла. Голова то у меня раскалывается, аж сил нет, — пожаловалась Добрыне, испуганная и расстроенная, напуская на него женские чары.

Ничего не проняло этого каменного истукана. Он даже не улыбнулся ей. Видать, болезный? Отсохло у него там что ли все?

— Ах ты ж, лиса какая! Забыла она? — грозно насупил брови здоровяк, — Я тебе сейчас кнутом отстегаю, так ты быстро вспомнишь!

«Ах ты, чурбан каменный! Не видишь, что ли, что женщина в помощи нуждается?»

Но вслух Марена этого не сказала, но очень правдоподобно и трогательно расплакалась, напуганная жестокостью этого варвара.

Ярослав возмущенно посмотрел на Добрыню, тот лишь раздраженно хмыкнул и закатил глаза.

— Не плачь, красавица, — князь скинул с себя плащ и протянул Марене руку, как только она боязливо подошла, что в общем-то было куда искренне слез, он накинул ей плащ на плечи, и подвел к лошади.

Добрыня недовольно ворчал что-то под нос, воткнув руки в пояс, и изучал кровавую сцену на дороге, да бросал на Марену недобрый взгляд — подозревающий, выпытывающий.

Ярослав помог Марене взобраться на лошадь и залез сам. Бросил напоследок:

— Ты, Добрыня, езжай к Малюте Скурову, пусть разберется, что тут стряслось, а деву свезу куда надо.

— Не нравится мне это, — раздраженно бросил Добрыня.

Лошадь неспешно зашагала по тропинке. Робеть князь не стал, одной рукой сгреб Марену за талию, якобы придерживая от падения, и улыбался, как кот в сметане, от близости ее тела, а другой потянул повод.

«Тепленький и пахнет вкусно… Ну пусть потрогает…»

Так они и ехали в тишине: Ярослав, что наслаждался близостью красавицы, и Марена, что грелась в его объятиях, несмотря на все еще снедающие ее изнутри беспокойство.

Впрочем, сначала надо позволить ему позаботиться о себе, а потом она сбежит…

Но это потом.

Интересно, зачем им нужна была знахарка? Может у нее подзаработать получится?

1

Кощей охотился на рыжего волка уже не одну сотню лет.

Старый враг обитал в охотничьих владениях государя Гордея Грозного, или как его прозвали в народе Иван Куркуль — смешное прозвище царь получил от большой жадности и простоты, что никак не вязалась у людей с его громким именем.

Любил Гордей Грозный выпить и посмешить своих подданных — чем нередко вызывал у Кощея чувство стойкой брезгливости, однако нет никого удобнее глупого и бестолкового правителя.

Кощей его презирал и нагло им пользовался, как и сейчас — Гордей уже должно быть забыл, что изначально охотничьи угодья от Талой пещеры до реки Ябь принадлежали его предкам.

А может помнил, да не хотел связываться с Кощеем?

Да и как ему указывать, когда его породила сама навь, и ни одна стрела, ни нож, ни топор не берет его? И топить его враги пробовали, и сжигать, да все ему не почем, живее всех живых!

Черная рать Кощея уже давно отвадила от этих лесов всех знатных людей царя, что любили здесь охотиться — бояре злились, но царь их не слышал. Нередко между дружиной Ярослава и ратью Кощея случались стычки до крови.

Но сегодня у Кощея ни одна вошь не путалась под ногами и не досаждала бестолковыми нравоучениями. И не потому, что Ярослав смирился…

Все проще не бывает — Ярослав и его люди ищут какую-то знахарку.

Этот хитрый слизняк пытается втереться в доверия государя, ведь дочь Гордея Грозного — больна, что, даже жаль. Она умна не по годам. Впрочем, от нее и хлопот много, даже девочкой путалась под ногами. Кощей хотел было на ней жениться, дабы наконец-то приструнить надоедливую девицу, хотя и был уже женат…

Ах, жена… Но, где его жена? Ни слуху, ни духу уже сотни лет! Скверная женщина! Предала, сбежала, выставив его дураком на потеху братьям, исчезла с лица земли… Умерла ли? Такие, как она не умирают, в один прекрасный день снова падают, как снежный ком на голову!

Уж он-то бы спросил ее за все, если бы повстречал снова!

А потом повесил на собственной косе!

Но сначала, конечно, спросил… О, у него много вопросов! И ни одного ответа.

Как она могла так поступить с ним? Та, которой он верил… Та, кто была ему ближе света, ближе дня и ночи! Как она могла…

Впрочем, что сейчас об этом?

От Василисы он мог и избавиться, но хотел воспитать, научить уму разуму, чтобы наконец-то осознала — без Кощея царство сгинет, а на ее батюшку не стоит рассчитывать.

Он — дурак!

Кощей уже порядком охаживал и папашу, и девицу, когда царица его опередила — эта худосочная, прыткая гадюка, мачеха, а не мать, уговорила мужа, отдать дочь придворному звездочету Елисею Омелову, что был сынком боярина Омелова, очередного лизоблюда при царице.

После долгого путешествие за море он вернулся и узнал, что Василиса обвенчалась с Елисеем.

Впрочем, с тех пор царевна Кощею не мешала — хворала постоянно, что его вполне устраивало, а своя холостяцкая жизнь еще больше.

Кощей углублялся в лес. Одной неудачи на сегодня было предостаточно. Он был зол, но не слишком. Еще не вечер, и не утро завтрашнего дня. Он найдет ее, если она жива.

Но кто-то должен искупаться в гневе, который предназначался сбежавшей от него женщине.

Если бы не Яга, то она бы не убежала! Старая ведьма никогда не упустит случая, напакостить ему! Верно, почуяла его добычу и опережая время кинулась поперек дороги, чтобы ее отнять.

Но оставила ли живой его любопытную находку?

Встретится ли он с ней снова?

Или может она уже вариться в чреве старой ведьмы, мелко пережеванная и перетертая старыми зубами?

Пока Кощей был поглощен в думы, Сибур едва касаясь земли нес его по лесу.  Его грива и хвост, сотканные навью, сене-черным пламенем цеплялись за ветки — от коня тянуло могильным холодом, и даже черная рать Кощея боялась его. Еще до того, как Кощей почуял старого врага, Сибур вынес его на поляну.

Волк ждал его.

Огромный, матерый волчища с огненной шкурой, что сгнила, свалялась и кусками слезала на землю — тысяча стрел застряли в нем, кое-где перья обломились, и наконечники вросли глубоко посаженные в мясо. Слепой и глухой от старости — он жил лишь благодарю нюху и духам леса, что нередко предупреждали его об опасности.

Пятушка подал своему господину стрелы, смоченные Кощеевой кровью, приговаривая:

— Не держите это в себе, ваше темнейшество… Дайте волю гневу!

Кощей приложил одну к тетиве, нацелился и подождал, пока старый враг почует его.

Рано.

Да начнется наша игра…

Ты скучал без меня, мой старый друг?

Волк повел носом, слегка вздрогнул, и припустил в лес, ломая ветви.

Сибур не дожидаясь приказа, устремился следом.

Кощей был холоден и спокоен, как незамутненный пруд в ясную погоду. Лес расступался перед ним, будто все деревья разом научились бегать. Сибур несся, как выпущенный на волю смерч и ничто не мешало его бегу, как дух, что способен пройти сквозь стены, плащ развивался тьмой за спиной Кощея.

Он выпускал стрелу за стрелой, что со свистом разрезали воздух вонзаясь то в дерево, а то в толстую шкуру зверя. И видел перед собой голую женщину, что так же отчаянно бежала от него сквозь поле. Ее развивающиеся черные волосы, как река Полночь, такая темная от ила, что даже рук в воде не видно. Вот бы запутаться в них пальцами и заставить ее умолять о пощаде.

Как бы славно было поохотится на нее!

Он бы пускал стрелы в…

Круглое плечо, мягкий изгиб талии, розовую ягодицу с родинкой, загнал бы стрелу между выступающими крыльями лопаток…

Кощей моргнул.

Волк, утыканный стрелами, продолжал бежать сквозь чащу.

Рать неслась по следам Кощея, и очень долго в лесу стоял страшный гул, точно рой птиц, ураганом летит сквозь сумрачные дебри.

Седьмая стрела пронзила бердо зверя и кровь струей хлынула в траву. Восьмая ударила в дерево, девятая глубоко в шею.

Десятая попала в грудь, когда волк прыгнул через овраг.

Но он не проронил ни звука, устремленный к единственному спасению для себя, пока наконец-то не перепрыгнул ручей и резко остановился. Оглянулся на своего преследователя. Бока в свалявшейся шерсти ходили ходуном, тяжелое, сиплое дыхание вырывалось из пасти. Сибур тут же замер под Кощеем. Он знал, что игра закончилась.

— Наша дружба длится вечно, — сказал Кощей, опуская лук.

Волк повел ушами и скрылся в чаще, унося на своей спине с десяток стрел.

А потом Сибур вынес Кощея к тропе.

Она ехала на коне с Ярославом, должно быть, верила в свою безопасность.

Значит, старуха не сожрала тебя, ведьма?

— Какая непостоянная женщина, — тихо прошептал Кощей и потянул повод, заставляя Сибура развернуться и скрыться в чаще.

Он уже предвкушал славную охоту.

2.

Это был первый город, который Марена увидела с момента своего пробуждения на болотах.

Каменная столица — Навийград, у реки Славная, сердце Навийского царства.

Город окружал ров, утыканный ржавыми кольями и деревянными колами, зубчатая стена из черных камней, да такая темная и неприступная, что казалось воздух не просочиться сквозь нее — не пролетит ни над головами стражников с копьями, ни даже сквозь проезжие ворота с запором и решеткой, ведь и там тоже стража. Она везде! Эти люди в красных, черных кафтанах, с берендейкой за плечом, вооружённые ручной пищалью, копьем или бердышом, буквально вездесущи. Ходят по стене, под стеной, проверяют тех, кто въезжает в город — ворошат сено в телегах, заглядывают в бочки, просматривают грамоты. Будто здесь каждый день ждут войну или лазутчика, что жаждет обманом проникнуть в город.

А по всей длине стены темные окошки бойниц, смотровые башни, и сушеные головы, что собирают вокруг себя тучи воронов.

Марена закусила губу. Этот город явно не ждал гостей.

— Чьи это головы, ваше сияние?

Ярослав снисходительно и умилительно улыбнулся, точно ребенку, что сделал лужу.

«Я сказала что-то не так?»

— Головы вождей из враждебных племен. Кощей лично рубил их, — кажется, в голосе Ярослава проскользнула зависть.

— Ах! — ужаснулась Марена, что сама неосознанно приблизила себя к Кощею.

— Вы — барышни довольно впечатлительны, — засмеялся Ярослав, не обратив внимания на поклонившихся стражников, что проводили его взглядом, удивленно разглядывая Марену, а она их. А потом их скрыл подстенный сумрак. — Не бойся, Весена. Все это нужно, чтобы держать наших врагов в узде, — между тем продолжал Ярослав.

Она улыбнулась князю через плечо, но как только отвела взгляда, ее лицо потухло.

Весена… Имя хуже не придумаешь, слюнявое какое-то, а на ней смотрится, как ромашка среди кладбища, что ж ей теперь его носить, как чужой кафтан?

Они довольно долго ехали в полумраке, который разгонял слабый свет, что лился сверху, сквозь решетку над головой.

Странно, вся стена каменная, а над головой решётка. Марена догадывалась, скорее всего это хитроумная ловушка, на случай если заслон или толстые двери не выдержат натиска врага, но не была в этом уверена.

В эти дырочки можно и смолу горящую, залить и кипяток!

Но кто эти хитроумные сооружения разберет?

Эти люди ни один год учились на своих ошибках, выстраивая вокруг своих жилищ нерушимую защиту! А враг тем временем учился ее разрушать.

Подстенная темнота сменилась серостью и запахами осенней улицы. Копыта лошади застучали по булыжнику.

 Марена огляделась и в сердце закралось подозрение.

Все здесь от дорог и храмов, посвященных старым богам, с капищами во дворах, от домов со скалистой кладкой и крутыми крышами, до величественных строений кричало о том, что царь здесь Кощей Бессмертный.

