Маренго

— Тебе стоит перестать об этом думать, — говорит Марина, кладя руку ему на плечо. — В мире миллион шансов; не вышло однажды, выйдет снова в следующий раз. Нужно сражаться за исполнение мечты. В двадцать лет рано опускать руки.

Антону не нравится ее покровительственный тон, не нравится лежащая на плече рука, не нравятся прописные истины, которые она изрекает словно откровения. Марине двадцать пять, она всю взрослую жизнь сидит на шее у богатого мужа, откуда она что-то может знать о сражениях?

Единственная инициатива, которую проявила Марина Владиславовна Сираканян за те полгода, что они встречались — однажды настояла на оральном сексе в душе. Снулая рыба — называл он ее про себя. В телефоне было записано «Гамлет», но не потому, что Антон от кого-то скрывался. Даже если бы узнал отец, ну что бы он сделал? Отшлепал бы его ремнем?

Что же до рогатого супруга... Муж Марины, Гамлет, последние полгода жил в Москве, расширял бизнес. Марина скучала, тосковала без мужской ласки, Антон тоже скучал — вот так они и нашли друг друга.

— Это не называется «опускать руки», — говорит он, откладывая планшет в сторону. — Это называется «терять крупного заказчика из-за собственной глупости». Разные вещи.

Марина наклоняется, чтобы поцеловать его в щеку, и, как была, голая, правда, все-таки схватив со стула халат, идет из спальни в кухню. Скоро там начинает шуршать миксер, потом — шкворчать на сковородке бекон, к которому уже скоро присоединяются яйца.

Марина не спрашивает, хочет ли он завтракать, не говорит, что пошла готовить, она просто идет и делает. Наверное, этим она его и привлекла: странным сочетанием полнейшего безволия и уверенности в самых неожиданных ее проявлениях.

Женская натура, противоречивая и странная, во всей ее красе.

Антон переносит папку с рисунками с планшета на компьютер, создает в своем паблике новый альбом, заливает их туда — все семь, ибо по одному выкладывать смысла нет.

«Грехи». Просто и незамысловато, и одновременно настолько пошло, насколько может быть пошлой тема библейских грехов, воплощенных в образах женщин. Серьезно, они хотели оригинальности с техзаданием на две страницы? Никакого бодипозитива, никакой сексуализации Похоти. Он снова взял на себя слишком много, снова выдал больше, чем просили, и вот к чему это привело.

Он выкладывает последний рисунок, сопровождая пост ехидным описанием, которое тут же стирает. Организаторы наверняка заглянут на страницу. Будет слишком по-детски раскритиковать их в пух и прах после неудачи.

— Антош, идем завтракать! – зовет из кухни Марина.

Он глядит на часы: пора ее выпроваживать и садиться за заказ, который нужно сдать к вечеру. Лендинг (прим. — «landing page», страница сайта, задача которой — «удержать» клиента, зашедшего на сайт, до момента подписки или покупки) для магазина детской одежды где-то в Новосибирске. Работы много, будет, чем занять голову, в которой пока гремят громы и сверкают молнии.

«Оверкреативно но не совсем то что мы хотели видеть».

«Оверкреативно», черт бы их побрал. Ни одной запятой в предложении, но «оверкреативно».

— Антош!

Он все-таки дожидается первого комментария: «А ничо так! Особенно мне понравилась Похоть», закрывает ноутбук и идет на кухню. Марина уже накинула на себя халат — свой, она приносила с собой кучу вещей, даже если оставалась у Антона всего на одну ночь, — и от вида алого безумия с черным кружевом на роскошном теле неприятные мысли о неудаче начинают снова сменяться гораздо более приятными. Но он только целует Марину в шею, уловив запах духов — чего-то такого же мягкого и ленивого, как она сама, — и, поблагодарив за заботу, садится за стол.

— Мне не трудно, — говорит она, улыбнувшись ему уголком еще чуть припухших после бурной ночи губ. — Хочешь банановое молоко?

— Хочу, — говорит он, не удержавшись от ответной улыбки.

Телефон, с вечера оставленный на кухонной тумбе, фыркает и разражается трелью. Это не может быть лайк или комментарий: Антон запретил присылать такие уведомления. Но это определенно соцсеть.

Запрос в друзья от «Ирина Сабирова». Фамилия кажется незнакомой.

«Привет, Антон! Наткнулась тут на репост на странице Ветрова. Классные рисунки!))) Надеюсь, помнишь меня».

Он открывает ее профиль и, конечно же, сразу узнает. Сабирова по мужу, а раньше была Юдина. Училась в параллельном классе, много раз пересекались в общей компании. Пока Марина делает его любимое банановое молоко, Антон разглядывает фотографии. А она стала ничего. После того, как сняла брекеты, перестала зачесывать челку на глаза и немного похудела...

Он возвращается на страничку профиля и уже хочет нажать на кнопку «Принять заявку», когда замечает в блоке «Друзья» знакомое лицо. Палец как будто сам по себе перемещается на фото, и открывается профиль.

«Галина Голуб». Фото на белом фоне — прямо хоть сейчас на паспорт, мысленно морщится Антон — и темно-серые глаза смотрят строго, но золотисто-каштановые волосы растрепаны, как будто Галя только на секунду заскочила в салон с улицы и даже не расчесалась.

Антон не успевает закрыть страницу: Марина замечает, а когда Марина замечает, она не молчит.

— О, а я знаю эту девочку. Это же Голуб, да?

Он откладывает телефон в сторону, чтобы Марина смогла поставить перед ним стакан с пенящимся молоком, и кивает. Она берет телефон и вглядывается в фотографии Гали, и отчего-то Антону сразу же хочется выхватить его из ее рук.

— Да, моя одноклассница, — говорит он.

— Ясненько. Ой, я, кажется, поставила на фото лайк, — говорит Марина, возвращая телефон. — Прости.

Он ненавидит себя за поспешность, с которой возвращается на страницу и снимает отметку. Наверняка у нее тоже нет времени отслеживать каждый лайк. А хотя, какая, к черту, разница, пусть увидит. Ему все равно.

Антон заканчивает завтрак через десять минут.

Марина уходит через полчаса.

А еще через час его жизнь меняется так необратимо, что все лайки и комментарии отходят на второй план.

— Зеленодольск! Стоянка десять минут.

Галя схватила чемодан поудобнее и по узкому проходу направилась к выходу, стараясь никого не задевать. Оказавшаяся перед ней парочка все никак не могла разлепить объятий, и даже когда вагон чуть тряхнуло на последнем перед остановкой моменте движения, они не отпустили друг друга… и чуть не налетели на нее от неожиданности.

— Ой, извините, — бросил парень, даже не оглядываясь.

— Да ничего, — сказала Галя.

Поезд остановился, и пассажиры стали спускаться со ступенек на перрон. Галя вышла третьей или четвертой, остановившись на мгновение, чтобы вдохнуть чистый весенний воздух.

Как же я скучала, Зеленодольск. И вот я дома.

Она поставила чемодан на колесики и побрела в сторону выхода с вокзала. Дядя Сергей должен был ждать с той стороны, на автобусной остановке, и, заметив его «форд», Галя заспешила, приветливо махнув рукой. Вот только уже на походе поняла, что обозналась, и что в «форде» сидит вовсе не дядя Сергей.

Это был его сын Антон.

Она крепче сжала ручку чемодана и сделала вид, что замедлила шаг, потому что зазвонил телефон. Ну, или показалось. Ну, или пришла СМС, которую ждала.

Почему Антон здесь? Почему мама не сказала?

Галя бы пошла пешком эти три километра до дома, она бы плюнула на тяжелый чемодан и расстояние. Хотя, погодите-ка, он ведь может ждать не ее?

— Ты, похоже, решила, что я тебя буду ждать до вечера.

Нет, все не могло быть так легко. Он вышел из машины — темные волосы, как обычно, растрепаны, карие глаза прищурены и смотрят колюче — и забрал у нее чемодан, так явно стараясь не коснуться, что это было даже смешно.

— Садись, — резко, словно выплевывая слова. — И пристегнись сразу, чтобы я не напоминал дважды.

— Я и без напоминаний пристегнусь, — сказала она, открывая дверь.

— Не уверен. Проверять не собираюсь.

Галя уселась в машину, с трудом удержавшись от желания хлопнуть дверью. Адреналин кипел, сердце колотилось, как ненормальное, в горле стоял ком.

Спокойно, Галюня, тут ехать всего ничего, — сказала она себе, пристегивая ремень безопасности и откидываясь на сиденье. — Ты же взрослая, вдохни, выдохни, и так тысячу двести раз, а потом тебе станет легче.

В салоне пахло табаком и неизменной «елочкой», свисающей с зеркала заднего вида. Они выехали к переезду и остановились, дожидаясь, пока мимо проползет товарняк, бесконечно длинный и неторопливый, везущий уголь и нефть куда-то на юг.

Галя считала вагоны: пять, десять, пятьсот восемь... Ей казалось, цистерны никогда не кончатся, и она уже вечность сидит здесь, рядом с человеком, который, судя по выражению лица, отдал бы все, чтобы находиться где-то в другом месте.

Желательно за пару тысяч километров от нее.

Но почему тогда за ней приехал он? Мама говорила, что договорилась с дядей Сергеем, и Галя еще вчера уточнила у нее, что договоренность осталась в силе. А сегодня на месте водителя сидел Антон. И он не расскажет ей, если она не спросит.

И даже если спросит, тоже.

— Почему приехал ты?

Все женщины семейства Голуб не умели держать язык за зубами.

Антон ничего не ответил, и только пальцы сжались на руле, и молчание в салоне машины как будто стало еще гуще и тяжелее.

— Тебе так трудно мне объяснить?

Он молчал.

— Я все равно спрошу у мамы, когда приеду.

— Тогда зачем ты спрашиваешь у меня?

Затем, что когда-то ты отвечал мне.

Галя отвернулась к окну и снова стала считать вагоны. Миллион. Двести миллионов один...

— Смотрите, смотрите, мальчик летит!

Галя перевела взгляд от поезда к тротуару, идущему параллельно дороге, и увидела группку бегущих к закрытому переезду детей. Один из них, мальчик лет десяти, периодически подскакивал и отрывался от земли, словно спружинивший мячик. Две секунды полета над самой землей — и ноги мальчишки снова касались земли, и он бежал и подпрыгивал снова, довольный собой и окрыленный поддержкой визжащих от удовольствия сверстников, бегущих рядом.

Левитация. Первая категория, определенно. Галя улыбнулась, когда мальчик ухватил за руку свою подружку в цветастом комбинезоне и попытался оторвать от земли и ее.

— Лечу-лечу! – запищала она, и вокруг тоже закричали «лети, лети!», и даже взрослые, терпеливо дожидающиеся у переезда, пока пройдет поезд, не могли не заулыбаться этой детской радости.

— Как весело.

Улыбка сошла с ее лица.

— И что он будет делать с этой способностью? Выступать в цирке?

— Она еще может развиться, — сказала Галя.

— До «тройки». Достаточно, чтобы перепрыгивать по две ступеньки разом. Будет  на две минуты быстрее приходить домой.

Она сжала зубы.

— Не всем даны высокие категории.

— Да, скоро он почувствует это на своей шкуре. Даже в паспорте отметку можно не ставить. Недопсихопрактик — звучит гордо.

Галя, молчи, молчи, молчи.

— Никто не считает обладателей таких способностей недопсихопрактиками.

— В реальности, где живут единороги — может быть. Но не в нашей.

Антон ткнул в кнопку радио и прибавил громкость, и диктор начал рассказывать о погоде на завтра, заглушая Галины мысли и не позволяя ей дойти до точки кипения.

Она не собиралась приезжать на эти праздники, но в последний момент все-таки решилась. Мама говорила, что скучает, папа тоже, да и сама Галя уже соскучилась за два месяца, да так, что едва не плакала. Она была домашней девочкой и не любила уезжать из Зеленодольска надолго.