Только этот паскудный пес мог сотворить город из мертвого камня!

Сама пришла к нему в руки! Бросилась прямо в объятья! И как теперь выпутываться? Ярослав не отпустит знахарку, сначала нужно усыпить его бдительность, а потом бежать без оглядки.

В нос ударил запах мокрой птицы и навоза. По щербатой дороге мужик катил пахучую тележку, он вскинул обескураженный взгляд на Марену, торопливо скинул шапку и низко склонился перед Ярославом.

— Здрав будь, князь.

Жители Навийграда ломали спины перед Ярославом, удивленно смотрели на Марену.

— Это кто такая? — шептались за спиной.

— Князь, невесту что ли себе привез? Эке, а патлы то не прибраны!

Марена куснула губу, мысленно чертыхнулась. Надо шаль было старухину набросить.

— Пристотушная какая-то… блядина!

—  Да разве ж невесты князей так одеваются? Полюбовница это евонная. Где ж такую бабу-то откопал? Патлы-то распущенные! Как валял ее на сеновале, так и повез… А глаза-то… Тьфу! Ведьма! Ей-богу ведьма! Приворожила что ли? Вот смеху то будет…

Марена неожиданно громко хихикнула и шепот стих, как будто траву саблей сбрили. Горожане смотрели на нее, даже как-то оскорбленно, не понимая, почему не застыдилась. А Ярослав разозлился, дернулся было, но она сжала его запястье и тихо произнесла:

— Тшшш… Не нужно, ваше сияние.

— Они же тебя сейчас по всему городу ославят…

— Пусть мелят за спиной. А мы дальше поедем.

«Я все равно сбегу, не стоит лишний раз привлекать к себе внимание…»

 Он вскинул удивленно бровь, восхищенно и недоверчиво оглядел ее с ног до головы, и расслабился.

Какой-то мальчишка перебежал дорогу, на этот раз Ярослав не удержался, крикнул:

— Ах ты, стервец! Плетки давно не получал?

Мальчишка ойкнул и бухнулся коленями в грязь.

— Не губите, ваше сиятельство!

— Ну-ну вставай…

— Не встану, ваше сиятельство… В ногах у вас ползать буду, молить прощение… Замечтался я, ваше сиятельство, не увидел вас.

Князь одобрительно и беззлобно усмехнулся, глядя, как подданный вытирает пыль с дороги, и кинул ему пару медяков. Из-за чего мальчишка еще пуще прежнего расстелился по дороге, отбивая поклоны.

Марена ощутила трепет и даже приосанилась, будто это ей в ноги падают, но тут же отбросила это чувство, когда из-под копыт лошади с диким куд-кудахтаньем разбежались куры, и она вскрикнула от неожиданности — уж очень свеж был страх недавней погони!

Ярослав снова засмеялся, потешаясь пугливостью синеглазой девы. Она лишь улыбнулась так, словно солнце озарило землю, замечая, как глупеет взгляд Ярослава. Марена и не знала, что умеет быть такой обворожительной — в Весях одни сельские дураки были, не на ком было изучать свою женственность, а вот князь...

С князем это делать куда приятнее, чем с деревенским мужиком!

В любом случае не к чему ему знать, что она своими руками птицам головы рубила. А вчера так и вовсе убила человека. Но то с какой холодностью она восприняла это, как и смерть всех весчан — ничего в груди не дрогнуло, не затянуло ее жалкими думами и печалью, хоть и жила она с ними долго, — все это наводило Марену на мысли, что для нее такая жизнь привычна.

«Кто же я такая?»

Когда они проезжали мимо шумного базара, что пах кислым сыром, жареным сахаром и луком, да зазывал на представление уличных артистов крикливыми голосами, Марена увидела мужика, привязанного к столбу. Больше всего ее поразило то, что он был без штанов и насекомые роем облепили его достоинство.

— За что его? — удивилась она, приглядываясь к происходящему с легким интересом.

— За блуд, конечно же. Возлег с женой мечника. Государь приговорил его к двум дням посрамления.

— А с женой что?

— Камнями забили, — удивленно произнес Ярослав, огибая колодец, — нет ничего священнее, чем женское тело, которого не касалась ничья рука, кроме руки мужа. Разве в племени белоглазых иные обычаи?

«А если он в навозе до этого поковырялся, или какую стряпуху зажал за углом?»

— В пле… Да… у нас то же самое, — поспешно бросила она, припомнив слова старухи.

«Ах вот почему ее спутали со знахаркой! Значит Весена из племени белоглазых? Как удачно повернулась судьба… Или кто-то мне помогает?»

— Я думал, что дочь Ратибора должна выглядеть особенно… Но что ты будешь такой… даже не предполагал.

— Какой такой, ваше сияние? — улыбнулась Марена, ощущая панику.

Ратибор ужасный человек, слухи о нем дошли даже до Веси — вождь кровожадного племени, они живут в пещерах под землей, как крысы — оттого особенно бледна их кожа, и глаза белые, как варенные яйца. В их крови течет сила нави, среди них полно колдунов и ведьм. Не хорошо выдавать себя за его дочь, особенно, когда она пропала бесследно. А вдруг найдется? Или Ратибор решит нагрянуть с визитом и проведать свое дитя или пришлет кого-нибудь?

И как вообще должна вести себя дочь вождя?

«Я кто-то вроде царевны или прислуги? И почему Ратибор отдал свою дочь в знахарки?»

«В любом случае не хотелось бы мне, помимо всего прочего, болтаться где-нибудь в петле или украшать ворота этого славного города. Сбегу, как только выдаться удобная возможность», — окончательно решила Марена, продолжая очаровательно улыбаться князю.

Ярослав улыбнулся в ответ и, неожиданно резко помрачнев, отвел взгляд.

«Любопытно», — подумала Марена, но виду не подала, что заметила. «Куда ей до бед господских со своими бы разобраться…»

***

Ярослав привез Марену не в царские палаты, а в боярский двор, в хоромы звездочета Елисея Омелова, каменные и белоснежные, с застекленными окнами — могут себе позволить, — и множеством построек во дворе, особенно выделялась высокая башня, выше даже чем как-то увиденная Мареной мельница у реки, такая что рядом с ней человек, что мошка, привез и отдал в руки сенных девок, объяснив кто такая.

— Ну, прощай, красавица, — сказал ей Ярослав, спускаясь с белокаменного крыльца, а плащ ей оставил, — может быть, однажды свидимся снова. Главное позаботься о царевне — государь не переживет ее смерти. Одна она у него осталась из детей.

Она поклонилась ему и поблагодарила за добро и помощь.

«И это чем царевна интересно больна? Ленью и богатством? Эх… а сумка то моя на болотах осталась. Столько труда и все там…» — подумала Марена, следуя за девицами, что чирикали между собой как воробушки.

Навстречу неожиданно вышла пригожая, молодая барышня, обвешенная бусами, браслетами и подвесками, как ярморочная игрушка. Повязка из парчи с кольцами у висков украшала ее голову. За ней по пятам следовали старые женщины.

Прислуга замолчала, как по щелчку пальцев. Головы попадали, глаза в пол, руки в замочек. Сенные девки чинно поклонились, Марена не знала должна ли кланяться, однако же согнулась. Но заметила, каким холодом из глаз облила ее девица и вопросительно и недовольно посмотрела на свою свиту. Те покачали головами и пожали плечами — никто не знал, что за гостья пожаловала к царевне Василисе, а когда Марена выпрямилась, процессии уже след простыл.

Марена и сама не знала, что за гость она в доме царевны Василисы… Дочь Ротибора, но знахарка. Где ее место? Должна ли она вести себя, как госпожа?

— Кто это такая?

— Елена. Дочь Куратова, — с придыханием молвила одна.

— А…

«Будто это должно было о чем-то говорить? Очередная скучная богачка?»

Пока они шли через сени, в окно мелькнули Ярослав с Еленой. Ладно общаются, как влюбленные голубки. Красивая, румяная, светлая коса до пояса, и глаза на Ярослава поднять не может.

«Ах, эти мужчины… И ей наверняка в ласковых словах рассыпается, то-то она так краснеет, как наливное яблочко.»

Марена насмешливо улыбнулась и отвела взгляд.

«В прочем, чего она ожидала? Что князь будет вокруг нее хороводы водить? Не для нее рыбка, не ей ее и кушать. Но хвостик она бы отгрызла, если бы не сбежал так скоро…»

— Такую тебя нельзя нашей царевне показывать, — вдруг очнулась одна из девиц, взглянув на Марену, и ахнула, прижав руки к лицу, — что с тобой стряслось?

— В беду попала.

— Бедная! Хоть не снасильничали?

— Нет, — коротко ответила Марена.

Это последнее, что ее волновало, но первое, что взволновало этих девушек.

«Я точно из другого мира… Я чувствую себя чужой, когда говорю с селянками, и когда говорю с господами…»

— Да защитит нас Лада от разбойников! Хорошо, что князь тебя нашел. Совсем бы сгибла. Сначала в баню тебя сведем, попарим, вымоем все эти листья и колтуны из твоих волос, да переоденем. Меня Дуняша, кстати, зовут, а это Олюшка и Варвара, — представила она других помощниц.

— Весена, — соврала Марена, поочередно останавливая взгляд на пухленькой, приятной в конопатках, на болезненно худой, с кривыми зубами в растопырку, и на ладненькой, смазливой девице с лисьим прищуром глаз, да к верху вздернутым подбородком, точно хозяйкой себя тут считает.

«Если бы я была тут госпожой, я бы такую не взяла в услужение», — подумала Марена, разглядывая Варвару «Как бы мужа на ней не поймать…»

Как и было сказано Марену отвели в баню. Самой ей мыться не дали — стащили платье, намылили голову щелоком и тело, напарили березовым веником, заплели, и переодели в красивый, бирюзовый сарафан поверх рубахи, и повели к царевне.

«Судя по тому, как ко мне относятся, я больше знахарка, чем дочь Ратибора... Есть ли разница, если я здесь все равно не останусь? Должно ли меня их отношение оскорблять?» — размышляла Марена. 

Они вошли в женское крыло, поднялись в светлый терем, и повстречали юношу. Белый с золотом кафтан стекал по нему как вода. Ни намека на бороду на его юном лице. Шел, как плыл.

Сенные девки низко поклонились, юноша чуть склонил голову и улыбнулся одними уголками губ. Марена тоже поклонилась, уже догадываясь, что перед ней сам хозяин.

— Кто это? — удивился Елисей Омелов, внимательно изучая гостью.

— Знахарка, дочь Ратибора, ведем ее в покои государыни.

Елисей чуть пошевелил губами, и сказал:

— Я же говорил Ярославу, что сам позабочусь о жене. Это так расстраивает, что меня снова никто не слышит…Кто я для них? — пробормотал он, точно забыв, что стоит не один здесь, говоря сам с собой, — Дескать опозорил я ее нашим браком и от позора этого моя Василиса чахнет и умирает. Чтобы не сделал, чтобы не сказал, все приглядываются, словно к прокаженному, ждут от меня каких-то каверз… — Марена украдкой посмотрела на служанок, что стояли, потупив глаза в пол. — Вот что, милые мои, люблю ее и жалею, что в это впутался, по любви мы ведь государя молили о браке, кто ж знал, что все так обернется, что будем, как бельмо на глазу всех раздражать, — проговорил Елисей, точно выплеснул боль, отчего служанки лишь смущенно хлопали глазами, не смея перебить этот длинный и горький монолог. — А разве дочь Ротибора не пропала?

— Князь ее нашел.

— Как же он ее нашел? — поинтересовался Елисей. — Ее же разбойники похитили. Я думал она мертва.

— Не говорил с нами о таком, чего не знаем, того не знаем…

Елисей посмотрел на Марену, и мягко улыбнулся:

— Расскажи, что с тобой случилось, дитя.

«Дитя? Сколько тебе-то лет, мальчик?»

— Я в беду попала, ничего не помню, лишь как очнулась посреди леса, рядом с мертвым извозчиком.