 Фаина не звонила им с декабря и приехать из Тюмени точно бы не смогла: не далее как вчера они говорили по скайпу, и новости, которые выложила Гале ее старшая сестренка, были просто ошеломительными.

Фаину пригласили в «Ланиакею». Не кто иной, как сам Денис Николаевич Вагнер, известнейший ученый, исследователь психопрактических способностей, да к тому же и самый сильный психопрактик в мире, обратил на нее внимание и порекомендовал для обучения в Высшей школе психопрактиков в Москве. В «Ланиакее» учились лучшие из лучших, элита элит, как сказала сама Фаина, и она просто не могла отказаться от этого шанса, потому что другого у нее явно не будет.

Галя видела, что старшая сестра странно возбуждена, как будто дело здесь было не только в приглашении, но расспрашивать было бесполезно. Фаина могла выболтать свои тайные секреты сама, без подсказки, ну, или если ее припереть к стенке и не позволить отвести взгляда, пока не выложит всю правду, но в большинстве случаев она молчала как рыба... и юлила так же. И поскольку в этот раз Галя припереть сестру к стенке не могла, оставалось только строить догадки.

— Отец попал в аварию, — сказал Антон неожиданно, и Галя вылетела из своих мыслей со скоростью ракеты. Повернула голову и уставилась на него с открытым ртом, не веря тому, что слышит, потому что он был слишком спокоен для человека, который...

— Он... он жив? — На последнем слове ее голос сел, но Галя все-таки договорила и не отвела взгляда, когда Антон повернулся к ней. Всего на мгновение, чтобы просто кивнуть и снова посмотреть вперед. — Господи.

Она тоже повернулась вперед, глядя на товарняк, но не видя его.

— Господи. Он сильно пострадал?

— Черепно-мозговая травма, — сказал Антон спокойно, и она бы, пожалуй, поверила этому спокойствию, если бы не видела краем глаза побелевших костяшек пальцев его рук. — Стабильно тяжелое состояние, он без сознания. Следующие сорок восемь часов — критические.

— Антон, — начала она, собравшись с духом, но он оборвал:

— Ты задала вопрос, я тебе ответил. Жалостливые беседы оставь для своих пациентов.

Ну конечно, с чего бы что-то изменилось.

Галя выпрямилась в кресле и снова принялась считать вагоны. Спустя две минуты товарняк, наконец, кончился, и они тронулись.

Галя знала Антона с детства. Школьная учительница, Лидия Федоровна, приверженец правила «мальчик-девочка» за партами, посадила их вместе первого сентября первого учебного года.

Антон, молчаливый вихрастый мальчик в клетчатой рубашке, тогда не понравился Гале. Он постоянно рисовал что-то в альбоме, который с собой носил, но что именно — не знал никто, пока однажды уже зимой толстяк Васька Леонидов не выхватил альбом у него из рук и не стал со смехом бегать по классу, показывая всем рисунки. Его смех затих, когда он разглядел, что именно рисует на переменках сосредоточенный Лавров. Парту, на которую приземлился альбом, окружили, и пока Антон яростно и молча пытался вырваться из рук удерживающего его здоровяка Виталика Ветрова, один за другим пролистали весь альбом. Васька тогда присвистнул и обернулся к Ветрову, качая головой.

— Отпусти его. Лаврушка, а можешь мне еще одну такую машину нарисовать?

— Нет, — отрезал Антон, забирая альбом и усаживаясь за свою парту. — Я рисую только, что хочу сам.

Он поймал Галин взгляд: она тоже краем глаза увидела рисунки и была просто восхищена, и нахмурился еще больше.

— И тебе, Голубь, рисовать ничего не буду.

— А я и не просила, — сказала она, отворачиваясь и отчего-то обижаясь.

Вовсе и не хотелось, честное слово.

Но когда через несколько дней он пододвинул к ней сложенный вдвое лист бумаги, на котором был изображен словно бы небрежно, но очень точно нарисованный голубь, она расплылась в широченной улыбке.

— Это мне?

— Нет, Ваське Леонидову, — сказал он, и она поспешно забрала рисунок и сказала «спасибо», боясь, что Антон передумает.

Какое-то время после этого Антона в школе звали Малевичем, в глаза и уважительно, и несмотря на свою кажущуюся неприветливость, он вскоре оброс компанией друзей, которую уважали все ровесники. Даже местные двоечники, уже с пятого класса бегавшие курить в школьный сад и чесавшие кулаки обо все, что подвернется, не рисковали связываться с компанией Малевича, потому что знали: Антон бьется не на жизнь, а насмерть. Его трудно было вывести из себя, но еще труднее — заставить остановиться.

Антон хорошо рисовал, бегал быстрее всех на физкультуре и не давал в обиду самых слабых девчонок, включая Галю, и уже к окончанию начальной школы побывал на дне рождения каждой из девочек своего класса, тоже включая Галю.

 Мама говорила о нем «загадочный Антон» и качала головой, когда он заходил за Галей по пути в школу.

— Всегда такой сосредоточенный и насупленный, как будто его кто обидел, но разговаривает очень вежливо, прямо по-взрослому. Галюнь, он не обижает тебя?

— Нет, — улыбалась Галя. — Антон добрый, мам. Он нам рисунки рисует.

— Рисунки? — удивлялась мама. — Вот уж не подумала бы. А что рисует?

— Всякое, — пожимала Галя плечами. — Другие планеты, сказочных животных, птиц. Ире Юдиной такую жар-птицу нарисовал на ее день рождения! Очень красивая. А мне пообещал замок и дракона.

Мама просила показать рисунки, удивлялась и качала головой.

В шестом классе Антон притащил в школу книжку Дугласа Адамса «Автостопом по Галактике» — ему понравилось название, и он потом сказал Гале с сожалением, что думал, что это и правда путеводитель для тех, кто путешествует по Вселенной. Они доросли до этой книги не сразу, но когда доросли, были от нее в восторге.

«Сверхразумный оттенок цвета маренго, это вообще как?! — поражалась Галя авторской фантазии. — Антон, маренго — это ведь какой-то синий, да? Морской?»

 Они шли домой после шести уроков во вторую смену, и было темно той темнотой, которая сопровождает безлунные ночи и небеса, готовые пролиться первым снегом.

«Галь, ну какой морской? — сказал Антон возмущенно. — Это, вообще-то...»

И запнулся и покраснел так, что это стало видно в темноте.

«Ну, вообще да, это цвет темной морской волны».

Галя фыркнула.

«Серо-черный, короче. И не фыркай!.. Кстати, ты знаешь, что Маренго звали лошадь Наполеона?»

Она вместе с другими девочками часто просматривала его альбом на переменах, восторгаясь рисунками и втайне даже немножко завидуя тому, как удается ему схватить в образах что-то этакое, что заставляло их словно оживать. Вот птица — даже не рисунок, а так, набросок, и все же кажется, тронь ее, и она клюнет тебя в палец, а потом расправит крылья и взлетит. А этот поджавший хвост пес блестит черным глазом так жалобно, что даже сердце в груди замирает, и хочется попросить художника дорисовать для него заботливого хозяина и теплую конуру.

Отец подарил Антону графический планшет на день рождения, за неделю до Галиной вспышки. Что он рисовал там потом, когда их жизни уже разделились на до и после, она не знала.

***

Антон остановил машину возле ее дома, и Галя выбралась из салона в холодную северную весну. Начало марта, и это сегодня тепло, а завтра по прогнозу обещали минус сорок два и сильный снег. В Ноябрьске, впрочем, едва ли будет теплее. Да и в Тюмени тоже: Фаина сказала, и у них обещают морозы и метель.

— Спасибо, — сказала Галя, когда Антон открыл багажник машины и достал ее чемодан.

— Не за что.

Она глубоко вздохнула:

— Антон, если ты все-таки захочешь...

— Нет, — оборвал он, даже не оборачиваясь.

Сел в машину. Уехал, оставив после себя несказанные слова — так много несказанных слов, что, запиши она их, могла бы получиться эпопея не хуже «Войны и мира».

И ведь она знала, что он откажется, еще не предложив. Почему она не может не открывать рот в его присутствии, почему вся ее выдержка кончается ровно через пять минут после того, как она оказывается с ним рядом?

Галя так хорошо знала ответ и на этот вопрос.

Запретив себе думать о том, чего не изменить, она поставила чемодан на колесики и повезла его к дому. Мама уже глядела на нее из-за занавески кухонного окна, и Галя помахала ей рукой в пушистой варежке, которую надела сразу же, как вышла из машины. Рожденная и выросшая на севере, она была жуткой мерзлячкой. «Лягушка-царевна», — говорил папа. Но чаще он называл ее «Братец Кролик» — из-за брекетов, которые Галя носила почти до окончания школы.

Похоже, во мне живет целый зоопарк, иногда думала Галя. Или канал «Animal Planet».

Папа уже помогал маме по хозяйству, накрывая на стол. Они расцеловались; папа взял у Гали чемодан и отнес его в ее комнату, пока она раздевалась и мыла руки.

— Антон рассказал тебе о дяде Сергее, Галюнь? — спросила мама. Не стала ждать ответа, покачала головой и стала рассказывать сама, не прекращая нарезать хлеб на большой деревянной доске. — Какой-то пьяный летел по трассе, столкнулись прямо за автозаправкой... ох, страшно. Пассажирка на месте погибла... Марина Тонева, ты ее должна была знать... в детском садике работала у нас.

Галя уселась на стул и слушала маму с широко раскрытыми глазами. Аварии в Зеленодольске, да еще такие, с жертвами, были огромной редкостью. Если учесть, что почти все в городке знали друг друга, а многие состояли в родстве, каждая смерть приводила на кладбище едва ли не весь город. Шесть тысяч населения, две школы, одна больница, один рынок и научный городок, в котором даже теперь, спустя одиннадцать лет после Вспышки, работали чужие — ученые, исследователи, психодиагностики, так и не ставшие своими, хоть некоторые жили здесь уже по нескольку лет.

Марину Тоневу Галя знала. У нее была «единичка» по эмпатии, и самые дико орущие дети у нее на руках тут же успокаивались и начинали гулить, а то и вовсе засыпали. Марина работала в ясельной группе, и многие родители мечтали отдать своего ребенка именно к ней, зная, что уж с ней-то их дитя точно будет спокойно.

Правда, были и другие родители. В детском садике «Березка», который называли «промысловским», так как изначально туда ходили только дети нефтяников-промысловиков, работа психопрактиков была под запретом. Нарушение закона, но мэр города, Людмила Шишкина, пошла на это нарушение сознательно. В Зеленодольске было слишком много людей со способностями. Каждый третий из них имел «четверку» и выше, и далеко не всегда умел себя контролировать. Бедой Фаины был телекинез, и год назад она ухитрилась случайно сбросить в местную речку Нензаяху соседский джип. Был суд. Фаина выплачивала ущерб, сосед обходил их дом за версту.

— Дядя Сергей сильно пострадал? — спросила Галя, наблюдая, как мама заправляет салат растительным маслом.

— Да, — кивнула та. — Когда его привезли, без сознания был. Так пока и не приходил в себя.

Значит, Антон сказал правду. Галя закусила губу, но расспрашивать дальше не стала.

Схожу в больницу перед отъездом, — решила она. — Не буду разговаривать, просто... просто схожу.

Он вовсе не наивный мальчик, каким хотела бы его видеть Марина. Вовсе не самоуверенный художник-фрилансер, который даже не может нарисовать семь смертных грехов без того, чтобы безбожно — ирония! — не переврать все пожелания заказчика. Он просто мыслит не так, как они: иначе, по-другому, творчески.

Галя понимала.

Марина не поняла.