Елисей недовольно нахмурился, помолчал, о чем-то думая и потер перстни на пальцах.

— Как же ты столько времени выживала в лесу?

— С детства к сложной жизни приучена, отец со мной никогда не нянчился, растил как воина, а не женщину, — бросила Марена, с трудом справляясь с волнением и судорожно выдумывая ответы, под выпытывающим взглядом серых глаз.

— И как же тебя зовут?

— Весена.

— И что же ты как знахарка делать будешь?

— Осмотрю госпожу, а потом и решу, что с ней делать.

— Перед тем, как что-то решишь ей дать или сделать, непременно приди ко мне, я должен знать все, что ты делаешь с моей женой.

— Хорошо, барин.

— Только без этой… ведьмачьей придури. Ты запомнила? — его голос неожиданно хлестнул ее как плетка.

Марена кивнула, нахмурилась.

— Ну иди, посмотри госпожу, и сразу же ко мне.

А потом поспешно двинулся прочь, чуть ли не бегом. Марена проводила его легким прищуром глаз.

***

Василиса была тиха и почти не двигалась. Ее тонкие пальцы бездумно перебирали вышивку — единственное развлечение царевны, особенно той, что вышла замуж. Замужняя, что в колоды одетая. Из терема выходить нельзя, и подружкам не поплачешься, и матушке на шею не бросишься — жизнь мимо проходит, и назад уже не вернешь.

Лишь можно выйти к храму, упасть древним истуканам на капище в ноги и оплакать свою горькую жизнь, да только и они тебя не услышат — старые боги мертвы уже тысячи лет…

Но это пока можно!

Это то, что бессмертные еще не запретили. Хотя нет-нет, да и услышишь, что последователи Вия снова осквернили храм Лады и Велеса, не любят бессмертные, что память о мертвых родителях заслоняет их живое величие.

Марена приостановилась в дверях, разглядывая добротные покои, которые, впрочем, не произвели на нее особого впечатления, подушки и те из соломы, что уже в барских дворах перевелась птица? Нашла взглядом хрупкий цветок, который, очевидно, умирал.

Снегурочка как моль белая. Почти прозрачная. Бесцветная. Лишь глаза синие как васильки. И запах… запах ужасный. Она что не моется? А служанки куда смотрят? На звук двери даже не повернулась, запах смерти уже витал в воздухе. Она стояла за порогом, ожидая Василису.

— Государыня, — Дуняшка тронула ее за плечо, — знахарку вот привели, пусть вас посмотрит.

Марена обошла Василису, как кошка мышку. Но Василиса, даже голову не повернула. С таким желанием жить — ее хоронить через седмицу, а то и раньше.

«Хорошо ли она питается? Кожа такая прозрачная, кровь под ней синяя, неживая… не румянец на щеках, а черные тени под глазами. Руки тонки, сейчас, в запястьях переломятся… И почему глаза не смотрит? Может дурочка?»

Девушка все, как одна бессильно опустили глаза в пол.

«Если я ее вылечу, то меня золотом осыплют. А если нет? Голову топором снесут… Бежать надо, как и было задумано, но это потом, а сейчас видимость сделаю…»

— Что ты такое вышиваешь? — поинтересовалась Марена, — нитки уже все запутались. Разве царевны бывают такими неумехами?

Дуняшка и Олюшка аж рты открыли от возмущения, а Варвара хихикнула. Лишь Василиса осталась безучастна.

Марена бесцеремонно выхватила у нее из рук вышивку, потянула Василису за руку, попутно отметив какая сухая у нее кожа, вынуждая встать. Царевна ожила, выдернула руку из пальцев Марены, нехотя сказала:

— Что тебе нужно от меня?

— Осмотреть тебя хочу, царевна. Может у меня средство есть от твоего недуга.

— Ступай, знахарка, не трать свое время.

— А ты встань, покажись мне. Я погляжу на тебя и пойду.

— Смотреть здесь не на что. Я хорошо себя чувствую.

— А муж твой так не считает.

Василиса лишь нахмурилась и сжала тонкие пальцы в кулаки.

— Это он тебя привез?

— Князь Ярослав, из далеких-далеких земель, чтобы я помогла тебе, царевна.

— Вот и ступай к нему. Не нужно мне надоедать.

Марену аж начало потряхивать от раздражения. С ней такого еще не случалось, чтобы она уговаривала и умасливала хворого человека, и вот как к ней подступиться, когда ее помимо болезни еще какой-то червь точит?

«Да что ж дура такая, даже встать не хочешь! И что мне задело, вернусь к ее мужу и скажу, что я тут бессильна, лечиться она не желает!»

— И пойду, — бросила Марена, — спасти можно того, кто желает этого. А раз ты умирать собралась — умирай.

«Я дольше к ней добиралась!»

Василиса снова головы не повернула, бесцельно перебирая пустоту пальцами.

Марена вышивку не вернула. Положила на сундук и направилась к двери. Служанки понуро поплелись к двери и вышли следом. Марена не торопилась уходить, заглянула в щель — Василиса тяжело поднялась со скамьи, держась за поясницу, и неуклюже дошла до комода — живот заметно выделялся под ее платьем.

«Беременна! И умирать собралась? Снасильничал ее кто-то что ли? Впрочем, какая разница, если она все равно от помощи отказывается?»

Марена думала, что сказать боярину Омелову. Говорить, что не собирается лечить его жену, крайне неразумно. Неизвестно, как он отреагирует. Потяну время, решила она, а как стемнеет — сбегу. Так она и сделала.

Хозяина пришлось искать чуть ли не крыше. Он сидел в высокой башне с открытыми окнами, одетый гораздо проще, чем утром — в рубаху и штаны, как сельский парнишка. Но его осанка, и то, как держал голову — величаво и важно, ну как павлин, да кончиками пальцев брался за пергамент, не давали усомниться, что всю жизнь спал Елисей на пуховых перинах, а зад ему прислуга подмывала.

 За пояс он заткнул выпачканную чернилами тряпицу. И все у него красиво, аккуратно… Каков чистюлю! Не каждая женщина так будет стараться!

Елисей рисовал карту звездного неба на большом куске пергамента.

У Марены аж дух захватило, когда она подошла ближе — какое богатство!

А на столе у него чего только не было…

 Каких только баночек и склянок! Вот бы ей все эти стекляшки под настойки!

 И даже рукописные тексты, да какая же огромная кипа этих рукописей. Это же всю жизнь будешь читать, не перечитаешь!

У нее зазудели пальцы взять перо, и чертить подобные закорючки!

Он опустил перо в чернила, вытер руку о тряпицу, и указал на стул.

Марена села и жадно уставилась на рукописи. А странные загогулины внезапно складывались в слова.

«Н-е-б-о» — прочитала она.

Я понимаю!

И тут она подняла взгляд на Елисея. Его глаза снова испытывающе смотрели на нее.

— Ты обучена грамоте?

— Немножко, — она не стала отрицать, в который раз задаваясь вопросом: кто же я такая?

— И зачем женщине забивать голову всякими глупостями? Ротибор растил тебя определенно странно.

— Так проще изучать лекарское дело, — нашлась Марена, правду она и сама не знала. Кто и зачем обучил ее складывать загогулины в слова?

— Зачем же дочери вождя знахарство?

«А я почем знаю?»

— С малых лет я любопытна, барин. Вот отец меня и учил всему помаленьку, вернее не запрещал.

— Если он так тебя любил, что ж избавился? Сослал во вражье логово, знахарка?

Марена искренне растерялась, моргнула, закусила губу.

«Проклятье, что ж она не подумала… Любимых дочерей не отсылают к вражьему государю в лекарки!»

Елисей вздохнул, тронул тонкой, точно девичьей рукой перо, спросил:

— Ты осмотрела мою жену?

— Я пыталась, но она не подпустила меня к себе, — честно признала Марена, — однако я думаю, что ей и ребенку…

— Ребенку?

— Во-первых, она должна хорошо питаться, во-вторых, я бы занялась укреплением и очищением ее тела, но у меня нет совсем никаких…

— Ты сказала ребенку? — неожиданно повторил Елисей.

Марена не смогла сдержать растерянный смешок.

— Ты не знал, что твоя жена беременна, барин?

— Как ты это определила? — он облизнул нижнюю губу.

— Я видела ее живот, — Марена снова не сдержала смешок.

— Ты считаешь, что есть повод для веселья, знахарка?

— Я считаю, что только ужасный муж не заметит, что его жена беременна. Звезды на небе ты изучаешь, но не увидел беременный живот своей жены? Что тебе прислуга не сообщила?

— Она… никого к себе не подпускает, и во мне не нуждается. Я пытался, — Елисей опустил взгляд и сцепил руки в замок, — быть хорошим мужем, но мы с ней слишком разные. Лучше бы я оставил ее в покое. Теперь она умирает по моей вине.

Марена цокнула языком.

 — Решил поныть, когда сам сидишь тут и рисуешь, пока она умирает.

Барин вскинул на нее злые, красные глаза.

— Что?

— Я знахарка, а не жрец. Грехи отпускать не умею. Лучше ступай к жене, может простить.

Он поднялся, двинулся было к дверям, но тут же вернулся, спокойно сказал:

— Я спущусь к ней, а ты пока ступай к Дуняше, пусть выделит тебе спальное место.

Марена тихо рассмеялась, когда дверь за ним закрылась.

«Худшего мужа не придумаешь…»

Но неожиданно ей самой захотелось это оспорить.

«Конечно, бывает и хуже…»

Ее поселили прямо в сенях, в небольшом закуточке, спать постелили на лавке. Марене было все равно, она не собиралась тут оставаться, но все же решила еще раз заглянуть к Василисе. Может быть, что-то поменялось после визита мужа? На поварне ее появление восприняли с удивлением, кухарка, уже пожилая женщина, седая, как лунь, даже разволновалась, когда Марена стала заглядывать в деревянные бочки.

— Прости, но тебе сюда нельзя.

— А кому можно? — Марена сунула нос в бочку с квашенной капустой и резко отскочила, закрыв нос руками. — Фу! Воняет, как…

— Мы еще не убрали соленья, только сегодня закончили заготавливать, — недовольно заметила кухарка, — никто не заставлял тебя совать туда свой нос.

Марена огляделась, мазнув взглядом по варенью в миске, по пирожкам в белой, мучной пыли, украдкой облизнулась, и наконец-то увидела, что искала. Множество сушеных трав на веревочке.

— Я хочу сделать царевне немного согревающего и расслабляющего напитка перед сном, — Марена подошла к сушенному букетику и принюхалась к коричневым соцветиям. — Вот это… — она бросила пучок на стол, — Вот это… Ах, ну это можете своим мужикам запарить, если у них мужское бессилие.

Помощницы покраснели, как вареные раки. А кухарка зло нахмурилась.

— Какая бесстыдница? Это где ж такую взяли?

— Где взяли, о том не ведаю, но место то рождало все только самое прекрасное и среди этого дивного чуда родилась я, да и там я всех затмила своей красотой и статью.

— То же мне красавица! И покрасивей видала.

— Это когда ж ты их видала? Да поди уже состарились твои красавицы? Лучше травки завари своей государыне, чтобы сладко спала и утром тепло вам всем улыбалась.

— Это когда ж она нам тепло улыбалась? Мы ее толком и не видели, как приехала сюда, спряталась, как мышка в покоях, но дело хочешь хорошее сделать, хоть и бесполезное… Ну ладно, — кухарка кивнула, и помощница поставила кипяток на огонь, с интересом посмотрела на Марену.

— Ты очень наглая, ты знаешь? Могла бы с порога сказать, что хочешь сделать, а не совать нос в каждую бочку.

Марена улыбнулась и села на лавку, поближе к печи, зажмурилась, как кошка, потянулась, впервые с момента встречи с Кощеем искренне радуясь, что жива.

А была ли мертва? Да какая уже разница. Лучше и не знать вовсе, что там с ней приключилась.

«Вот сбегу и забуду этот день как кошмар. И наконец-то поселюсь где-нибудь в избушке, заведу хозяйство, а может мужичка найду какого, да покрасивее и поглупее, чтобы вопросов меньше задавал».