Антон открывает окно с пассажирской стороны, но вовсе не для того, чтобы проводить Галю взглядом или окликнуть. Просто не хочет чувствовать ее запаха: легкого горьковатого аромата духов, которые она оставила после себя.

Раньше Галя не любила духи. Раньше она не пряталась в шапку до самых бровей, не сжимала губы так крепко, что их почти не было видно, и не отстранялась от прикосновений, как случайных, так и намеренных. Она так старалась не задеть его даже кончиком ногтя, когда отдавала чемодан, что он даже не разозлился.

Как он мог забыть? Галя Голуб теперь не выносит, когда до нее дотрагиваются, так же, как и ее сестра. Правда, Фаина Голуб не пытается притворяться, а носит перчатки, чтобы ее нежелание видел весь мир.

Галя же только делает вид, что она — такая же, как все.

Антон едва ли задумывается о том, что делает: возвращается к вокзалу, проезжает через переезд, выезжает на трассу по заснеженной дороге, ведущей из города на север. Машину отца убрали, следов крови на снегу уже не видно, но незаметное глазу, почти неощутимое поле — след смерти эмпата, который останется здесь на несколько недель — еще здесь.

Пассажирка, которая ехала с отцом, умела передавать эмоции. Когда такой человек гибнет, эти эмоции выплескиваются из его тела в микровзрыве, оставляя после себя отпечаток агонии, который тем сильнее, чем сильнее способности того, кто погиб.

Тонева, погибшая, была «единичкой». Ее смерть Антон ощущает как покалывание на коже, неприятное, но не болезненное и не вызывающее желания упасть на колени и завыть. Когда в позапрошлом году умерла от рака одноклассница Антона, Вера Клименко, из-за эмпатии к ее могиле нельзя было подойти на расстояние десятка шагов.

Антон читал о таких местах еще до Вспышки. Они назывались геопатогенными зонами, проклятыми местами, дьявольскими местами. Там неприятно было находиться, оттуда возвращались с головной болью и желанием что-нибудь сделать с собой и другими. Теперь же у этих зон было научное объяснение. Или псевдонаучное, потому что откуда бы им взяться до Вспышки, когда способностей не было ни у кого?

Антон слышит позади себя приглушенный стук двери и оборачивается. Из здания заправки, а точнее, из магазинчика при ней, выходит заправщик дядя Борис, потягивается, громко и без стеснения зевает и сплевывает на снег.

— Что, — спрашивает он Антона, даже не глядя в его сторону. — Тянет тебя сюда?

Дяде Борису сорок пять, но он выглядит на шестьдесят. Он страшно близорук, но не носит очки, и лет двадцать вообще не поднимал головы от бутылки, и он наверняка даже не понимает, с кем говорит.

— С чего бы меня сюда тянуло? — спрашивает Антон.

Дядя Борис лезет в карман за сигаретами, спохватывается, убирает сигареты обратно.

— А, — говорит он, — это ты. Я подумал, Тонев опять приехал.

Антон поднимает воротник куртки, пытаясь спрятаться от поднявшегося вдруг ветра. Ему не любопытно, но он все равно спрашивает:

— Тонев? Приезжает сюда?

— Раза три приехал, — сообщает дядя Борис. — Ему к похоронам готовиться надо, а он здесь ошивается. Нервирует. Меня и покупателей нервирует. Стоит вот прямо на том месте, где ты, разглядывает снег, ходит кругами, что-то бормочет себе под нос. Это все из-за ауры этой. Она его сюда тянет. — Дядя Борис пожимает плечами. — Ему к похоронам готовиться надо.

Он сегодня явно с похмелья: нос красный, глаза слезятся, руки дрожат и то и дело тянутся к карману с какой-то безликой пачкой сигарет. Вчера была тоже его смена, и вчера, когда Антон приехал на место аварии с эвакуатором, чтобы забрать разбитую машину отца, дядя Борис тоже был тут, и бродил вокруг, все спрашивая: «Мужики, ну что? Ну что, мужики?» — как будто надеялся, что ему вдруг скажут, что пациент скорее жив, чем мертв, и машина, «Лада Калина», на которой отец таксовал, подлежит восстановлению.

Как видно, стресс сказался на обете трезвости дяди Бориса не лучшим образом, и вчера он напился. Но ему было можно пить даже на работе: это была зеленодольская дыра, откуда уехали после Вспышки все мало-мальски приличные люди. Здесь остались только неудачники и «нули» вроде Антона, но Антон работать на автозаправке за ту зарплату, которую предлагал ее хозяин, Эльдар Тхостов, не собирался. Он зарабатывал в Интернете за неделю столько, сколько Тхостов платил за месяц. У него был талант, который не зависел от Венеры в Близнецах и категории способностей, и дом, который он любил и откуда не собирался уезжать.

— Ты-то на похороны пойдешь?

Антон уже открывает дверцу машины, когда вопрос застает его врасплох.

— А мне надо?

Дядя Борис пожимает плечами.

— Ну, это же вроде как твой отец...

— Мой отец не умер! — обрывает Антон и садится в машину.

Он замечает, уже отъезжая, как дядя Борис подходит к месту аварии, но вдруг разворачивается и резко, почти бегом направляется в магазин.

Неля примчалась из Губкинского на такси. Антон едва успевает открыть ей дверь: она вихрем влетает в дом с чемоданом в руке, швыряет его, не глядя, на пол, и разворачивается обратно, готовая лететь, бежать, ехать к отцу прямо сейчас.

— Нель, время посещений закончилось, нас не пустят.

— Пусть только попробуют! — Ее карие глаза сверкают, от слез или от злости, Антон не знает. — По закону не имеют права не пускать!

— Нель, очнись, половина девятого вечера. Мы пойдем завтра, успокойся.

Он закрывает дверь и прислоняется к ней спиной, и Неля, схватившись за голову и дергая себя за длинные каштановые волосы, начинает расхаживать перед ним туда-сюда, как солдат по плацу.

— Да не могу я сидеть дома! — взрывается она через две минуты. — Тош, я хочу его увидеть!

— В баре есть виски, — говорит Антон спокойно. — В холодильнике — ужин, в твоей комнате на кресле — чистое постельное белье.

Она останавливается и смотрит на него, пристально и, пожалуй, слишком внимательно. Как старшая сестра, пытающаяся понять, что натворил ее младший братец.

Неле тридцать, почти тридцать один, и она слишком хорошо его знает. С рождения, с тех самых пор, как взяла на руки нечто закатывающееся диким ревом всякий раз, как его кладут в кроватку, и затихающее только на руках.

«Ты бы знал, какой ты был кошмар, — говорила она Антону на каждый его день рождения. — Мама однажды поставила жариться картошку и уснула с тобой на руках и у нас едва дом не сгорел. Ты орал и днем, и ночью».

«Можно подумать, ты была спокойная».

«Ой, я была спокойная как танк, — гордо замечала Неля. — Положите меня в кроватку, дайте игрушку — и я час или два могла прекрасно себя развлекать. Но вам же, Антон Сергеич, постоянно было нужно внимание».

Неля знала его даже лучше, чем мама. Это Неля заметила, что ему нравится рисовать, и потащила его к местному художнику, Федору Игнатовичу Солнышкину, который расписывал все зеленодольские детские сады и школы и рисовал декорации ко всем местным театральным постановкам. Солнышкин позволял Антону писать настоящими красками на настоящем холсте и хвалил и ругал его не больше, но и не меньше, чем положено.

«Нет уж, молодой человек, вы свои экспрессионистские замашки оставьте. Давайте-ка сначала освоим базовые техники».

Федор Игнатович умер в день Вспышки. Версии были разные. Говорили, что в нем тоже проснулась способность, и что его старый семидесятилетний мозг просто не выдержал. Единственная дочь Солнышкина, веснушчатая Ярослава, наведалась полгода спустя к Лавровым домой и предложила Антону в дар стопку чистых альбомов, холсты, краски и кисти, карандаши и мольберт.

— Все отцовское, — сказала она немного ошарашенной таким подарком матери Антона, когда они сидели в кухне и пили чай, читая договор дарения, который Ярослава принесла с собой. — Пусть не все новое, но всем еще можно пользоваться. Папа ведь очень любил вашего мальчика, Светлана Игоревна, мне очень-очень много о нем рассказывал. И я не хочу отдавать все это кому-то чужому, понимаете?

Ярослава поглядела на Антона серьезными серо-голубыми глазами, такими же проницательными, как глаза ее отца.

— Что скажешь, Антоша? — Но она уже знала ответ.

— Да, что скажешь, Антон? — спросила его мать, пододвигая к себе договор.

— Я возьму. Спасибо, — буркнул он, пытаясь не показать, как неожиданно тронут.

Ярослава кивнула, расплылась в довольной улыбке и похлопала мать Антона по руке.

— Ну, вот и договорились. Думаю, папа бы одобрил. Сейчас скажу Кириллу, принесет из машины мольберт. — Она поглядела на часы. — О, он уже не Кирилл. Максим.

Тогда еще парень, а позже муж Ярославы был местной версией Билли Миллигана, человеком с пятью личностями в голове, так что ни Антон, ни его мать реплике не удивились.

Иногда Антону казалось, что в их городе уже давно нет ни одного человека без «особенностей». Ну, разве что, его семья, точнее, то, что от нее осталось...

— Что сказали врачи? — спрашивает Неля, отвлекая Антона от мыслей.

— Чем дольше он без сознания, тем хуже прогноз, — повторяет он то, что сказали. — Следующие двое суток — критические.

Неля пинает чемодан в сторону от вешалки и все-таки начинает раздеваться. Ее губы закушены, глаза чуть темнее обычного — верный признак напряженной умственной деятельности.

— Что хилеры?

— Нель, какие хилеры, кто сюда поедет?

Неля стаскивает шубу, подает Антону, не прекращая размышлять.

— А его нельзя перевезти?

— В Уренгой за триста километров? Или в Ноябрьск за двести? — ворчливо отвечает он, озвучивая то, что обдумал за это время сотню раз. — Ему нужна «пятерка» как минимум, но врачи сказали, что до тех пор, пока он не придет в себя, оценить объем повреждений они не могут. А «пятерки» лечат только людей в сознании.

— Да, — нетерпеливо говорит она, — я знаю. Ты ужинал?

— Нет.

— Поешь со мной? — Неля все-таки пристально вглядывается в его лицо. — Тош, ты мне все рассказал, ничего не утаил?

Антон злится на себя за то, что не может скрыть то, что хотел бы скрыть, но отвечает вроде бы легко:

— Нет.

Он идет за ней в кухню, где еще совсем недавно хозяйничала Марина. Неля чуть приподнимает брови при виде аккуратно разложенной по пластиковым контейнерам еды в холодильнике, оглядывается на Антона, заметив в морозильной камере овощи: брокколи, перец, фасоль, морковь.

— Ты — и готовишь? Ты не женился, случаем, пока меня не было?

— Ты всего пятнадцать минут в доме, а я уже вспомнил, почему мне нравится жить одному, — говорит он наполовину шутя, наполовину серьезно.

Его старшая сестра совсем по-детски показывает ему язык, а потом вдруг подходит и обнимает его, порывисто и ласково.

— Тошка, я так соскучилась по тебе. Даже вот не понимала этого, пока не услышала, как ты бурчишь.

Она отстраняется и оглядывает его, и он тоже с каким-то чисто мужским чувством гордости отмечает, что Неля — все такая же красивая и элегантная, как и всегда, и что несмотря на страх за отца, она по-прежнему спокойна и не устраивает истерик, как это сделала бы любая другая его знакомая на ее месте.

— Пароварка работает? Я видела в морозилке рыбу, ты же не против?

— Нель, только не говори мне, что ты опять подалась в свое рыбное вегетарианство.

— Пескетарианство, — напоминает она, уже направляясь к пароварке, стоящей на кухонной тумбе. — И да, я знаю, что у тебя в холодильнике все только мясное.