Пока стряпухи отвлеклись на заготовки, Марена украдкой обмакнула палец в малиновое варенье, и с удовольствием облизала. А потом стащила пирожок и спрятала за пазуху, и еще один, и еще… В этот момент она искренне понимала мужчин, что бросают на женщин, как животные, не одобряла, но понимала! Если так кишки крутит от запаха, то рук не удержать! Подло, но так сладко.

— Эй! — крикнула стряпуха.

— А зачем они так пахнут? — возмутилась Марена, но назад ничего не вернула.

Когда напиток был готов и пах приятной горечью, она взяла глиняный сосуд и пошла к Василисе. Бегать к Елисею с каждым судочком нет смысла, здесь просто травки, решила она. Постучала прежде, чем войти, но никто не ответил, тогда Марена снова набралась наглости.

— Государыня, я принесла целебную настойку, чтобы ночью кошмары не тревожили, — с этими словами толкнула дверь и вошла.

Василиса подняла на нее ледяной взгляд.

Марена продолжила болтать, не обращая внимание:

— Тебе будет полезно, и ребенку…

Царевна вскочила со скамьи и с размаху влепила Марене пощечину, неожиданно сильную и хлесткую, точно вся накопленная злость в этом худеньком теле, обрушилась на Марену. От неожиданности сосуд упал на пол и раскололся. Горячий отвар тут же впитался в дубовые доски.

— Это ты ему рассказала! Кто тебя просил?

Марена сжала в кулаки ошпаренные пальцы, с трудом подавила желание дать ответную пощечину. Ах, если бы ты не была такой важной курицей! Я бы тебя не только отхлестала, но и за космы оттаскала!

— Я думала он знает. Разве есть причина не рассказывать мужу о его ребенке?

— Молчи! — завизжала Василиса.

Марена сжала губы в тонкую нитку и прикусила язык.

— Я сама решу должен или не должен мой муж знать о моем положении. Кто ты такая, чтобы вмешиваться в дела господ?

Марена подняла горячие осколки, внутренне сгорая от гнева.

— Убирайся и больше не приближайся ко мне! — закричала Василиса.

Марена поклонилась и вышла за дверь. Замерла лишь на достаточное мгновение, чтобы услышать, как надрывно и горько плачет в покоях государыня.

Под взглядами Дуняши и Олюшки прошмыгнула в свой угол, щека болела, болели обожжённые настойкой пальцы, но еще сильнее болело уязвленное самолюбие. Куда дальше ее не занесла бы жизнь, от господ надо держаться подальше, решила она.

«Нет человека неблагодарнее, чем тот, кто полами роскошных одеяний полы вытирает».

До ночи было еще далеко — один пирожок Марена съела, а два оставила на потом. Когда все лучины были погашены, она скинула покрывало и на цыпочках пробралась к задней двери для слуг. Во дворе было тихо — все уже спали, стояла темная-темная ночь, да только красивые звезды горели на небе.

Неудивительно, что звездочет забыл о своей жене, любуясь этими рассыпанными по темному полотну золотинками.

Марена прошла мимо собак, днем она уже приласкала их, как могла. Дала немного хлеба и пару кусочков мяса — днем ее кормили наваристой кашей с мясом, а вечером были блины с медом. Вкуснотища! Ела Марена хорошо — до пустой тарелки, аппетит у нее всегда был на зависть богам, и даже лохудра-царевна его не испортила.

Собаки щедрость оценили и теперь виляли хвостами, почуяв кормящую руку в темноте.

Все шло слишком ладно, слишком легко, но Марена только радовалась. Это ее первый побег. Должно же хоть в чем-то повезти?

Она вскарабкалась на забор, как кошка, держась за край и упираясь в него босыми ногами — эх, надо было сапоги стащить! — перекинула ногу, ощущая, как бешено колотится сердце, казалось, в любой момент может прилететь в спину залп из пищали, перекинула другую ногу и спрыгнула на холодную, сырую землю в темноту городской улицы. Тяжело отдышалась, вскинув взгляд на вершину забора.

«Вот это я махнула! Сумасшедшая! Теперь меня будут искать, и наверняка дознаются, что я не дочь Ротибора. Одно дело сбежать с барского дома, другое выйти незамеченной из Навийграда…»

Легкий сквозняк коснулся ее затылка.

Марена не успела ахнуть, как кто-то зажал ей рукой рот и резко припечатал к забору.

— Вот мы и свиделись, ведьма, — прошептал этот кто-то голосом Кощея прямо в ухо. Сердце Марены оборвалось куда-то в желудок, страх на уровне животного ужаса парализовал ее. — Я же предупреждал, что убегать бесполезно. Ты заставила меня тебя поискать и за это тебя ждет наказание.

 1.

— Ты, должно быть, меня с кем-то спутал, барин… — сказала Марена, делая попытку уйти.

Во рту было сухо, в голову стучала кровь, как у зайца в силках.

Он отпустил ее, чтобы через мгновение снова поймать, как кот мышку, прижать к забору всем телом, и залиться тихим смехом.

И снова отпустить.

Марена пробежала немного и снова оказалась зажата между ним и забором. А потом снова.

— И куда ты собралась? — дохнул он ей прямо в ухо.

А ночь темная, улица безлюдная, и кричать нельзя! Она беглянка и обманщица!

— Ах ты, черт темноглазый, тебя это должно быть возбуждает! Что ты за мной бегаешь? Полюбилась что ли? — она попыталась его лягнуть как лошадь. Промахнулась. — Так вот… ты обознался!

Он развернул ее лицом к себе, взял за подбородок и обвел линию челюсти большим пальцем.

— Та самая змея, что укусила меня, — глаза Кощей сверкали, как драгоценные камни, — Хочешь знать возбуждаешь ли ты меня? Этой теме мы посвятим все оставшееся у нас время.

Он откинул свои волосы назад — они соскользнули с его шеи темными змеями, открыв ее взору шрам в мертвенном свете, слегка опухший, запекшийся лункой крови.

— Узнаешь свою метку? Я оставлю ее на память… Ты обещала меня убить, ведьма, но единственное, что ты делаешь, это бегаешь от меня как крыса.

Марена пнула его от злости, но он, кажется, не почувствовал. Она снова пнула его, и тогда Кощей пообещал:

— Оторву! Обе.

— Да что тебе нужно?! — окончательно разозлилась она.

— Ты в западне, Ве-се-на, — он издевательски протянул ее ложное имя. А было ли нее хоть одно настоящее? — ты еще это не поняла?

— Говори, что тебе нужно? Что ты ко мне пристал?

«Вот он, Марена! Возьми и убей его! Чем угодно… Задуши голыми руками! Или его же собственными волосищами, длинными, как у бабы…»

Но как же сильно он ее пугает! До трясущихся коленок. Она никогда не представляла, что может так дрожать от страха.

— Список моих желаний бесконечен, ведьма. Ты хочешь их все послушать? Мое первое желание крайне занимательно. И оно касается моего брата.

«Только мне его тайн еще не хватало, точно не отцепится!»

— Я хочу послушать те, которые касаются меня.

Кощей ухмыльнулся, не размыкая губ, прижал голову к плечу.

— Какая дура. Второй раз не предложу.

— Значит, и отказывать больше не придется?

Снова эта неприятная улыбка, как будто рот потянули за ниточки, а глаза пустые и холодные — свет гаснет в них, как темной яме.

— Дерзишь? Вернее пытаешься… Звучит очень жалко.

Марена сглотнула. Это действительно звучало жалко, но мольбы будут звучать еще хуже.

— Не хочешь про меня, хорошо, так слушай про себя. Ты убила моего человека, но не переживай, я его уже вернул.

— Я и не переживала! Печально, что он не сдох.

— Нет, он сдох. Теперь он куда менее разговорчив, благодаря тебе. Поэтому я бы откусил тебе ухо, это не так жестоко, как если бы я откусил твой нос, я бы был милосерден, говоря тебе спасибо, за то, что пополнила мою черную рать… — Марена заставила себя не дрожать, пока он пальцами очерчивал ее ухо и нос, а смотреть в бездонные черные ямы его глаз, но пот выступил на ее лбу и щеках, волосы прилипале к коже, и она тяжело дышала от страха. — Мне впервые попался такой глупый зайчишка, который сам загнал себя в капкан, и я ничего не делал… Ты вошла в покои царевны, назвавшись чужим именем, и готовила для нее снадобья, а потом сбежала, ты лгала князю Ярославу. Ты обманом проникла в столицу.

Когда он вот так все перечислял, Марена понимала, что ее положение хуже не придумаешь. Если кто-то узнает, ее действительно казнят, но перед этим она пройдёт всевозможные муки и пытки…

— Я никого не обманывала. Просто не стала отрицать.

— Не стала отрицать? Вот эти детали мало кого волнуют, ведьма. Единственное, на чем держится твоя жизнь — это тонкий волосок моего любопытства… Я буду краток. Начнем с того момента, как ты полуживая упала в раскол и выбралась целая и невредимая. Ни одной царапинки. В этот момент мне стало любопытно. И это худшая из твоих проблем. Бессмертные нервничают, когда кто-то пытается стать одним из них.

— Я не пытаюсь!

— Как у тебя это получилось? — Кощей не спрашивал, он требовал ответа.

— Получилось что?

— Выбраться из раскола живой. Это не по силам никому из бессмертных!

— Тебя же породила навь! — удивилась Марена. — Ты что не можешь войти в раскол?

— Я могу войти! Конечно же… — отчего-то разозлился Кощей и голос его странно осел, чуть-чуть, но Марена заметила, точно задела эту мертвую, холодную глыбу за живое. — Ты не знаешь мою историю? Я вышел из раскола, естественно, я могу войти обратно.

«Какой тщеславный! Да я про себя ничего не знаю! Ты то мне зачем?»

— Что же ты не войдешь обратно? Войди и сдохни там! — выкрикнула она.

— Будешь ли ты такой же смелой, если снова протащу тебя по дороге? — Кощей перешел на злобный шепот. — Снова будешь плакать? О… в твоих глазах было столько отчаяния. Я не хочу умирать, говорили твои глаза.

— Отцепись! — Марена дернула плечом, но он только сильнее впечатал ее в забор, так что даже воздуха между ними не осталось.

Кощей холодно улыбнулся и принялся накручивать ее волосы на кулак.

— Ты расскажешь мне все… — он резко дернул волосы, ударил головой о забор, и закричал: — Кто ты такая?!

— Я не знаю!

— Не лги, ведьма, — он сжал ее шею рукой и сдавил, — давай проверим, сможешь ли ты снова очнуться….

Сильная рука держала крепко. Марена не слышала ничего, кроме своего тяжелого дыхания. Она вцепилась в его пальцы, ощущая, как загорается лицо от крови, что ударила в голову. В глазах потемнело. Отчаянно хотелось вздохнуть. В горле было сухо-сухо.

— Не чем дышать… — прошептала она.

— Я знаю, ведьма. Потерпи немного… Вернешься с того света, и расскажешь мне, каким образом у тебя это вышло.

Марена вцепилась ногтями в его руку, очень сомневаясь, что сможет очнуться. Ноги уже не держали, и она поползла по забору вниз.

— Не притворяйся! — он стукнул ее головой о забор. — Не притворяйся!

Но ее сознание резко помутилось и его пальцы разжались.

Воздух хлынул в грудь как огонь. Марена закашлялась, рухнув на колени. Пирожки упали в грязь, и она раздавила один рукой. Слезы текли из глаз. Она дышала, но воздух не приносил облегчение. Ей казалось еще немного и ее вывернет внутренностями наружу.

Кощей схватил ее за плечи и грубо поставил на ноги. Через мгновение, острая боль обожгла плечо. Марена вскрикнула и зажала рукой распоротый рукав, глядя как он намокает кровью. Кощей жадно смотрел на рану, раздувая ноздри.

— Почему она не заживает?

— Я не знаю!

— Ты что-то делаешь?

— Нет! — закричала она.

Кощей надавал на рану, и Марена зашипела сквозь зубы. Он слизнул ее кровь с пальца, и удивленно распахнул глаза.