— Моему мозгу нужен белок, — говорит Антон, показывая ей, куда можно воткнуть вилку пароварки. — Нервные клетки после бесед с заказчиками иногда дохнут пачками.

— Но ведь этого того стоит? — спрашивает она, уже доставая из морозильной камеры рыбу. — Ты ведь занимаешься рисованием, как и хотел... И раскруткой сайтов, кажется, так говорил?

— Контекстной рекламой, — поправляет он.

Неля кладет рыбу на стол, пока Антон ставит в микроволновку один из контейнеров со свиными ребрышками, поглядывает на него — он пытается скрыть ухмылку, когда слышит, как тяжело она вздыхает.

— Ох эти ваши мясоедские штучки! — Неля убирает рыбу обратно в морозильную камеру и подходит к Антону, стоящему у микроволновки. — Там еще есть? Я жутко проголодалась, а так заманчиво пахнет.

— Свиные ребрышки по-китайски в кисло-сладком соусе, — замечает он. — Свинья — это такое животное, которое ходит по земле и не имеет плавников. Оно не рыба, Нель.

— Прекрати издеваться. — Она шутливо толкает Антона локтем в ребра. — Нет, ты все-таки кого-то завел. Не может быть, чтобы эту красоту приготовил ты. Ты же и яичницу сжечь ухитряешься... Тош, но ведь завтра первым делом к папе, да?

— Первым делом, — уверяет ее он.

Неля разогревает к ребрышкам и тушеную картошку с фасолью, достает из бара вино, режет на тарелку тонкими ломтиками сыр, открывает банку маслин...

— Ничего? — спрашивает она, уже откусывая хлеб. — У меня ускоренный метаболизм, ты же помнишь.

Антон качает головой, закрывая холодильник.

— Ничего. Я помню, что ты — обжора.

— Боже, ну и вкуснотища, — замечает Неля, уписывая картошку за обе щеки. — Кто бы ни приготовил, скажи ей спасибо.

— Скажу, — ухмыляется он, но больше ничего не добавляет, как Неля ни пытается выбить из него побольше информации намеками и полунамеками.

Они выпивают по бокалу вина, пока ужинают, и Неля расспрашивает Антона о новостях Зеленодольска. Сама она уехала в Губкинский почти пять лет назад, устроилась в нефтяную компанию сначала начальником отдела охраны труда, а потом и вовсе начальником управления. У Нели, как и Антона, способности ни в день Вспышки, ни после не открылись, и ей пришлось жестко конкурировать за вакансию с их обладателями. Но Неля переплюнула всех телепатов и прогностиков и заняла место, на которое претендовало помимо нее двадцать с лишним человек. С тех пор ни у кого ни разу не возникло сомнений в ее компетентности.

— Никаких новостей, — говорит Антон. — Тишь да гладь, даже научный городок почти опустел. Наконец-то от нас отвяжутся... может быть.

— Давно пора, — говорит Неля. — Одиннадцать лет. Ехала по улице... как будто город-призрак. Сколько народу раньше жило, а теперь...

— Ну, они забрали то, что хотели забрать, а на остальное наплевали. Ничего удивительного, — говорит Антон, и Неля кивает, отпивая вино, но не продолжает разговора.

Зеленодольская аномалия, думает Антон. Каждый третий в городе оказался обладателем способностей, и каждый третий из этих трех обладал высокой их категорией. И это если не считать тех, у кого способности появились позже, не после Вспышки, а потом, когда их собственные клетки Телле вдруг поняли, что пора просыпаться и все кругом не спят.

В их семье, как они думали сначала, способности не достались никому. Каждый третий — но их четверых судьба или природа обошли стороной, и не дали даже крошечной «единички» на всех. К соседям постоянно наведывались психодиагностики, приходили врачи, приезжала милиция — и только дом Лавровых после короткого формального визита оставили в покое. Начальник райотдела милиции Шевелев был приятелем отца Антона и частенько заходил к ним поговорить. Рассказывал истории, от которых глаза у Нели становились размером с чайные блюдца, делился подробностями, от которых у самого Антона на затылке шевелились волосы.

— Ваш дом — как островок здравомыслия посреди безумия, — почти всегда добавлял Шевелев, благодаря Нелю или маму Антона за кофе и французские вафли и обещая зайти на неделе.

Антону часто казалось так же. В школе после Вспышки творилось что-то невероятное. Сначала учебу отменили и вовсе, на целый год, а потом, в начале нового, классы поделили. В одной половине учились «нули», а в другой отдельно рассадили кинетиков, вытащив из кабинетов парты — все равно то и дело двигались, перемещались, летали, — и сенсоров, которые к концу дня чаще всего дружно шли к школьному медику за таблетками от головной боли.

Антон со страхом в тот самый первый день вошел в класс, и только увидев в полупустом кабинете сидящую на своем обычном месте Галю, понял, в чем была причина этого страха.

Он боялся, что и Галя станет такой же. Перейдет к одаренным, окажется на другой половине школы, в другом мире, который для него недоступен и наверняка не будет доступен никогда. Но она обратила на него взгляд своих маренговых глаз и спросила, не хочет ли он половинку апельсина, пока не начался урок. Антон в ответ поделился с ней яблоком, а потом они начали обсуждать Вспышку, и все было, как обычно.

Антон накладывает себе еще ребрышек, стараясь не показывать Неле, что мысли унесли его далеко от дома. Но сегодня он провел с Галей слишком много времени. Слишком долго дышал с ней одним воздухом и слишком усердно справлялся с желанием повернуться и посмотреть на нее, окинуть взглядом, задержать его на ее лице с тонкими бровями, всегда чуть вздернутыми, словно Галя удивлялась всему на свете, на губах, улыбку с которых он стирал так часто, что уже и забыл, как она выглядит...

— Но ведь ты им дал номер телефона, чтобы позвонили, если будут новости? — спрашивает Неля.

Антон кивает. За окном еле слышно завывает ветер, возвещая начало давно обещанной синоптиками снежной бури. До больницы всего пара кварталов — в Зеленодольске ничто не может быть слишком далеко, всё рядом и все рядом, и добрые соседи уже успели навестить его сегодня, похлопать по плечу, выразить надежду на лучшее, предложить помощь...

— Конечно, дал, — все-таки отвечает он. — Хотя его и так все знают. У нас в Зеленодольске люди все еще пользуются домашними телефонами, Нель. Помнишь, что это такое?

— Ну ты и язва, — замечает она беззлобно. — И как тебя выносит твоя...

Антон не поддается на провокацию, хотя Неля хороша. Только хмыкает и наливает себе еще вина.

Неля кивает, когда он предлагает и ей, но почти тут же замечает, что от усталости валится с ног, и допьет потом. Поднявшись, она забирает бокал и уходит к себе. Антон убирает со стола и слышит, как начинает шуметь вода в ванной.

— То-ош, не поставишь мой телефон за зарядку? Я в кухне его оставила.

— Поставлю, — говорит он, заметив Нелин телефон на тумбе у микроволновки.

Когда он вставляет вилку в розетку, экран загорается. На нем — Неля, ее муж Саша и их сын Костя, которому в этом году исполнится шесть. Уже шесть, а ведь казалось, его племянник вот только явился в их тогда еще общий дом из роддома, вот только ухватил его, Антона, за палец крошечным сморщенным пальцем и уставился на него мутным взглядом своим темных, как у матери, глаз.

Прошло шесть лет.

Со времени рождения Кости прошло уже шесть лет, но он до сих пор помнит.

С момента, как Галя Голуб обрела способности, прошло уже шесть лет, но он до сих пор не может забыть.

На следующий день на Зеленодольск обрушилась обещанная метель. Ветер свистел в проводах, снег моментально замел дорожку от крыльца к калитке, и папа несколько раз выходил чистить снег. Галя позвонила Фаине, рассказать ей новости о дяде Сергее, и та была огорчена не меньше, хотя сначала при упоминании фамилии Антона скривилась, как будто съела лимон. Галя постаралась этого не заметить.

— Да ты что, мама сказала, я сама в шоке. Так жалко. — Она помялась. — Мама и папа спрашивали про тебя. Папа сказал, ты не звонила им с конца декабря.

— Ага. — Фаина отвела взгляд. — Позвоню.

Галя решила было не настаивать, но потом все-таки не выдержала:

— Ты позвони. Мама же волнуется.

— Да. Позвоню, Галь. Позвоню завтра вот, поздравлю с праздником. — Фаине явно не хотелось говорить о родителях, и Галя перевела разговор на более безопасные темы.

Она бы никогда не подумала, что будет стесняться говорить с сестрой о семье. Что будет чувствовать себя неловко, просто обсуждая с Фаиной домашние дела: мама все экспериментирует с хлебопечкой, которую купила недавно, папа устает на работе, а недавно у него опять обострился радикулит, и маме в отсутствие Гали пришлось делать уколы. Папа смеялся и говорил, что слышал, как в его «мягком месте» хрустит, когда мама втыкает иглу. Мама делала вид, что обижается и говорила, что больше никогда не будет его лечить.

Но Галя знала, что мама лукавит. Она всегда боялась уколов, но когда Галя поступила в медицинский колледж, буквально упросила ее научить. У папы тогда начало скакать давление из-за нагрузки на работе: резко сократили рабочих в «кэрээске» (прим. — речь идет об организациях, занимающихся капитальным ремонтом нефтяных скважин, сокращенно КРС), и папе пришлось трудиться и за себя, и за мастера, и за того парня, то бишь за операторов. К счастью, в том году по какому-то тендеру их маленькую организацию продали большой, и папа стал заниматься только своей работой.

Ей пришлось держать мамину руку, когда та делала свой первый укол, и папа посмеивался и говорил: «Не промахнись, мать, оставишь меня без ноги», пока Галя рассказывала маме, куда можно делать инъекцию, а куда нельзя. Но вскоре мама наловчилась.

И еще не так давно они с Фаиной бы тоже посмеялись по-доброму над их храброй трусливой мамой, но где-то с год назад Галя заметила, что что-то между сестрой и родителями не так.

Она обратила внимание во время зимних каникул. Фаина не прилетела домой на четвертое ноября — сказала, очень трудные занятия, и строгие преподаватели, — но приехала на Новый год, уставшая, довольная собой и экзаменами, которые почти все сдала на «отлично».

— Только у Вагнера «четверка», по праву. Ну ничего, это не профильная, на диплом не повлияет, — сказала она, когда они ехали с вокзала домой.

— И как он тебе? — Гале было любопытно.

— Поначалу непривычно, — призналась Фаина, потерев друг о друга, видимо, озябшие с мороза ладони. — Открываешь учебник, а его автор стоит перед тобой... А у тебя как учеба?

— Поначалу непривычно, — призналась Галя с улыбкой, и сестра тоже улыбнулась. — Особенно в морге.

— Ой нет, не рассказывай! – торопливо сказала Фаина.

— Да нечего рассказывать, — пожала Галя плечами. — Мы там были всего два раза. Мы же не институт. Зато я теперь умею с закрытыми глазами накладывать электроды для ЭКГ.

— А я знаю совершенно точно, что мой телекинез — это еще цветочки в сравнении с тем, что есть у других, — сказала Фаина мрачновато. — Моя одногруппница сожгла дом своего парня пирокинезом, когда они поссорились, представляешь?

— Ничего себе! — ахнула Галя. — Кого-то зацепило?

— Нет, но, ясное дело, парень к ней не вернулся...

 Мама в тот день накрыла на стол, и папа по-семейному налил всем по пять капель, но разговор, который в другое время бы не утихал, все не клеился. Мама казалась обиженной, когда Фаина едва притронулась к курице и сразу после ужина ушла к себе в комнату, сказав, что устала. Галя была удивлена, но папа как будто ничего не заметил.

Фаина пробыла совсем недолго, и в следующий раз приехала домой уже летом, в середине июня, и на этот раз все было даже более странно, чем зимой. Она говорила с папой и мамой, смеялась и шутила, но Галя чувствовала во всем этом какую-то игру... и что было совсем непонятно, кажется, ее правила знал и папа.

Похоже, между Фаиной и папой что-то произошло, что-то, что отдалило их друг от друга, но Галя, от природы не любопытная, хоть и переживающая за семью, которая для нее всегда стояла на первом месте, не решилась расспрашивать ни одного, ни другую.

Она злилась на себя за то, что тоже приняла эти правила и этой зимой, когда Фаина приехала снова, делала вид, что ничего не замечает, но ей просто не хватало силы духа подойти к сестре и спросить открыто.

О том, чтобы поговорить с папой, Галя и не думала. О том, чтобы задать ему вопрос о чем-то, что касалось только его и Фаины? Нет, никогда.

Папа и Фаина обязательно разберутся. Папа любит ее, а она его, и что бы ни случилось, ведь они — одна семья. Семья — самое важное, что есть в жизни, единственное, за что стоит бороться и ради чего стоит идти на компромиссы.

Галя считала, что у нее лучшая семья на свете.

— Ой!

— Ой! — сказали они почти одновременно и одновременно же улыбнулись друг другу, настолько в унисон это прозвучало.

— Простите, — сказала Галя, прижимаясь к рядам, чтобы освободить проход. — Тут так тихо, что я решила, что никого нет. Даже не подумала притормозить на повороте.

— Аналогично, — сказал парень, все еще улыбаясь, и она отметила про себя, что улыбка у него теплая и приятная, а глаза — светло-зеленые, как молодые листочки на весенних деревьях. — Безлюдно и тихо, прямо как в фильмах про постапокалипсис. И вы подкрались так бесшумно, как заправский ходячий мертвец.

Ее еще никто не сравнивал с ходячим мертвецом. Галя обдумала сравнение.

— Мне кажется, наоборот, мертвецы очень шумные, — сказала она рассудительно. — Идут, волоча ноги и свесив головы набок, и делают так: х-х-х-х...

Парень тоже свесил голову набок, глядя на Галю внимательно и с любопытством.

— Сделайте еще раз.

Но теперь она смутилась и покачала головой. Неожиданно парень торопливо перевесил корзинку на другой локоть и протянул Гале руку.

— Позвольте представиться: Эдуард. Можно просто Эдик.

— Галя, — сказала она, отвечая на рукопожатие.

— Приятно познакомиться. — В кармане у Эдика, почти оборвав его на полуслове, зазвонил телефон. Он схватился за него, мгновенно растеряв улыбку и беззаботный вид, и широкими шагами рванул мимо Гали по проходу, махнув на прощание. — Хорошего дня!

— Хорошего дня! — сказала она вслед.

Она забыла об этом знакомстве сразу же, как Эдик-Эдуард исчез из виду. Взяла немного конфет, бросила в корзинку уже на пути к выходу плитку молочного шоколада, чтобы пополнить запас.

Там лежали еще две, но перестраховаться никогда не мешало.

Мама перестала сокрушаться по поводу количества сладкого, которое носила с собой в сумке младшая дочь, совсем недавно, когда Галя — после практики по физиологии, на которой и сама все наконец-то до конца поняла — объяснила, в чем причина.

Экстрасенсорными, или, как уже одиннадцать лет подряд говорили, психопрактическими способностями наделяли людей скопления особых клеток в мозгу. Клетки Телле назывались они по имени первооткрывателя, и чем крупнее были эти скопления, тем сильнее была категория способностей, которые они даровали.

У Гали была пятая категория, и способности были сильными, но дело было даже не в этом. Она была некробиопсихологом — человеком, чей мозг умел настраиваться на частоту другого мозга и напрямую взаимодействовать с бессознательной частью человеческой психики. Она могла заглянуть в голову спящего и увидеть его сны. Она могла пробраться через лабиринты подавленных воспоминаний и узнать обо всех детских травмах, непрощенных обидах и комплексах вины. Она могла отыскать заблудившееся в темноте сознание человека, погруженного в кому, и вывести его оттуда — вернуть на свет.

Для того чтобы это делать, мозгу требовалось очень много сил.

Нашему мозгу и так нужна глюкоза, чтобы работать, объясняла Галя маме, но мозг некробиопсихолога потребляет ее столько, что во время сеанса может резко понизиться сахар крови — наступает гипогликемия. И тогда начинают трястись руки, подгибаются коленки, а потом — бац, и земля уходит из-под ног. Галя не падала в обморок на практике, потому что была предусмотрительной и носила с собой сладости, но одна девочка с ее курса постоянно забывала — и пару раз сползала со стула на пол прямо посреди занятия.

— А если диабет? — пугалась мама.

— Мам, я ем только перед практикой, — успокаивала Галя, не совсем уверенная в своей способности разъяснить маме еще и суть диабета. — И я же не Фаина. У меня способности контролируются. Я всегда знаю, когда будет и сколько времени займет сеанс.

Да, в этом Гале очень повезло. Она бы и не узнала, какие обрела способности, если бы не ежегодное обследование у психодиагностиков, которое до сих пор проходили все проживавшие в городе на момент Вспышки жители Зеленодольска. Галину способность не нужно было контролировать — наоборот, требовались силы, чтобы ее «включать» и поддерживать. Иногда после сеанса она уставала так, что едва доползала до кровати, а утром обнаруживала, что уснула, даже не раздевшись.

Но дело того стоило.

С самого первого дня Галя знала, что дело того стоило.

Она рассчиталась на кассе картой и, убрав ее в кошелек, вышла из магазина на улицу. Ветер, казалось, стал злее, поднялась поземка, и твердые снежинки хлестали лицо как маленькие осколки стекла. А идти-то на ветер! Галя надвинула на глаза капюшон и остановилась, чтобы надеть варежки, когда ее окликнули со стороны дороги:

— Галя! Садитесь, подброшу до дома.

У тротуара глухо ворчала темная «мазда», и в приоткрывшемся окне виднелись светлые волосы и улыбчивое лицо Эдика.

— Ну давайте, холодно же! — позвал он снова.

— Да мне недалеко, — неуверенно махнула она рукой.

— Ну и что. Галя, не будьте букой, со мной доберетесь быстрей.

Сначала он сравнил ее с ходячим мертвецом, а потом назвал букой.

Галя открыла дверь и забралась — да, пришлось именно забираться — в теплую машину, и Элла Фитцджеральд, будто приветствуя ее, тихонько запела своим волшебным голосом «Gone with the wind».

— Элла, — вырвалось у нее. — Люблю ее.

Эдик приподнял бровь.

— Вы слушаете джаз? Неожиданно. А как же Эд Ширан или Гэрри Стайлс, или на худой конец Билли Айлиш?

— Мне нравится Билли Айлиш, — сказала Галя, кивнув. — У него не глупые песни, со смыслом.

— У него... — Эдик на мгновение, казалось, потерял дар речи, но потом понял, что она шутит, и рассмеялся. — Оставить Эллу?

— Да. Пожалуйста.

— Это она в «Zardi’s». — Он нажал на кнопку на панели, одновременно трогаясь с места, и Галя улыбнулась, когда голос зазвучал громче. — Тысяча девятьсот пятьдесят шестой год, живой концерт. Каждый раз, когда слышу что-то такое древнее, я говорю спасибо тому парню, который придумал звукозапись... Куда ехать? — И продолжил, когда Галя указала направление: — Представь себе: мы сейчас слушаем эти голоса и смех, а ведь кто-то из этих людей уже умер, а кто-то настолько стар, что не помнит ни Эллы, ни собственного имени.

— Это ужасно — не помнить собственного имени, — пробормотала Галя.

Эдик кивнул.

— Деменция — убийственно несправедливая штука. Часто приходится с ней работать?

Она буквально закаменела внутри от его вопроса.

Эдик знает, кто она. Он как-то узнал и поэтому подождал, и поэтому завел разговор. Еще один желающий пощекотать нервишки подробностями или даже контрпсихопрактик, а она села к нему в машину, совсем потеряв бдительность... Как будто все эти шесть лет ее ничему не научили.

Глупая, глупая Галя, и когда ты начнешь думать головой!

— Останови, пожалуйста, я выйду, — сказала она, выпрямляясь на сиденье и на всякий случай хватаясь за ручку двери.

— Галя, ну я не хотел обидеть тебя или напугать, правда.

Эдик притормозил у обочины, чтобы повернуться и попытаться поймать ее взгляд, и казался таким расстроенным, что это не могло быть притворством. И все же глаза были виноватыми.

— Откуда ты знаешь? — прямо спросила она.

Он вздохнул.

— Ладно, скажу как есть. Я — психодиагностик. Я почувствовал твою способность сразу же, как тебя увидел, еще в магазине. Но не ждал тебя здесь и никакой якобы случайной встречи не планировал. Честно.

Диагностик... Психодиагностики не могли себя контролировать, даже если пытались этому учиться. Их мозг принимал «радио» чужих способностей в режиме 24/7, выключаясь только во время сна, и если Эдик не врал, он и в самом деле мог просто почувствовать пульсацию ее мозга — услышать, как он «поет».

Но для того, чтобы почуять Галин тихонько мурлычущий себе под нос мозг, требовалась высокая категория. Он ученый?

— Ты из научного городка? — задала она самый логичный вопрос.

На лице Эдика проступило нескрываемое облегчение, будто он готовился к ответу.

— Не совсем. Я работаю в Ноябрьске, в Центре психопрактиков. А здесь в командировке. Провожу что-то вроде аудита, ну, знаешь, перекладываю бумажки с места на место, сверяю цифры, стучу по столу кулаком и требую сократить расходы. Сегодня выбрался к знакомому в гости и на обратном пути вспомнил, что кончился кофе. Так-то я практически не выезжаю за пределы городка. И да, у меня «шестерка». Ты ведь это прежде всего хотела узнать.

Она пытливо вгляделась в открытое лицо Эдика, попыталась прочесть выражение глаз. Конечно, со стороны она наверняка показалась параноиком. Но любой психопрактик знал, что творилось в Зеленодольске все эти годы. Хотя бы краем уха да слышал о волне насилия, прокатившейся по городу сразу после того, как его закрыли, о подожженных домах обладателей способностей, о проколотых шинах автомобилей и выбитых окнах в домах научного городка, о двух официальных попытках организовать для психопрактиков гетто — и это не считая неофициальных, из-за которых сразу после открытия Зеленодольск покинула почти пятая часть населения...

— Извини, — сказала она наконец. — Трудно не ждать подвоха. Мы тут привыкли опасаться контрпсихопрактиков.

— Достают? — понимающе спросил Эдик, трогаясь с места.

— Сейчас уже меньше. — Галя поймала на вылете и зашвырнула подальше мысль об Антоне. — Но и людей в городе сейчас осталось мало, очень много уехало. Некоторые многоэтажки совсем опустели... Стоят ночью и днем совсем темные, жутковато. Как будто и вправду постапокалипсис.

Они остановились на пустом перекрестке, дожидаясь, пока загорится светофор.

— Здесь налево и через два дома стоп, — сказала Галя.

— Понял, — сказал Эдик, кивнув и поворачивая налево. — Кстати, сколько тебе лет?

— Девятнадцать, — сказала она. — А тебе?

— Двадцать шесть, — ответил он, но продолжать тему возраста не стал. — И я ведь правильно предположил: ты учишься, развиваешь способность. Иначе я не могу объяснить, почему твой мозг имеет мощность небольшой электростанции.

— Два года, — подтвердила Галя. — Учусь в Ноябрьске на медсестру, остался последний год.

— А почему не пошла в институт? Стала бы врачом.

Она пожала плечами.

— Не хочу. Мне нравится медсестрой. Ближе к пациентам.