— Вот значит, как…

— Пусти меня! — она нашла силы его оттолкнуть. Заговорила сухо и безжизненно, признавая его победу: — Я очнулась на болотах, едва живая, но весчане меня выходили. Я не помню кто я такая, как меня зовут, как я оказалась там, я ничего не помню! Можешь меня убить или запытать, но я действительно не знаю почему выжила.

— Едва живая? Израненная?

— Да! Я бы сдохла там, если бы они меня не нашли. Я не знаю, почему не сдохла в расколе!

Кощей снова подтащил ее к себе и всмотрелся в кровоточащую рану.

— Не заживает, — повторил он задумчиво, — либо ты очень хитрая, либо очень глупая.

— Пусти меня!

— Это невозможно, ведьма. Ты так сильно возбуждаешь мое любопытство, что придется брать на себя ответственность.

— Я не собираюсь…

— Ты еще не поняла, что тебе некуда бежать? Я могу пообещать, что умирать ты будешь самой мучительной и страшной смертью. А я подожду, когда ты очнешься, и снова обращу твою жизнь в бесконечные пытки. Если ты очнешься.

— Что же ты медлишь…?

— А вот с этого момента начинается самое интересное…

2.

Через реку Камышовку переброшен Янтарный мост. Говорят, если пройти по нему, то можно оказаться на краю мира или войти в мир мертвых, в саму навь — Марена заглянула в глаза Кощея и поняла, что стоит, — даже не посредине, — она обеими ногами в мире мертвых, попала в самое сердце стужи и назад ей придется выгрызать дорогу зубами, иначе он запрет ее в клеть из унижений и боли, и всю оставшуюся жизнь, а она будет короткой — ей придется жить по воле его прихотей.

Как же ей выбраться из этой петли? Если она не хочет удушиться сама, ей нужно заманить в нее самого охотника. Кощея. И как это сделать?

Должно быть он прожил не сотни, а тысячи лет… Если с таким мерзким характером его еще никто не убил, возможно, это не так-то просто сделать.

— Говори! — бросила Марена.

— В моих руках — твое будущее, а ты продолжаешь мне дерзить? Смело, но глупо. Я быстро теряю интерес к разгаданным загадкам. Постарайся меня не разочаровывать, иначе я возьму плату за каждое твое дерзкое слово.

— Зато я делаю это искренне, ваше бессмертие.

— Мне не интересна твоя искренность… Она мне неудобна. Я хочу видеть твою покорность, ведь с этого мгновения твоя жизнь — моя жизнь, и я решаю, куда тебе идти и чем дышать.

— Что я тебе такого сделала? — ужаснулась Марена. — Оставь меня в покое, и я забуду о своем обещании!

— О том самом… где ты решила, что сможешь меня убить?

— Хотя бы попытаюсь.

— В следующий раз ломай зубами гортань, — он взял ее за руку и положил пальцы себе на горло, Марена ощутила ребристые косточки, — чувствуешь, что моя жизнь в твоей власти?

Марену не нужно было просить дважды, она сжала пальцы на гортани аж до хруста, но Кощей лишь засмеялся.

— Это не так-то просто, моя дорогая, быть убийцей.

— У меня уже есть опыт.

— Действительно. Тогда тебе куда проще будет быть моей золотой рыбкой.

— Что?

Кощей убрал ее руку с шеи, и положил ладони ей на плечи, сильные пальцы сжали ее тело, сквозь платье. Темные перстни сверкали на его пальцах.

— В обмен на мое молчание, ты будешь исполнять мои желания… Каждому желанию свой срок, ведьма. Не успеешь, отдашь мне самое драгоценное, что будет у тебя на тот момент.

— У меня нет ничего! — крикнула она.

— В мире много вещей, что делают нас богатыми. — Он подцепил пальцем ее подбородок, как крючком, и заставил смотреть себе в глаза, но этого делать было ненужно, Марена и так не могла из них вынырнуть, — Молодость, красота, честь, благородство, невинность, любовь, дружба, жизнь…

— Я не могу отдать тебе свою молодость и красоту, это не в моей власти… Всего остального же у меня нет. Жизнь я смогу отдать лишь раз.

— Всему свое время.

— Если у меня не будет ничего… Что ты заберешь?

— О я найду, что у тебя взять, — он нахально усмехнулся и прочертил пальцем линию поперек ее горла, точно перерезал его невидимым кинжалом.

— Разве это жизнь — прислуживать тебе как рабыня? — крикнула Марена, ощущая, как силок сужается. Бежать некуда! — Какое тебе до меня дело? Я все равно бесполезна!

— Уж лучше тебе научиться быть полезной для меня, как ты поняла я не жалостлив, и легко избавляюсь от ненужных вещей.

«Каков ублюдок!»

Марена сжала кулаки, сгорая от желания врезать ему по нахальной роже. Только это не поможет. Придется смириться со своим положением, и думать, думать, думать, как его убить….

— Хорошо, — она опустила взгляд и улыбнулась, — так и быть, ваше бессмертие, поймали, по рукам связали, буду вашей рабыней.

«Провались ты!»

Кощей хищно улыбнулся, блеснув белыми зубами в приоткрытом рту — его красный язык прошелся по острым клыкам.

— Я рад, ведьма. Назови мне свое имя…

— Весе…

— Ты уже готова попрощаться с самым драгоценным, что у тебя есть?

Марена резко выдохнула, снова улыбнулась:

— Я его не помню, но Весчане называли меня Марена.

Глаза Кощей вспыхнули темнотой, он жадно втянул воздух, вглядываясь ей в лицо, сдавил плечи.

— Марена?

А потом произошло нечто неожиданное, а может и вполне ожидаемое. Сначала они услышали женский вскрик, а потом голос, похожий на голос Дуняши, заголосил:

— Государыня! Что удумала? Нельзя это! Куда же ты?

Марена воспользовалась моментом, выскользнула из хватки Кощея. Увидела, что в окне самой высокой башни стоит тоненькая, темная фигурка. Ветер хлещет подол ее платья и растрепанные косы.

— Василиса…

Кощей недовольно покривил рот, приглядываясь к происходящему.

— Что она удумала? — удивился он.

Марена знала. Выругалась. Оглядела ночную улицу, но побег уже явно провалился, оставалось попытать свою удачу и спасти эту болезную, может хоть получится завоевать симпатию царя? Да, ей нужны полезные связи. Нужны прямо сейчас.

Марена ухватилась за забор, но назад запрыгивать было куда тяжелее, чем выпрыгивать. Она оттолкнулась от чего-то босой пяток и, услышав недовольный рык Кощея, вскочила на забор, спрыгнула и побежала к башне.

Тростинка на ветру. Дунешь сильнее — сломается.

Василиса шла по кровле, что распускалась под окошком башни, юбкой царицы. А потом ступила на балку для поддержки факела — кошка кошкой, что шагает к звездам.

Ее распущенные волосы трепал ветер.

Обнажила косы, разделась почти до нага. Лунный свет затопил ее прозрачную рубаху голубым мерцанием, подчеркивая живот.

Очевидно, что назад дороги она не ищет.

Под башней, точно курица с отрубленной головой бегала Дуняша, заламывая руки.

— Государыня! Свет наш! Что же вы удумали? Где же барин?!

Марена остановилась, заткнула полу юбки за пояс, и спрятала косы — не хватало еще, чтобы царевна ее за волосы с собой утащила. Это она сейчас такая смелая, а как падать будет, так за любую опору ухватиться! Даже если эта опора другой человек!

Глупая! Дура дурой! Неужели правда кто снасильничал? Однако ж… по барину и не скажешь, что ребенок, может быть, чужой! Ах, эти дела господские… Кто их разберет, что у них в головах творится? Крыша над головой есть, сундуки полны парчи и роскошных тканей, мясо им кладут на золотое блюдо, вино льют в чашу с рубинами, и не надо думать, как на кусок хлеба заработать, и муж вроде любит…

Так нет же голодовку объявила, и прыгать собралась!

Вот что ей не живется? Тоска ее ест, как крыса? Уныние, да скука? А может страшная беда разбила, как лодку в щепы?

 Но это же не она упала в раскол и вышла из него живой! Это не ее Кощей впечатал в забор и требовал исполнять его желания!

Что может быть хуже этого?

— Ой, что же это? — Дуняшка всплеснула руками, когда увидела Марену. — Я за барином послала, и за стражей! Но пока они придут, она убьется! Что же мы батюшке-государю скажем?

— Меньше крику напускай, а то она еще от страха поскользнётся! Орешь, как будто тебя кипятком обварили.

 Марена сунула Дуняше плащ Ярослава:

— Не потеряй.

Василиса поставила вторую ногу на балку и опасно закачалась, поглаживая живот — ветер донес слова колыбельной, что она пела раскалывающимся на эхо, дрожащим голосом.

Глазоньки закрой,

Ты в счастливом сне, ой, согреешься,

В колыбельке, ой, будет тебе тепло…

Марена, задыхаясь бросилась по ступеням лестницы, что вели к башне. Внутрь. По крутой спирали. Слова песни догоняли ее:

Расти, славный мой, вместе с вишнею,

Пусть счастлива будет твоя долюшка…

Нет, нет, нет! Стой дура!

Ноги запинались о ступени, которые Марена перепрыгивала и перелетала, никогда не желая так обогнать время.

Ноченька к нам идет,

Малых деточек спатоньки кладет…

Марена бросилась к окну, задыхаясь от стучащего в горле сердца, и не закричала, прошептала:

— Государыня…

Василиса удивлённо оглянулась, безразличными глазами посмотрела на Марену и, раскинув руки, шагнула в пропасть.

Воздух неожиданно затвердел. Умер ветер и вскрик Марены.

Марена застыла со вскинутой рукой и разинутым ртом. Не пошевелиться. Василиса больше не падала, лежала на воздухе, раскинув руки, и удивленно глядела в небо.

— Ничего вам доверить нельзя… Бесполезные… — проворчал кто-то за спиной знакомым вороньим голосом. — Ищи ее нить. Что же ты пряха такая глупая переродилась? Вниз смотри… Они же не летают! По земле тянутся, к ногам привязаны, а не к голове.

Марена хотела удивиться, возмутиться, задать тысячу вопросов, но даже слово обронить не смогла, только посмотрела под ноги и действительно по балке тянулись нити — золотая, черная, да серебряная.

— Одна будущее, — шептал кто-то за спиной голосом старухи из повозки, но оглянуться Марена не могла, –— другая прошлое, а третье настоящее. Прошлое — уже прошло, а будущее еще не наступило… Какая нить тебе нужна?

Сначала Марена не понимала.

При чем тут нити и пряха? Почему Василиса не падает? Почему мир остановился? Откуда взялась старуха? И почему она снова помогает?

А потом она почувствовала удар по затылку и решила, что мудрее будет послушать старуху, а вопросы задавать позже, если будет кому.

— Думай! Времени уже совсем нет… Я же не всесильна! Устала держать вас, сил нет. Отпущу и она разобьется.

— Черная обрывается у ее ног, — заговорила Марена будто сквозь сон, — у серебренной я не вижу начало, а золотая прямо передо мной…

— Хватай!

— Хватать?

— Быстрее же, ну!

— Зачем ты мне помогаешь?

— Хватай! — снова удар по затылку, да такой сильный, что зубы лязгнули. — Дура бестолковая! Опять жизнь себе поломаешь!

— Опять жизнь поломаю? А тебе то что?

— Дура!

Резко подул ветер.

Исчезла?

Сила, что удерживала Марену, скатилась по ней как вода. Ослабли руки, воздух обжег губы, она смогла дышать и двигаться. Нить! Золотые блеск потек между пальцем, Марена сжала пальцы и потянула нить, разрезая ладони до крови, упала на колени, но удержала, а потом едва не вскрикнула, когда Василиса снова встала на балку и запела колыбельную:

Глазоньки закрой,

Ты в счастливом сне, ой, согреешься,

В колыбельке, ой, будет тебе тепло…

Говорить с ней бесполезно, и Марена запела, вторя голосу Василисы как эхо. Царевна медленно повернулась и замолчала.