— Честно, — согласился Эдик, уже останавливаясь возле ее дома. Снова повернулся к ней, и теперь вместо улыбки или досады на его лице Галя заметила неуверенность. — Ты... не против дать мне свой номер телефона? Выпьем кофе в «Траве» (прим. — речь идет о сети кофеен «Traveler's coffee»), когда оба будем в Ноябрьске.

Он был симпатичный и немножко, в хорошем смысле, странный, как и она сама, и у Гали была только одна веская причина не соглашаться.

— Не против, — сказала она, игнорируя эту причину так же настойчиво, как делала все последние шесть лет, и продиктовала Эдику свой номер.

Утро кажется ему длиной в вечность и не только из-за того, что Неля очень долго и нудно объясняет кому-то по телефону, какие документы сегодня должны попасть на подпись к генеральному директору. Пока она говорит и одновременно пытается накрасить второй глаз — задача не из легких, учитывая, что сестра, как обычно, размашисто жестикулирует при разговоре и кисточка так и летает в воздухе — Антон ходит по коридору туда-сюда, смотрит на часы и кусает губы от нетерпения.

Уже половина десятого, а значит, обход начался.

До больницы десять минут езды, но непрекращающаяся метель превратит их в двадцать, и если мать не позвонит, пока он дома, значит, звонок застанет их в дороге.

Ему не хочется вести разговор при Неле — будет осуждать, молча, но явно, и, чувствуя это осуждение, Антон не сможет нормально говорить, но звонить сам он не намерен. За последние четыре года он говорил с матерью ровно восемь раз. На ее день рождения и на свой.

И каждый раз она пыталась делать вид, что все нормально и ничего не произошло.

Антон тоже делал вид — ради душевного спокойствия отца. Неля... разговоры Нели с матерью были короткими и заканчивались взрывом, по крайней мере те, которые он застал. Но Антону не верилось, что его старшая сестра вдруг научилась притворяться так же здорово, как научился он.

Она не простила.

Он тоже, но Неля не жила с ними последние годы. Она не видела того, что видел Антон.

Наконец Неля кладет трубку и с бешеной скоростью начинает красить ресницы, как всегда, забавно вытаращив глаза и чуточку приоткрыв рот. Замечает Антона в зеркале и выгибает бровь, замирая на пару секунд, чтобы задать два вопроса:

— Все хорошо? Кто-то звонил?

— Да. — Антон тут же поясняет ответ: — Все хорошо. Никто не звонил, но я тебя жду и... пойду пока гляну, не замело ли выезд.

— Я быстро, — уверяет Неля. — Очень быстро.

Он кивает и быстрым шагом идет к выходу, схватив по дороге ключи от автомобиля и смартфон. Если мать позвонит на домашний, ему лучше этого не слышать. Если позвонит на мобильный — что ж, он готов будет с ней побеседовать, пока Неля не выйдет из дома. Вполне хватит времени, чтобы сказать «Антон, мне так жаль, я могу перевести тебе на карту стопицот миллионов рублей, чтобы ты осознал всю степень моего участия».

Подняв воротник куртки, чтобы закрыть лицо от безостановочно летящих с неба снежных крупинок, Антон добирается до гаража и открывает створки ворот. В салоне машины темно и неуютно холодно, и он торопится поскорее завести двигатель и включить печку.

Телефон безмолвствует. Ну что ж, у нее было время.

На улице минус двадцать пять, но с ветром все тридцать, и машина успела остыть с тех пор, как он прогрел ее утром. Антон то и дело подставляет под струю воздуха из обогревателя ладонь и наконец, за мгновение до того, как дверь открывает ахающая от холода Неля, ладони становится тепло.

— Звонила мама. — Неля поправляет на коленях дубленку и укладывает на них свою кожаную белую сумку. — После обеда прилетает в Ноябрьск, рейсом из Внуково, просила встретить. Я сказала, что ты встретишь.

— Ушам своим не верю, — говорит Антон, трогаясь с места и отворачиваясь от нее, чтобы поглядеть в боковое зеркало. — «Ты»?

Неля дожидается, пока он выведет машину на дорогу и через wi-fi закроет ворота гаража. Она заговаривает, только когда они выворачивают с их улицы на проспект — длинный, бесконечно длинный проспект, который будто разрезает яблоко города на две неровных половинки — и говорит:

— Ты.

Антон молчит, и тогда Неля говорит еще:

— Тош.

— Тебе все равно придется с ней встретиться, когда я ее привезу, — говорит он, удерживая свой голос таким плоско-ровным, что по нему можно ехать на машине, как по самому лучшему автобану. Но с Нелей лучше не пытаться, иначе она вспылит.

— Она поселится в гостинице.

Они оба знают, что этого не будет, потому что тогда весь город будет говорить. Весь город — все шесть с небольшим тысяч населения, все родственники, знакомые, друзья и друзья друзей осудят Антона Лаврова за то, что он не позволил своей матери жить с ним под одной крышей в доме, который когда-то был и ее.

— Нель, — говорит он. — Сейчас не время. Во сколько прилетает самолет?

— В пять тридцать, — неохотно отвечает она и все-таки сдается. — Нам надо будет выехать пораньше, дороги наверняка занесло...

***

Хоть он и готовил себя к чему-то такому все это долгое утро, вид отца Антона потрясает. Одно дело — представлять лежащее под белыми простынями тело с отцовским лицом, и совсем другое — смотреть, видеть, осязать его и понимать, что это реальность. Что глаза отца закрыты не потому, что он спит, а эта торчащая изо рта трубка на самом деле пробралась глубоко в его трахею и помогает ему дышать.

Он замечает, что Неля оглядывается на другие кровати, будто чтобы дать себе время осознать происходящее, и тоже отводит взгляд от отца и осматривается вокруг. Реанимационное отделение городской больницы сегодня заполнено до отказа: две пожилых женщины, одинаково вяло ворочающихся под тонкими больничными одеялами, молодой мужчина с забинтованной головой — он кажется Антону знакомым — и еще один мужчина средних лет, на тумбочке возле которого сухонькая пожилая медсестра устанавливает портативный аппарат для снятия ЭКГ.

— Как себя чувствуете? — слышит Антон ее приветливый голос, перекрывающий тихое бормотание стоящего на сестринском посту радио.

Мужчина что-то тихо отвечает.

Он бросает быстрый взгляд в сторону поста, где за белоснежным столом увлеченно что-то пишет в журнале еще одна — на этот раз совсем молодая — медсестра, и наконец заставляет себя снова повернуться к отцу.

— Неля! — почти тут же доносится от дверей мужской голос, и в отделение бодрым шагом входит врач: высокий темноволосый мужчина с аккуратной бородой. Халат у него такой белый, что это почти ослепляет, на шее мертвой черной змеей висит стетоскоп. — Здравствуй. Если бы не обстоятельства, сказал бы, что рад тебя видеть.

Неля определенно его знает, как и он ее: Антон замечает, как на ее губах мелькает легкая улыбка, прежде чем они снова сжимаются.

— Саша, и тебе здравствуй... Ой, то есть, и вам здравствуйте, Александр Николаевич. Это мой бывший одноклассник, — говорит она Антону.

Саша — Александр Николаевич — машет рукой.

— Брось, Неля, какие между нами формальности. А это, так полагаю, твой брат? — Он кивает Антону, и вот с ним все сразу становится формальным. — Александр Николаевич Сапожников, врач анестезиолог-реаниматолог.

— Антон. Доктор, что с моим отцом, каков прогноз?

Теперь ему приходится повернуться и посмотреть, и не отводить взгляда. Смотреть на белоснежные бинты, шапкой надетые на отцовскую голову, видеть темные, почти черные круги, очками окружившие его глаза, темно-красные ссадины на щеках и виске. Отмечать, как вдруг резко заострились черты его лица — и снова напоминать себе, что это реальность и никто из них не спит.

Александр Николаевич оборачивается к посту, но медсестра уже знает, что нужно, и уже спешит к ним с историей болезни. Она совсем тоненькая, эта история... пока. Несколько записей, рентгеновские снимки, анализы — врач пробегает по ним глазами, будто напоминая себе то, что он читал не так много времени назад. И все. Достаточно, чтобы перевернуть с ног на голову несколько жизней.

— Состояние на настоящий момент тяжелое, не буду лукавить. — Сапожников обращается к ним обоим, тон его — нейтрально-деловой, как у всех врачей. — Есть открытый перелом свода черепа. Есть ушиб головного мозга — это нарушение целостности мозговой структуры, исходы которой могут быть... разнообразными в зависимости от того, какие отделы повреждены. И то, что после травмы ваш отец ни разу не приходил в сознание, уже само по себе говорит о том, что повреждение тяжелое.

Он делает пазу, после чего говорит то, чего Антон с Нелей и боятся:

— Чем дольше он находится в коме, тем хуже прогноз.

Руку Антона пронзает резкая боль, и он едва ее не отдергивает, но в последнюю миллисекунду понимает, что это Неля. Она схватила его за руку и впилась ногтями. Она — бледная как полотно, закусившая губу, сейчас ищет у него поддержки.

— Вы можете сказать, какие отделы повреждены? — спрашивает он, осторожно освобождая свою руку из плена ногтей, пока они не проткнули ее до кости. Неля покорно позволяет и даже, кажется, не понимает до конца, что с ее хваткой было не так.

Врач кивает и отводит их к стене, на которой висит белый, знакомый Антону по медицинским сериалам экран. Из истории извлекается снимок. Прикрепляется к экрану — и отрешенно, краем сознания Антон понимает, что видит перед собой ни много ни мало — мозг своего отца. Толстое белое вокруг — видимо, кости черепа. Борозды. Извилины. Какая-то штука, похожая на бабочку, в самом центре одного снимка.

— Это срезы мозга, сделанные томографом, — говорит Сапожников, но спохватывается и поясняет: — Виртуальные срезы, естественно.

— Мы поняли, — выдавливает Неля.

Обратным концом шариковой ручки Сапожников указывает им на белые пятнышки на «срезах». Их не так много, кажется Антону. Совсем мало, чуть-чуть по самому правому краю, два пятнышка, окруженных темнотой, чуть более серой, чем остальной мозг на снимке.

— Эти очаги и есть ушиб. Вот это — субарахноидальное кровоизлияние, это значит, что кровь скопилась под паутинной мозговой оболочкой. Морфологически — то есть структурно — здесь ушиб правой височной доли головного мозга средней степени тяжести, и такие изменения могут успешно регрессировать на фоне лечения, то есть вероятность положительного исхода с умеренными для здоровья последствиями есть.— Сапожников замолкает, убирая снимки обратно в историю, и оглядывается на их отца, прежде чем перевести сочувственный взгляд на Нелю. — Но есть гематома и есть кома. И есть время, которое уходит. Мы делаем все, что можно, в такой ситуации, но я советую вам подумать о хилере.

— Шестая категория? — предполагает Неля чуть дрожащим голосом, и врач кивает. — У тебя есть... есть контакты? У больницы ведь наверняка есть база.

— Конечно. — Сапожников почти отпихивает Антона плечом, когда широкими шагами пересекает палату и добирается до сестринского поста, где все та же темноволосая медсестра все так же что-то пишет в тетради. — Марьян, есть распечатанные списки высококвалифицированных спецов?

— Да, Алексан Николаич, сейчас, — сестра выдвигает ящик и достает красную пластиковую папку, откуда вынимает небольшой листок. — Вот, пожалуйста.

Так же широко и размашисто Сапожников возвращается к Антону и Неле и отдает листок. Оглядывается на пациентов и, аккуратно опустив руку на Нелино плечо, жестом просит их обоих пройти в коридор.

За наполовину стеклянными дверями реанимации их сразу же встречает тусклый полумрак хирургического отделения, в котором плывут чахлые голоса переговаривающихся в палатах пациентов и близкий звонкий стук ложки, размешивающей в кружке чай. Здесь шаркают, кашляют, смеются и стонут от боли.