— Не убивай своего ребенка, государыня! — взволновано проговорила Марена, стараясь ничему не удивляться, ведь еще недавно она и сама восстала из мертвых, — дай ему вырасти. А убьешь, заберешь его в пекло. Вместе будете гореть. За что душе безвинной такие муки?

— Ты! Еще смеешь говорить со мной?!

Марена отрицательно замотала головой.

— Я не смею… я, умоляю тебя остаться, государыня, потому что выход есть всегда.

— Откуда тебе знать? Кто ты такая, чтобы знать?! — закричала Василиса.

Марена помолчала, ловя, дрожащие от лунного света, блики в глазах Василисы, сумасшедших, больных, и тупых от боли, и наконец-то сказала, балансируя как на подтаявшем льду:

— Я умирала как ничтожество, и кто-то свыше решил, что я заслуживаю еще одну попытку. Возможно, меня оставили ради тебя, чтобы я оказалась здесь в этой башне, и протянула руку помощи… Начни сначала, позволь своему ребенку жить.

— Как ты тут оказалась?

— Поднялась по лестнице.

— Ты только что стояла внизу, — голос Василисы прозвучал хрипло, — ты умеешь летать, дочь Ротибора?

— Самое главное, я смогу помочь, я смогу тебя вылечить, чем бы ты не болела… какой бы червь не разъел тебе сердце, государыня, я смогу его вытащить, — отчаянно врала Марена, лишь бы не дать Василисе разбиться.

«Ты нужна мне! Я одна против Кощея… Мне нужен хоть кто-нибудь в этом мире достаточно сильный, чтобы я могла укрыться за твоей спиной! Или за спиной твоего папаши! Не умирай и я вылечу тебя! Я сделаю все, чтобы тебя вылечить!»

— Никто мне не поможет…

— А твой муж? Мне показалось он тебя любит.

Лицо Василисы странно дрогнуло, как оскал боли, оплывший в едком пламени, глаза заблестели.

— Никогда не верь мужчинам, знахарка, — ее глаза сверкнули печально и жалостно, — нет ничего в этом мире, глупее любви.

— Тебе сделали больно? Тебя обидели? Этот ребенок…

— О нет… — прошептала Василиса дрожащим голосом и неприятно улыбнулась, — это его ребенок. Все случилось добровольно. Меня никто не смеет и пальцем тронуть без моего позволения.

— Он тебе изменил?

— Нет…

— Что он сделал?

Василиса глухо и хрипло усмехнулась.

— Что он сделал? — повторила Марена.

— Он убил меня…, растоптал и не заметил.

Ох, уж эта любовь! Неужели из-за этого стоит прыгать? Что они не поделили? Какая глупая!

— Твой муж не стоит этого…

— Уже ничего не поправишь. Ничего, — голос Василисы превратился в слезливый писк, — Ничего не поправишь.

— Я обещаю, что мы найдем выход… Даже если ты не хочешь жить сама, подари сначала жизнь этому ребенку. Он не должен умереть вот так, не увидев солнца, луны, звезд, зеленой травы.

— Можете так ему будет лучше… Лучше не знать этой жизни. Этой боли!

— Нельзя решать за него…

Губы Василисы задрожали, она с сомнением посмотрела под ноги, где уже собралась толпа, и Елисей, едва дыша, смотрела на то, как его жена стоит на балке под лунным светом, и общается со знахаркой.

— Любовь моя… — проговорил он так, чтобы она слышала, — я умоляю тебя, не прыгай.

Рот Василисы снова исказился от горечи, а глаза зажглись злой решимостью, но то была решимость жить, она шагнула к Марена, и раздался хруст.

Марена ударилась животом об каменный угол оконной арки, еще до того, как поняла, что случилось — аж в глазах потемнело, и обеими руками вцепилась в надломленную балку.

Балка накренилась, раскололась на острые щепы и обнажила голое, сырое дерево.

Василиса, вскрикнув, скользнула вниз. Повисла на руках.

— Государыня! — закричала Марена.

Острые углы балки впились ей в пальцы. Кровью сочились изрезанные ладони. Марена закусила губу. Где-то внизу кричали люди. Грохотали шаги гридней по каменным ступеням. Василиса висела между жизнью и смертью на кончиках пальцах, еще немного и упадет. А там черная, голая земля, и безумные от ужаса люди, что могут лишь кричать и махать руками.

Марена не могла отпустить балку, не видела нитей.

Как предотвратить ее падение?

«Я не удержу! Не удержу! Почему именно сейчас, когда она передумала?»

Марена уперлась ногами в камень, сжала руки мертвым капканом, и ахнула.

Что-то пронеслось над башней. Шум в ушах, ветер в лицо… Нечто черное, необъятное заслонило луну.

Василиса вскрикнула от ужаса, и огромные лапы сомкнулись на ее теле. Сверкнула гигантская пасть, вернее три, три пары красных глаз, да бесконечные крылья, закрывшие собой лунный свет, и весь мир. Марена разжала руки, балка рухнула вниз, разлетелась с треском о черную землю, а Марена осела на пол.

Дракон взмахнул крыльями, как будто гигантские паруса корабля ударили по воздуху, с оглушительными хлопками, страшными и тяжелыми, срывая с голов шапки, расплетая прически, пригибая деревья к земле, срывая кровлю и железных петухов, он опустился на землю. Три головы змеиными извивами склонялись над распластавшейся на земле Василисой.

Никто не двигался. Первым бросился Елисей, закрыл жену собой. Дрожал белый, едва живой, и не мог вымолвить ни слова.

Марена предпочла остаться в укрытии. Может эта тварь пожрет всех, и ее проблемы закончатся? Даже в башне она чувствовала этот запах… животной плоти и серы, запах гари и дыма, что ел ее ноздри.

«Змей! Это же Змей! Один из бессмертных… Слухи о нем были, мягко говоря, пугающие…»

— Прости, барин, — раздался голос Кощея, что шел через двор, окутанный черными одеждами, как тьмой, — мой брат, кажется, напугал вас. Но жизнь царевны была в опасности…

«Брат?»

— Государыня, — Кощей склонился перед Василисой, задержал взгляд на ее животе, и Ярослав тут же набросил на ее плечи плащ. — Ты… в интересном положении, госпожа. Почему нам никто не доложил?

— Не сочла нужным, — нехотя ответила Василиса.

Кощей протянул ей руку. Она помедлила, но ухватилась за нее, разрешила помочь подняться. Плащ Елисея соскользнул с плеч жены, и она, молча перешагнув его, оказалась в объятьях Дуняши.

— Государыня! — рыдала служанка, кутая свою госпожу в шаль. — Какое счастье, что жива! Я думала умру от страха… Что же это ты удумала?

Дракон пустил дым из ноздрей, и Дуняша вскрикнула от ужаса, но Василису собой закрыла.

— Не бойтесь, я держу его на цепи, как не послушного пса. Ты хорошо постарался… — одна из голов Змея метнулась, точно змея, желая впиться зубами в Кощея, и он дернул руку. Невидимая глазу сила рванула Змея за шею, он пригнул голову, злобно сверкая глазами. — Щенок! А теперь полезай в кольцо!

Кощей поднял руку с печатью, и дракон внезапно обратился в прекрасного и печального юношу, а потом и вовсе исчез — растаял серой дымкой. И кольцо поглотило его.

Марена стиснула зубы. И тут он ей напакостил! Разве это честно? Это она должна спасти царевну!

А брат-то счастливым не выглядел… Нелегко это, наверное, жить в кольце.

Можно ли этим воспользоваться? Но эта тварь не выглядит, как та, которую можно контролировать.

«Если я найду способ его освободить… он поможет мне убить Кощея?»

Это план звучит как безумие. Отличный план.

— Ведьма, — крикнул Кощей, посмотрев наверх, — спускайся ко мне. Я уже соскучился.

«Чтоб ты провалился!»

— Иду, ваше бессмертие.

Она пришла к нему. Лениво, мягко, грациозно. Как кошечка на зов. Кощей, не отрываясь следил за ее приближением, сверкнул клыками в улыбке, замечая ее намеренную медлительность, а потом обратился к барину:

— Я забираю царевну, ей будет лучше погостить у отца какое-то время. Гордей любит свою дочь и лучше ему не знать, что с ней случилось сегодня.

— Но она моя жена… — возмутился Елисей. — Я могу сам позаботиться…

— Что? — Кощей оскалился, как дикий кот, и пренебрежительно помахал рукой на Елисея. — Ты крайне плох в исполнении своих обязанностей. Ужасно плох. Даже за псами хозяева следят лучше, чем ты за беременной женой.

Елисей пошел красными пятнами, желваки заходили на щеках, и он кивнул.

— Как будет угодно.

— И эту я тоже забираю.

— Кого? — не понял Елисей.

— Дочь Ротибора. Пусть присматривает за госпожой.

«Чтоб ты провалился! С другой стороны… может царь сможет меня защитить? Приду к нему, попрошу помощи от его сумасшедшего советника… Я все-таки дочь вождя! Должны же они относится ко мне иначе, чем к прислуге?»

— Должны, но не обязаны… — сказал какой-то ласковый, мурчащий голос и что-то мягкое задело ее ногу.

Марена аж подпрыгнула, взглянула под ноги, по сторонам. Но в этой слепой темноте, едва ли что-то можно было рассмотреть, а странному она уже не удивлялась.

И все же… кто это был?

1

Кощеевы гридни сняли с повозки семь сундуков. Большие под одежду и малые под драгоценности.

Гридни вызывали у Марены ужас. То были не люди… Бледные, молчаливые, зловещие. Мертвецы? Марена даже знать не хотела, что это за существа, а Василисе было не до них. Она точно спящая царевна, куда вели, туда и шла, одетая в меха и украшения как куколка. Марена лишь смотрела сорочьими глазами на яркие побрякушки Василисы, сама она переезжала почти с пустыми руками, только плащ Ярослава грел ее плечи, да в руках она несла узелок — Дуняшка дала кое-какую одежду, чтобы совсем уж голая не ходила.

Кощей вышагивал рядом, неся себя к красным башням Гордея, да острым крышам, как царь — осанка величавая и гордая, чуть приподнят подбородок, брезгливый взгляд скользит по округе, бескровные губы слегка поджаты, и черный плащ клубится за его плечами как туча.

«Дескать я тут выше всех богов и людей, ступаю по какому-то дерьму, и никто передо мной тропинки не подметает, красные ковры не бросает, а надо бы, надо бы…»

Он даже посохом постукивал по щербатой дороге — навершие которого украшала голова коршуна, а на пальце его поблескивали кольца.

И которое из них хранит в себе Змея?

Кощей заметил взгляд Марены, и она натянуто рассмеялась.

— Вы такой ухоженный мужчина, ваше бессмертие.

Его губы чуть искривила насмешливая улыбка.

— Успокойся, лиса. Льстит будешь дурачкам вроде Ярослава.

— О! — Марена обиженно и недовольно надула губы, крепче стискивая узелок с вещами, представляя, что это шея Кощея.

«Вот так бы и сдавила, чтобы посинел как гусь!»

Густой ельник рос глухой стеной, за ним начинались владения Гордея Горзного. Тропинку, выложенную камнем, местами занесло рыжей листвой, разбило дождями и повозками, под ногами то и дело появлялась грязь и лужи, но красные башни гордо возвышались над черным, каменным забором и железными воротами, вся эта причудливая форма строений, окон, крыш явно принадлежали руке некого заграничного умельца — на себе господа никогда не экономили.

Марена так засмотрелась на причудливую колонну, что имела форму то ли младенца, то ли какого-то уродца, что не сразу заметила, как что-то несется на нее с криком и визгом.

Сначала она увидела веселую толпу, что вывалилась за ворота, а потом Кощей ухватил ее за шкирку и сдернул с тропы.

И там, где она только что стояла, пронесся голый старик верхом на огромной, грязной свинье.

Василиса ахнула и закрыла лицо руками.

— Дочка! — крикнул старик, когда свинья протащила его обратно. — Гости дорогие! Спасибо, что пожа-жа-жаловали.