Там, в реанимации — по большей части молчат.

— В Ноябрьске только одна такая специалистка, — говорит Сапожников, чуть понизив голос, и Антон внимательно прислушивается к интонации, — фельдшер местной скорой помощи, но самомнение там выше облаков, так что готовь нервы. Барышня крайне тяжела на подъем. В Уренгое — двое. Остальные — Салехард и Тюмень, а вот эти трое, что написаны красным — седьмая категория. Ноябрьск, да, но ты сама понимаешь, сколько это будет стоить, так что думай.

— Цифра шестизначная? — уточняет Антон.

— Вы о «семерке»? Конечно, — говорит Сапожников так, будто они спросили, нужно ли мыть руки перед едой. — Бесплатно они лечат только по квоте и в порядке очереди. Пару месяцев назад я созванивался поболтать... в общем, если бы вы записались в очередь тогда, она настала бы через полтора года.

— Полтора... — повторяет растерянно Неля.

— Ты даже представить себе не можешь, сколько людей находится в эту самую секунду на грани жизни и смерти, — говорит Сапожников, впрочем, совершенно безэмоционально. — И сколько денег делало на этом наше прекрасное заботливое государство еще до психопрактиков и делает сейчас.

Антон заставляет себя промолчать, хотя ему тоже есть что сказать.

Неля все еще не уверена:

— Ты точно знаешь, что «шестерка» поможет? Папа не останется... «овощем» или что-то такое?

— Нам потребуется провести еще несколько дополнительных исследований, — говорит Сапожников, как будто чуточку извиняясь. — Протокол подготовки к вмешательству хилера тоже платный, но часть услуг покрывается из медицинской страховки. Вам повезло, кстати. Закон вот только в марте вступил в силу.

— И протокол платный... Саш, и сколько это будет стоить?

Сапожников озвучивает примерную сумму, и да, она оказывается не шестизначной. Но даже если Антон начнет работать в режиме 24/7, отказывая себе во всем, кроме воды и хлеба, даже если Неля станет откладывать всю свою зарплату начальника управления, так просто им необходимое не набрать.

Они глядят друг на друга почти одновременно.

— Назначай обследования, — говорит Неля твердо. — Мы найдем деньги.

Дверь в отделение распахивается, и оттуда показывается Марьяна. Выражение ее лица не встревоженное, скорее, виноватое, но Сапожников мгновенно подбирается и, кажется, вот-вот готов сорваться с места и бежать, спасать чью-то жизнь.

— Извините, — говорит Марьяна. — Как хорошо, что вы еще не ушли. Вы ведь — родственники Сергея Лаврова, так?

Это очевидный вопрос, но Антон все же кивает и говорит, что да.

— Нам только что звонили, спрашивали разрешение на посещение вашего отца, — говорит Марьяна, — но без вашего согласия мы по закону дать такое разрешение не можем. Я попросила подождать, надеялась, что еще вас застану...

Это, наверное, мать, думает Антон, хотя тут же себя обрывает. Пусть она и бывшая жена, но все же, неужели теперь они с Нелей должны давать ей разрешение? Странные законы.

— Кто звонил? Он назвался? — спрашивает Неля.

— Да, — говорит Марьяна. — Звонила Галина Голуб. Вы ее знаете?

Галя почти знала, что скажет ей Антон, когда позвонит.

— Не смей приближаться к моему отцу, — и он положил трубку, прежде чем она сумел сказать хоть слово объяснения. Ну еще бы. Он наверняка жутко разозлился, когда узнал, что она хочет навестить дядю Сергея в больнице.

Галя же после звонка еще долго ходила из угла в угол, по-детски грызла ноготь на мизинце, думала, поглядывала на кухню, где шипела сковородка и гремела посудой мама.

— Мам, — наконец решилась она.

Мама повернулась от плиты, где переворачивала биточки, когда Галя переступила порог.

— Может, ты позвонишь Лавровым? Поговоришь с Антоном, чтобы он разрешил мне сходить в больницу. Он тебе точно не откажет.

Но мама покачала головой уже при первых Галиных словах.

— Галюнь, нет, я не буду никуда звонить. — Галя понурилась. — Ну сама посуди, зачем? Вы ведь с Антоном давно не общаетесь и давно не ладите. Ну позвоню я, ну будет нам обоим от разговора неловко, ну залезу людям в глаза, а ведь им и так непросто сейчас. Им сейчас не до чужих, уж это точно. Не до тебя.

— Ты ведь не думаешь, что я это потому, что мне хочется какой-то практики или чего-то в таком роде, — озвучила Галя то, что наверняка думал Антон.

— Ну что ты, — сказала мама ласково. — Я знаю, что ты у меня добрая и отзывчивая девочка, и дядя Сергей — хороший человек. Но это их семья, Галюнь, не наша... Они ведь знают, кто ты.

Галя сжала губы при этом «кто ты», но кивнула.

— Значит, если понадобится, они тебя сами найдут. А сама ты не навязывайся, не надо. Некрасиво это, как ни крути.

Гале не понравился разговор, но другого быть и не могло. Мама знала все. И про их дружбу, и про ссору, и про остальное. Она Антону давно уже не сочувствовала и его не любила.

Как и Фаина... да, Галя знала точно, что ее старшая сестра Антона ненавидела от всего сердца, и было, за что.

Сколько раз она оттирала плевки с Галиного портфеля — пусть не сам Антон, так его друзья считали своим прямым долгом «облегчить душу» на сумки и учебники тех, кто обрел способности.

Сколько раз ловила Галю в коридоре и отряхивала со спины мел и отлепляла приклеенную скотчем табличку «пни меня» или «у меня не все дома».

Сколько раз отпирала темную, пахнущую пылью кладовку, где уборщики хранили ведра и тряпки, и выводила оттуда заплаканную, умирающую от страха, стучащую зубами Галю — и ведра и тряпки летали по кладовке и гремели на весь этаж, когда Фаина выходила из себя, а ее телекинез выходил из-под контроля.

Антон знал, что Галя боится темноты.

Она боялась ее еще до того, как проснулись способности, а потом и вовсе. Он знал об этом, потому что она открыла ему эту тайну сама — и потом использовал этот страх против Гали так часто, как только мог.

Как будто хотел показать своим друзьям, что ненавидит психопрактиков так же сильно, как они, и не делает исключения даже для бывших друзей.

Но Галя тоже умела показывать друзьям, что они бывшие. Однажды, после долгой ночи, в которой ей приснился сон о прошлом: она, Антон, чей-то день рождения и воздушные шары, за один из которых они зацепились вдвоем и, смеясь, куда-то полетели, она собрала все рисунки, которые он для нее нарисовал, запаковала их в большой конверт и отправила на адрес Лавровых по почте.

Галя пожалела об этом сразу же, как вернулась домой, и  еще несколько дней бродила кругами возле телефона, уверенная, что Антон позвонит и что-то скажет. Но звонка все не было. А потом началась учеба, она уехала в Ноябрьск, и время пролетело, утянув сожаление за собой.

И ведь все изменил один день. Нет, два, потому что если бы не было первого дня, наверное, совсем по-другому бы случился и второй, но все вышло, как вышло...

В тот первый день Антон неожиданно не пришел в школу, и Галя извелась, переживая, что и как, что случилось и не заболел ли он. Она звонила на сотовый — он не взял трубку, она написала СМС — он не ответил, и сердце ее в концу шестого урока сжималось от плохого предчувствия.

Ей было еще больше не по себе, потому что уже две недели как Галя собиралась рассказать Антону свою тайну.

На весеннем периодическом обследовании у нее все-таки обнаружили клетки Телле. Медосмотр с психоскопией проводили с момента общей вспышки каждые полгода, ведь Зеленодольск был в аномальной зоне, и каждый мог оказаться новым психопрактиком вот прямо сейчас. Результаты исследований охранялись законом о конфиденциальности, и если способность была не такая, которая заставляет тебя поджигать предметы поблизости или поднимать над землей предметы силой мысли, то можно было ничего никому и не говорить.

Наверняка были те, кто не говорил.

У Гали обнаружилась способность заглядывать в бессознательное. Высокой, пятой категории — но эта способность сидела глубоко в ее мозге и снаружи никак себя не проявляла. Она могла бы промолчать, если бы захотела, и никто до самого окончания школы об этом бы не узнал.

Она хотела сказать Антону, потому что он был ее друг.

Все майские праздники Галя маялась и едва дождалась, пока снова начнется учеба, и вот она началась, но Антон не пришел в школу. Телефон не отвечал, и Галя решила сама после занятий заглянуть к нему и узнать, в чем дело.

Она купила по дороге апельсин и зеленое яблоко. Если Антон заболел, это ему точно поможет. Но уже подходя к дому Лавровых, Галя поняла, что дело совсем не в болезни, и апельсин и яблоко Антону будут не нужны.

У дома — калитка, ведущая во двор, была почему-то открыта настежь — стояла дорогущая машина с тонированными стеклами, а у машины, лениво роняя на обочину пепел, стоял и курил высокий красивый мужчина в солнечных очках. Галя остановилась и непонимающе посмотрела на него. Он ответил ей молчанием и пустым взглядом.

Окна в доме были открыты, и на улицу доносились крики. Мама Антона, его папа, Неля — Галя узнала голоса, но это от слов, а не от голосов ее волосы встали дыбом, когда она их разобрала.

— Забирай свои вещи и катись к своему миллиардеру, если так хочешь! — кричала Неля, срываясь на слезы. — Но Антона не тронь! Он останется жить с отцом, он имеет право!

— А тебя я не стану спрашивать, что мне делать, а чего нет! — кричала не тише Нели тетя Света. Раздался тяжелый хлопок двери. — Антон, собирай вещи, ты поедешь со мной! Быстро!

— Нет! — раздались сразу три голоса, и в одном из них Галя узнала голос Антона.

— Я никуда с тобой не поеду, — промолвил он резко. — Я останусь с папой.

— Он никуда с тобой не поедет, и попробуй только у меня его отнять, — заговорил угрожающе и зло дядя Сергей. — Иди в суд, если хочешь. Антон уже не маленький, он сам может решать, с кем остаться.

— Твой миллиардер тебе тут не помощник! — добавила язвительно Неля.

И снова резкий и чуть заметно дрожащий голос Антона, от которого сердце Гали скрутилось в крошечный узелок:

— Я останусь с папой, я же сказал. А ты уезжай. Ты тоже нам больше не нужна.

Тетя Света громко заплакала:

— Дети!.. Ну пожалуйста, пожалуйста, попробуйте меня хоть немножко понять!..

— Тебе лучше уйти, мам, — сквозь всхлипы глухо проговорила Неля. — Сколько ты его знаешь? Две недели? Наверное, это очень большая любовь, раз ты бросаешь нас ради него.

— Нель, но вас-то я по-прежнему люблю, я...

— Пусть она уйдет, я не могу так больше! — завопила Неля, срываясь на истерику, и спустя минуту дядя Сергей почти вытащил тетю Свету из дома и, развернув ее к себе за локоть, остановился у крыльца.

— Ты меня уже всего измучила, но не мучай ты хотя бы детей! — Она рыдала. — Уходи, Света. Уезжай со своим Гришей в Москву или куда угодно, будь счастлива, но не трогай нас больше, не трогай никогда!

— Без Антона я не уеду! — выкрикнула она, бросаясь к дому. — Тоша! Тоша!

— Ты так и будешь стоять тут и наблюдать за представлением? — поинтересовался у Гали мужчина с сигаретой, — или пойдешь и присоединишься?..

Она добралась домой бегом и, закрывшись в своей комнате, расплакалась от страха и жалости. Галя никогда не слышала, чтобы родные люди говорили друг другу то, что говорили друг другу Неля, Антон и их родители. Галя никогда не думала, что Антон, обожавший маму и сам бывший ее любимчиком, может говорить ей, что она ему не нужна.