А свинья скакала туда и обратно, пытаясь сбросить красномордого, пьяного дурака. И визжала так, словно ее резали. Толпа улюлюкала от радости, запивая зрелище из пузатых кружек.

Кощей зло сжал губы, долбанул посохом об землю, и приподняв полу плаща, закрыл Василисе, недостойные ее глаз, виды, а вот Марена сполна насладилась зрелищем — голый, пузатый старик, с тонкими волосатыми ножками, и смешным стручком между ними, бороденка так и прыгает…

И сокрушительным пониманием.

Этот старый дурак и есть Гордей Грозный!

«И я надеялась, что это шут гороховый может повлиять на Кощея?»

Марена едва не застонала в голос.

«Я погибла! Меня никто не спасет!»

Наконец-то свинья сбросила Гордея. Пьяная толпа хохотала. Царь упал мешком к ногам Кощея, забрызгав его сапоги грязью. По бледному лицу бессмертного пробежала тень. Он брезгливо отодвинулся. Неизвестно откуда взявшийся Пятушка, упал на дорогу, и своим рукавом протер испачканные сапоги Кощея.

— Вот-вот, ваше бессмертие. Смотрите, они опять, как новые, — приговаривал он.

— Ох… — Гордей ухватился за ушибленный бок, крича веселой толпе. — Хватай ее, пока не убегла! Ты ж, остолоп… Хватай свинью! Да кто ж так… Да где же вас таким слабоумных берут? Руки у тебя из жопы, Куратов!

Рослый, крупный, бородатый мужик в мехах, ринулся было за свиньей, да рухнул мордой в грязь. Толпа загоготала еще громче. А от толпы отделился другой красномордый здоровяк, и ринулся в погоню за животным, но свинья, прижатая к забору, опустила голову, как бык, ее глаза налились дурным знаком, и она двинулась прямо на преследователя. Барин сначала стоически держался, расставив ноги шире плеч и подняв руки с растопыренными пальцами, точно собирался брать свинью голыми руками, а потом трусливо бежал, когда стало ясно, что свинья собирается вспахать его, как плуг борозду. Толпа уже не смеялась, а давилась гоготом.

— А ты что ж, Малюта, варежку открыл! Как же ты мое царство охраняешь, если свинью поймать не можешь! А, Костей… — Гордей поднял голову и собрал глаза в кучу, — Покажи им, как дела делаются… Поймай мне свинью!

Кощей брезгливо дернул уголком рта, но под внимательными взглядами бояр элегантным движением засучил рукава черного кафтана. Худые, бледные, но жилистые руки оказались обнажены до локтей. Марена почему-то почувствовала неловкость, точно он стоит голый перед нем от макушки до пяток.

Что ж… он серьезно собирается ее ловить?

Кощей взмахнул рукой, как художник кистью — свинья рухнула, как срубленная, взвизгнула, взрыхлив копытами землю, и стала таять, усыхать на глаза, превращаясь в давнюю падаль — скелет, обтянутый кожей.

Он испил ее жизненный сок, как вино из бокала.

И холодно улыбнулся, разглядывая труп зверя, глаза его сыто заблестели.

Смех стих. Красные лица посерели. Кто-то перегнулся через низкий забор, и заблевал сапоги. Гордей облизнул пересохшие губы, его улыбка превратилась в болезненную гримасу.

— Ты что сделал, Костей? Я ее даже на свадьбу дочери не зарезал. Она мне, как… друг была. Как…

— Теперь она больше не бегает, — холодно сказал Кощей, расправляя рукава.

— Ой, Васенька… — Гордей нашел глазами свою дочь. — Красавица моя! А что ж… зачем ты… — он забегал глазами по двору, прикрываясь рукой. — Одежду мне! Вы что не видите, паскуды, дочь ко мне приехала?!

Губы Василисы задрожали.

— Васенька… — снова протянул Гордей, но царевна уже бежала прочь. Кощей последовал за ней, отстукивая дорогу посохом. Пятушка и Марена тоже поспешили следом, как и процессия гридней, никто дозволения царя спрашивать не собирался.

2

Василиса заняла свои старые покои в светлом тереме, а Марену Кощей поселил отдельно — в небольшой избушке, где раньше по слухам жила старая лекарка. Изба находилась рядом с конюшней, в самой дальней части Гордеевых владений.

Марена догадывалась, что ее отдельное жилье — не щедрый дар, даже если она будет кричать тут вовсе горло ее мало кто услышит.

Хочет навещать время от времени?

Первым делом Марена нашла среди пыльной посуды — большой, мясной нож и положила под подушку, чтобы в случае чего не быть безропотной овцой, которую разложат на этой кровати. Ему придется повозиться, даже если в итоге он возьмет свое, но без боя Кощей ее не получит.

Впрочем, избушка была сухой, чистой и просторной. Печная труба выходила на улицу, а прорези для окон прикрывала полупрозрачная слюда, и, казалось бы, желать большего и не нужно. Впервые с момента пробуждения на болотах в ее жилище не гуляли сквозняки, впервые у нее была настоящая деревянная кровать с периной, подушкой и стеганным одеялом, а не набросанные на пол затхлые тюки из соломы, и был уголок, где можно заниматься тем, что она умела — заготавливать настойки и травы.

Уютная клетка, даже запирать не надо.

Наспех протерев сундуки и полки от пыли, и помыв пол, чтобы не жить тут как свинья, Марена заспешила к Василисе, но ей дорогу неожиданно нагло перегородили два стражника.

— Тебя хотел видеть личный каратель Гордея Грозного Малюта Скуров, ступай за нами.

«Каратель? Что еще за каратель?»

— Я иду к царевне.

— Ступай за нами.

Марена в надежде оглянулась по сторонам, но даже слуг было не видно, она вытерла вспотевшие ладони о юбку, мило улыбнулась, и последовала за мрачными стражниками.

Выхода у нее не было.

Малюта одетый в медвежью шубу, занюхал понюшку табаку сначала одной ноздрей, потом другой, испустил довольный полу рёв полу вздох, разглядывая Марену, что сидела на уголке скамьи, его карие, почти черные, маленькие глазки оббежали каждый вершок ее тела, и она чувствовала холод между лопаток.

На окнах острога стояли решетки. В дерево на полу впиталась бурая кровь, в угол свалены ржавые пилы, молотки и клещи. У стены стоит испачканная кровью дыба с ремнями, и какой-то страшный стул, устрашающе ощерившийся кольями. Она чувствовала смерть, что таилась в каждом уголке пыточной острога, въелась в камень бурыми разводами, и осталась далеким эхом замученных пытками людей.

Малюта огладил бороду желтыми от табака пальцами и сел напротив Марены, ласково улыбнулся.

— Какие красивые нынче бабы рождаются. Слышал я, что ты дочь Ротибора. А мать твоя кто?

Жар бросился в лицо Марены, она опустила глаза, ощущая бешеный стук сердца.

«Кто ее мать? Да откуда я знаю?»

— Добрая женщина, — ответила она с улыбкой.

Малюта хрипло хохотнул, открыл рот буквой «о», и огладил его пальцами по кругу.

— Добрая женщина? А имя у доброй женщины есть?

— Есть, — Марена улыбнулась, — имя достойное самой прекрасной женщины.

— Ты мне зубы не заговаривай, я тебя за космы еще не схватил, потому что ты с Кощеем приехала. Кто твоя мать?

«Если спрашивает, может не знает? Сбрешу что-нибудь, надо же ответить, иначе все равно заподозрит...»

— Елень Лодонежская.

«Что я несу? Он меня сейчас раскусит как орех!»

Малюта нахмурился что-то перебирая в голове, пожал плечами, скривил рот.

— Не слышал про такую... Тоже красивая?

— Мне говорили, что я всех краше.

В улыбке карателя Гордея Грозного было страшное понимание, должно быть, так он смотрит на преступников прежде, чем взять клещи.

— Отец давал тебе какие-то указания, прежде чем отправлял сюда, — чуть ближе перешел он к делу.

— Батюшка лишь велел мне беречь себя и не совершать глупостей.

— А может просил слать ему весточки о том, как живет царь, какое сильное у него войска, и как хорошо защищен город?

— Разве глупая баба в этом что-то понимает?

— Елисей сказал, что ты и читать умеешь.

Марена мысленно выругалась.

«Какая же я дура неосторожная!»

— Я лекарка, уметь читать тексты мне необходимо, а здесь я, чтобы помочь царевне Василисе.

— Ты здесь, чтобы Ротибор наконец-то прижал жопу к своему камню, на котором сидит, и прекратил делать глупости. По крайней мере он нам обещал, а ты должна стать залогом его обещания. Но сдается мне любимую дочь не отправляют на том корыте, на котором ты приехала.

Марена выдохнула носом застрявший в груди воздух.

— Мы не нашли в повозке ничего, чтобы указывало на то, что в ней ехала дочь Ротибора. Ни вещей, ни украшений, ни даже одеял. Это обычная повозка сельского мужика. Что-то у меня не складывается, Весена дочь Ротибора. А у тебя все ладно складывается? Может мне расскажешь, как оно так выглядит?

Марена какое-то время молчала и холодный пот скатывался по ее спине.

— Я попала в беду, — наконец-то ответила она, — и мне не хотелось говорить об этом. Меня действительно похитили разбойники и держали у себя несколько дней.

Малюта дернул ртом, обнажив в предвкушении желтые зубы, от его тело пахнуло мускусом и жаром. Похотью.

— А потом я сбежала... и нашла повозку.

Малюта покачал головой, продолжая улыбаться.

— Мы ехали долго. Было очень темно, за повозкой гнались волки. Я давно не ела, мало спала, и была едва жива... Помню лишь страшный вой, грохот, повозка перевернулась. И острая боль в затылке. Я очнулась под повозкой, с трудом выбралась. Что стряслось с извозчиком, не знаю... когда я очнулась, все выглядело именно так, как выглядело.

— И что разбойники с тобой делали? — его голос охрип.

Малюта облизал губы и зубы.

— Хотели попросить выкуп у моего отца.

— Почему же ты князю Ярославу сказала другое, что тебя никто не похищал.

Марена попыталась изобразить стыд, горе, закрыла лицо руками, и глухо разрыдалась, и вдруг это вышло так искренне, все накопленное за эти несколько дней и страх перед Кощеем, который она старалась гнать прочь, непонимание всего, что с ней происходило, та рука в темноте раскола, которую она сжимала, прежде чем кожа снялась с нее как варежка, небо летящее перед ее глазами, пока тело тащилось по земле, страх разоблачения, что вот-вот ее поймают, что ее ложь станет явной, все это вылилось в такой тяжелый и глухой вой — ей даже не хватало воздуха, чтобы говорить.

— Что снасильничали тебя? — его глаза масляно блестели, жадно шныряли по ее телу как пауки. Он представлял, он фантазировал, он бы явно хотел при этом присутствовать, и скорее всего не только присутствовать.

— О таком говорить стыдно... — спустя вечность ответила она, давясь слезами, — прошу, пусть все останется, между нами. Я рассчитываю, что какой-нибудь хороший человек позовет меня замуж, и я останусь здесь. Ведь вернутся домой опозоренной, да еще туда, где тебя не ждут, хуже смерти.

Сыграла она хорошо, превосходно, Марене аж самой себя жалко стало, но не Малюте... О, нет!

— Слишком много бед для одной девицы, очевидно, тебе нужен тот, кто о тебе позаботится, — он сел ближе, опустил руку на ее колено, и снова ласково улыбнулся. Погладил. У Марены сердца провалилось в желудок, она смотрела как его огромная, загрубевшая ладонь, с пожелтевшими ногтями пытается нащупать ее тело через ткань, и чувствовала, как внутри разгорается ярость.

Нашла взглядом молоток и снова заглянула в сальные глаза Малюты. Маленькие и жадные, как у свиньи в амбаре.

Еще мгновение и она совершила бы непоправимое, но с каким бы наслаждением размозжила бы его бычью голову.

— Ах, куда забралась, а я уж весь терем обежал! — вдруг с силой за дверь ворвался Пятушка, расталкивая стражу, горбатый, взмыленный, зыркая затянутым бельмом глазом по углам, стянул сапог и со всей силы хлопнул по руке Малюты. — Ты что это, собака блудливая? Ты хоть знаешь чья это женщина? — тут же ухватил Марену за руку, — Идем-идем, его темнейшество, видеть тебя желает, моя ласочка.

— Мы еще не договорили, — начал было Малюта.

— Его бессмертие не любит ждать своих женщин. Плохо будет всем, если он придет за ней сюда сам.

— Вот оно что! — Малюта раздраженно цыкнул языком. — Ну забирай тогда. Однако ж... пусть хорошо следит за своей бабой, ее история очень темная и мутная, и не дай Велес, если вдруг она какую каверзу царю учинит.

— Тогда очевидно, что ты Малюта Скуров прозевал угрозу, если какая-то баба может подобраться к твоему царю, — засмеялся Пятушка, — Но об этом не стоит переживать, — Пятушка снова хихикнул, — Его бессмертие самый внимательный из мужчин, и все уже про нее знает, даже то, что тебе знать не положено.

Скуров побагровел, находясь в бешенстве от наглости какого-то скомороха, но лишь зыркнул из-под бровей, и промолчал.  Очевидно, даже кощеев скоморох был выше по положению, чем каратель царя.

Пятушка тащил ее по коридорам, дубовые пальцы скомороха сдавливали запястье.

— Что ж ты такая сладкая? — бормотал он, — Глаза закрыть нельзя, а тебя уж на сеновал потащили. Тяжело тебе жить-то будет, как мед пахнешь, всякая тварь ползучая слетается.

— Это не я сладкая, это мужики кабели вонючие.

— Такова природа. Но наше бессмертие, не такой. Воспитанный. Тактичный. Мудрый.

Марена аж воздухом подавилась.

— Это ты про Кощея?

— А про кого еще? Давай быстрее. Зовет, зовет, зовет тебя, бессмертный, непобедимый наш, без сердца, без страха, — бормотал он, — тебя зовет. Что не оделась красиво, как птица дивная? Все пойдет тебе к лицу. И красный бархат, и тафта... А золотыми нитями узоры про груди тебе вышьем, и птичек разных. Ты уж скажи мне, сударыня, чего сердце твоему мило?

— Отпусти меня, — попросила Марена.

— Отпустить — нельзя. Велено — доставить. Сказал не пойдешь, значит сбрую накинуть и как лошадь за узду тащить.

— Зачем мне к нему?

— Любая хочет. А ты не хочешь?

— Любая? Где ж эти его невесты, которые к нему хотят? Ни одной не вижу.

— Ах, ах, ах! Невесты! А ты хочешь прям сразу в невесты?

— Я бы лучше в могилу легла.

— Это слишком просто. Это всегда успеется. Ты же не знаешь, по что тебя, бессмертный, зовет? Любви ли твоей хочет? А может просьба у него есть?

— Знаю лишь, что ничего хорошего не услышу.

Пятушка резко остановился у дубовых дверей, что широко распахнулись и на растянутом одеяле, ратники вынесли мертвую девку, белую как смерть. Точно никогда ни была румяной и прекрасной, а уж столетие скелетом лежит. Марена едва не вскрикнула, сжала запястье Пятушка так, что он подпрыгнул от удивления.

— А вот и невесту его понесли, — сказал он, посмеиваясь, зубы его так и сверкали. — Давай, давай, иди к нему. Ждет же.

Дверь торжествующе скрипнула, в лицо пахнуло горьким можжевельников и сладким цветочным медом. Добрую половину покоев занимала кровать.

Марена застыла.

Путь под ногами выстлан красным ковром, покои тонут в сумраке, рыжего света, не похожего на свет лучины, и путь к Кощею точно залит кровью.

Кровь заливала и небо за окном — пунцовое, как сок раздавленной клюквы между пальцев.

Кощей сделал шаг от окна, точно вышел к ней из кровавого мрака.

Что оставил он за собой? Реки крови? Мертвые города? Землю, выжженную дотла?

Это безумие сверх могущественного существа, или этот мир и правда был создан для того, чтобы они меняли его по своему подобию?

Кто дал им это право?

Кто они такие? Боги? Люди?

Ее сердце билось глухо и часто. Марена не решалась пройти внутрь, вдруг он того же потребует, что и от этой мертвой девки! Неужто близость с ним так страшна, что пережить ее невозможно?

Надо было взять с собой тот нож!

Кощей неожиданно остановился у окна, черные штаны прихвачены красным поясом чуть ниже острых косточек бедер, темные волосы разметались по плечам, и Марена поймала себя на мысли, что где-то уже видела вот это, словно он уже стоял перед ней полуголый.

Марена скользнула взглядом по впалому животу — от пупка вниз тянулась темная поросль к паху, что терялась за линии штанов, более никаких волос на его теле не было. Плечи, руки живот были вылиты из тугих, как веревки, мускул.

Он не выглядел, как воин, но определённо выглядел, как тот, кто умеет сражаться.

Марена сердито нахмурилась. Для нее что ли этот спектакль? Считает ее какой-то глупой девицей, которую можно этим впечатлить?

Красивый, конечно, как змей. Вот только с перерезанным горлом будет еще краше. А если еще и поясок на шее затянуть, чтобы хрипел и корчился, как хищник в удавке, это поди еще интереснее было бы.

— В чем дело, ведьма? Ах… приношу извинения за мой внешний вид. Я не ждал тебя так скоро, иначе бы лучше бы подготовился.

«Лжец!»

Марена скромно улыбнулась.

— Не извиняйтесь, ваше бессмертие. Ничего нового я все равно не увидела. Все, как у всех. Зачем звали?

Кощей удивленно приподнял бровь и брезгливо фыркнул.

— Все как у всех?! Как беспечно, как дерзко. В каком диком краю тебя воспитали? Ты женщина, а не лесоруб… Но ты сильно заблуждаешься, я ничем не похож на других…

«Да он обиделся как барышня!»

— О… — Марена поджала губы, — Прости мою дерзость. Конечно же, ты особенный мужч…

— Подай мою накидку, — резко перебил он. — И помоги одеться.

Марена молча подхватила с постели, раскинутый по ней черный шелк, чтобы меньше думать и переживать из-за происходящего, почти зашвырнула шелк на его плечи, но так удачно… мягкая и гладкая ткань стекла по его плечам, и Марена немного ее поправила, стараясь не встречать со взглядом пытливых черных глаз, не касаться обнаженной кожи, от которой тянуло лютой стужей, да так что немели костяшки пальцев. Неудивительно, что его женщины умирают — этот холод убивает. После такой близости не проснешься.

— Женщина, которую вынесли из покоев… мертвая женщина…

Кощей запахнул накидку и подвязал пояс.

— Ну?

— Зачем было ее убивать?

Он изящно опустился на край кровати.

— Она пришла сама, я ее не звал.

Марена сжала зубы, холод лизнул ее между лопаток.

— Если все твои женщины умирают, почему ты продолжаешь это делать?

— Продолжаю… Что?

— Совокупляться с ними.

— Они думают, что лучше других, выносливее. Хотят стать моими женами. От чего я должен им отказывать? Смертные женщины годятся, как закуска на ночь. Я еще не встретил ни одно утро в их объятьях.

«Каков ублюдок! Ему даже не жаль!»

— А дочь жены торговца, та девушка… Целая деревня. Все эти люди… Что они тебе сделали?

— Я ждал этот вопрос. Думал ты задашь его несколько раньше. Все очень просто и примитивно. Эти люди ждали князя Жарова на троне Навийского царства. Гордей еще жив, а его поданные слишком торопятся положить его в могилу.

Марена удержала колкое замечание на языке, что царь не только жив, но и глуп. Очевидно, Кощею куда выгоднее, чтобы на троне сидел Гордей Грозный, а не Ярослав Жаров, которым куда труднее управлять.

— Теперь моя очередь задавать вопросы. Что хотел от тебя Скуров?

— Пытался узнать кто я такая. Не думаю, что я его смогла его убедить в том, что я действительно дочь Ротибора. Если бы ты не убил извозчика…

— Тц! — Кощей приподнялся. — Я не убивал извозчика.

«Ну, конечно… Зачем ему врать? Но кто-то же его убил… Сожрал! Его и лошадь! При этом бабка, судя по всему выжила, и она далеко не так просто, как оказалась не первый взгляд…»

— В любом случае, я не думаю, что смогу долго продержаться, не вызывая подозрений.

— Держи! — Кощей вытащил из ящика стола какую-то потрепанную тетрадь, и бросил ей. — Здесь все, что я знаю о Ротиборе, его дочерях и женах. Весена его старшая дочь, ее в семье считали проклятой, потому почти не противились, когда она познавала разные науки, и кстати… Пролистай пару страниц.

Марена послушно перевернула страницы и уставилась на рисунок девушки углем, черты лица узнать было несложно, на нее смотрела она сама.

— Это я!

— Нет, это Весена, — нахмурился Кощей.

— Но как… Почему?

— Возможно, это удачное совпадение, либо тебя и дочь Ротибора что-то связывает. Ты сама говорила, что не помнишь прошлое. А Яга посчитала забавным столкнуть ваши пути.

— Яга?

— Она самая, та кто похитил тебя у меня из-под носа.

Марена злилась и ничего не понимала.

«Значит Яга! Естественно, эта бабка оказалась самой Ягой! И как она не поняла сразу?»

— Играете моей жизнью, как игрушкой! — крикнула она.

— Я у тебя спросил разрешения, и ты согласилась, — напомнил он, — назвалась моей рабыней, — самодовольная улыбка озарила его лицо. — Кстати, о том, о чем мы говорили с тобой прежде, чем нам помешали закончить. У меня появилось желание.

Марена сцепила на груди руки, и раздраженно бросила:

— Твой шут назвал меня твоей женщиной. Так вот я не твоя женщина и я не буду с тобой спать. Придумай другое желание…

— Однако, для тебя это было бы очень просто.

— Я бы не проснулась.

— Не спеши с выводами. Эти женщины отличаются от тебя, — он улыбнулся. — Но я не собирался тратить такой ценный ресурс на такой примитивный сценарий, как похоть, женщину для утехи мне найти гораздо проще, чем человека с удивительными способностями.

— Так что ты хочешь от меня?

— Ярослава.

— Что?! — Марена аж вскрикнула.

— Очаруй Ярослава, выиграй время, пока я устрою брак Елены Куратовой. Мне не нужен их союз. Пусть мальчишка потеряет счет времени, и свою невесту.

— Елена невеста Ярослава?

— Самая выгодная партия. Ее отец занимает самое высокое положение в боярской думе, Мирон богат, амбициозен, и устал ждать смерти царя, и быть в тени Малюты Скурова. Я хочу, чтобы причин ее приближать у него было, как можно меньше.

— Но ведь царь все равно умрет, — заметила Марена.

— Я готовлюсь к этому, — спокойно ответил Кощей. — Если царем станет Ярослав, к тому времени, я должен выдрессировать его, как собаку, чтобы вовремя прятал зубы. Во благо нашего государства разумеется. Лишь мне с моим опытом виднее, как вести нас дорогой процветания.

— Как самоуверенно, — сказала Марена.

— Я прожил более тысячи лет, ведьма. Мне положено быть самоуверенным.

— Но как я помешаю браку князя… Я всего лишь знахарка.

— А вот это уже твои проблемы. Оставайся мне полезной, и я, возможно, помогу тебе вспомнить прошлое.

— Но…

— Тшш! — Кощей приложил палец к губам. — Слишком много вопросов. Ты меня уже утомила. Ступай к себе, и подумай, что ты готова отдать, если Ярослав жениться на Елене.

Марена наигранно раскланялась, сделав реверанс, прямо как знатная иностранка. Уже в избушке она дала волю чувствам. Топнула, вскрикнула, громыхнула дверью, и едва успела вытянуть руки и поймать большого, черного, жирного кота, который рухнул ей буквально на голову.

— Ну и что творишь? Что творишь, а? — промурлыкал он, сверкнув яркими, как пламя, синими глазами. — Убить меня захотела? А я так сладко на жёрдочке спал.