И Неля. И дядя Сергей.

И если Галя поняла все правильно, у мамы Антона тоже этой весной нашли способности, а еще у нее сразу же появился импринт...

Галя боялась запечатления, как огня. Она видела, читала и слышала кучу историй о том, как импринтинг склеивает самых неподходящих друг другу людей, делая их счастливыми — ведь в этом и была его суть — но разрушая жизни тех, кто оказался рядом.

Она боялась, что такое же может случиться и с ней. Женатые преподаватели. Другие психопрактики, у которых есть импринты. Если Галин мозг решит, что кто-то из людей, встреченных случайно в уличной толпе — смысл ее жизни, самый прекрасный и важный для нее человек, она ничего не сможет с этим поделать.

Импринтинг делал психопрактиков предназначенными друг другу.

Но мог превратить существование любого из них в ад.

Галя не сразу поняла, что чувство, которое она, казалось, испытывала к Антону всю жизнь, — это и есть импринтинг. Она думала, что он просто ей очень сильно нравится: сначала как друг и мальчик, который умеет рисовать, а потом как парень. Другие девочки в классе краснели, запинались и хихикали при виде красивых мальчиков, но это вовсе не означало, что они запечатлены. Галя тоже краснела и иногда запиналась, хоть и не хихикала, но что-то определенно происходило с ней и миром вокруг, когда рядом появлялся Антон.

Что-то всегда происходило.

Когда Антон пришел в школу на следующий день, бледный, с темными кругами под глазами, она не решилась заговорить о том, что произошло. Как Галя и предвидела, он рассказал все сам по дороге домой, стоило им только чуть отойти от школы.

— Грозовский, — выплевывал он сквозь зубы фамилию «миллиардера». — Весь такой из себя благородный, видите ли, приехал, чтобы дать денег на приют для собак! Какого черта ему надо было в городской администрации?! Она говорит, что за две недели они встретились три раза — и все! Все!

Галя молчала.

— И она уже несколько месяцев читала наши мысли. «Тройка» в телепатии, я видел отметку в паспорте. Она ходила по дому, слушала, о чем мы думаем, и молчала... — Он сжал кулаки, подставляя лицо холодному ветру. Галя видела, что его щеки буквально пылают. — Никогда ее не прощу, Галь, я клянусь. Она растоптала отца. Она довела до истерики Нелю. Ты не видела, что вчера у нас было... Отец напился так, что не вышел на работу, Нелю Сашка увез домой в слезах, мне пришлось полночи ее отпаивать валерьянкой.

В Гале бурлили десятки вариантов объяснений, попыток, подсказок, слов утешения и сочувствия, но она упорно молчала — потому что знала, что если скажет слово, то себя выдаст.

Она молчала целый учебный год — наблюдая за тем, как буквально на глазах меняется ее лучший друг Антон, как ожесточается, каменеет и леденеет его сердце, как наливается оно ледяной же ненавистью к тем, в чьих мозгах, как и в мозгах его предательницы-матери, пробудились психопрактические клетки.

Он стал пугать ее словами, которые говорил, и делами, которые делал, пусть это поначалу и были только почти безобидные пакости, способные разве что довести до слез. Ее стало пугать то, что многие в школе, казалось, стали прислушиваться и приглядываться к этим словам и делам, и уже скоро вокруг Антона и его близких друзей образовался круг так называемых «нормальных» — и эти нормальные изо всех сил начали усложнять жизни тем, кому не повезло.

 Когда Антона подтянули в свою компанию контрпсихопрактики из старших классов, о которых по городу ходила уже самая настоящая дурная слава, она поняла, что дальше молчать нельзя.

Тот, второй день, наступил в самом конце летних каникул, когда Антон и Галя сидели в парке и кормили голубей, собравшихся почти под ногами. Антон с уже привычными для нее холодными интонациями рассказывал, что еще одна семья психопрактиков, не выдержав давления, покинула город, и Галя внутренне дрожала от этого холода, хотя была одета достаточно тепло.

— Ты в последнее время совсем тихая, — сказал он, закончив рассказ и не дождавшись от Гали никакой реакции. — Это ты так даешь мне понять, что тебе не все это не нравится?

Она не ответила; ладони вспотели, сердце застучало так быстро, будто собиралось вылететь из груди.

— Галь, если ты собралась и дальше молчать, давай пойдем домой... — Он пригляделся к ней внимательнее, и Галя неосознанно втянула голову в плечи. — Или ты замерзла? Ты дрожишь, что ли? Тем более чего тогда молчишь? Если холодно, можно и у нас посидеть, если хочешь, ко мне все равно придут только вечером...

— Я — психопрактик, — проговорила она почти одними губами и подняла голову, чтобы увидеть лицо Антона.

И оно будто остановилось, когда он услышал.

— Ты... — проговорил он после долгой паузы, но выговорить следующее слово как будто не смог.

— Я хотела тебе сказать раньше, — вырвались у нее неправильные, жалкие слова, но по взгляду Антона уже было все понятно. — Я собиралась сказать тебе...

— Когда?

— Когда твоя мама ушла. Но тогда ты не пришел в школу...

— Когда у тебя обнаружили способности? — оборвал ее он. — И какие?

— Прошлой весной, — сказала она, заставляя себя глядеть все так же в его неживое лицо. — Я — некробиопсихолог. Я могу контактировать с людьми, которые лежат в коме, или в летаргическом сне. Мне сказали, это очень редкая способность, надо учиться ей владеть, но я ведь все равно хочу идти в медицинский. Я научусь.

Антон будто одновременно слушал ее — и нет. Будто видел — и нет. Как будто сидел с ней рядом — и нет.

— Значит, все это время ты мне врала. Как и она.

Холодная улыбка приподняла уголок его губ, и Гале стало жутко, потому что она уже знала эту улыбку, только никогда раньше она не была обращена к ней.

— Не вздумай подойти ко мне в школе, — проговорил он, поднявшись и отступая всего лишь на шаг, но она едва не ринулась за ним вслед, потому что ей показалось, будто между ними разверзлась пропасть. — Не говори со мной и никогда не звони мне больше. А попадешься мне в коридоре в школе, лучше убегай сразу. Не убежишь — пеняй на себя.

За следующие пять лет Галя много раз нарушила все эти запреты.

Выходные пролетели мгновенно, будто и не начинались вовсе, и Галя вернулась в Ноябрьск. Лекций становилось все меньше, впереди в расписании все чаще маячили семинары и практики — и к лету практики должны были стать настоящими, полноценными, в больницах.

Нет, конечно, они уже на первом курсе успели побывать в отделениях — но на сестринской практике, а не на ПС (так называли для краткости практику по способностям). Гале легко дались инъекции, она хорошо чувствовала вены и даже пару раз сама, правда, под присмотром процедурной медсестры, поставила пациенту капельницу. Но в основном первокурсницы занимались уходом и помогали санитаркам: помыть лежачего пациента, вынести судно, собрать рвоту на анализ, провести профилактику пролежней, поменять постель.

Никаких подвигов.

Обращаться к медсестрам за чем-то более интересным было бесполезно — их работа заключалась совсем не в том, чтобы развлекать любопытных практиканток. Обращаться к врачам и вовсе запрещалось под страхом смерти. Врач — и это Галя уяснила твердо с самого начала, — находился в больничной иерархии настолько высоко, что заговорить с ним напрямую студентка, да еще первокурсница могла только в одном случае: если пациент умирает, а вокруг в радиусе километра нет ни одной медсестры.

Но Галя не думала, что и тогда бы решилась. Врачи в хирургическом отделении, где она проходила практику, были сплошь пожилые мужчины: холодные, отполированные эмоциональным выгоранием как скальпели, которые они держали твердой рукой.

Галя вздохнула с облегчением, когда та практика закончилась, но это лето она предвкушала: сестринское дело в гинекологии, сестринское дело в педиатрии, в неврологии, в психиатрии и наркологии — ей не придется сидеть на одном месте, она увидит и узнает многое, а главное, она уже что-то умеет и сможет себя проявить.

Не то чтобы она надеялась остаться в Ноябрьске после окончания колледжа и присматривала себе место, но кто знает?

Она помнила о дяде Сергее и одновременно боялась и ждала маминого звонка с новостями в выходные, но совсем забыла об Эдике, с которым обещала встретиться по приезду. И когда он позвонил во вторник на следующей неделе, неожиданно обрадовалась этому звонку и с удовольствием приняла приглашение встретиться в «Траве».

Ей нужно было вырваться из четырех стен студенческого общежития. Она задыхалась.

— Эдуард, вот как. Что-то я раньше не слышала ни о каком Эдуарде, — хитро улыбнулась Лиза, наблюдая за тем, как Галя застегивает пуговицы темно-зеленого платья с рукавом три четверти и небольшим воланом по подолу и поправляет прическу.

Они жили в одной комнате с первого курса и неплохо ладили, если не считать пары размолвок еще в самый первый год из-за очередности уборки и готовки.

Маленькая и пухленькая, обладательница копны коротко стриженых фиолетового цвета волос и огромного гардероба мини-платьев в цветочек, Лиза за полтора года учебы ухитрилась сменить не менее двух десятков парней — и это если считать только тех, о которых Галя знала.

Лиза была эмпатом-сенсором — но не тем, кто чувствовал чужие эмоции, а тем, кто отдавал свои. Секс с ней парни никогда не забывали. Она... с этим было сложнее. Лиза всегда была разборчива в связях и занималась сексом только с незапечатленными психопрактиками. Никаких последствий в виде неразделенной любви, никаких обязательств перед партнером — только удовольствие, опыт и новые ощущения. Она нарушила свое правило только один раз, когда соблазнила и бросила парня, насмехавшегося над ней из-за полноты и манеры одеваться.

Теперь на людях Лиза и этот парень ненавидели друг друга, но раз в пару месяцев, когда напряжение между ними достигало точки кипения... Тогда Галя ночевала в комнате одна, и подруга приходила под утро с улыбкой наевшейся сметаны кошки.

Лиза всегда немножко поддразнивала Галю из-за отсутствия личной жизни, хоть и понимала, и сегодня Галя ее явно удивила. Она даже отложила в сторону ярко-красный лак, которым красила ногти на ногах, даже убрала в сторону телефон, на котором что-то читала.

— Не слышала, потому что мы познакомились недавно, — сказала Галя. — И я даже и не думала, что он позвонит. Думала, забыл.

— Неда-а-авно?.. — протянула Лиза. — Когда успела? И где?

— В Зеленодольске. Он приезжал к нам в командировку.

— Ага! — сказала Лиза, торжествующе ткнув в сторону Гали пальцем. — Психопрактик. Я угадала, да? Кого еще понесет в командировку в аномальную зону?

— Да, он психодиагностик. Шестая категория.

— Сколько лет?

— Двадцать шесть.

— О, — уважительно протянула Лиза. — Взрослый. Смотри, не забудь телефон, и, если что, звони. Я все равно спать не буду, хочу дочитать книжку. Если куда соберусь, напишу. — Она дернула подбородком в сторону тумбочки. — Презервативы нужны? В верхнем ящике, если что.

— Ты такая практичная, — улыбнулась Галя.

— Возьми-возьми. Современная девушка должна быть готова к любой нестандартной ситуации.

И вот, уже сидя напротив Эдика в «Трэвелерс», доедая меренговый рулет и неспешно, маленькими глотками попивая американо, Галя постепенно начинала понимать, что таки да. Современная девушка должна быть готова к любой нестандартной ситуации, особенно если мужчина честен с ней и не намерен играть.

Если он улыбается ей и говорит, что она прекрасно выглядит.

Если с легкостью вспоминает их разговор в машине и музыку, которую они слушали, и включает ее по пути к кафе.

Если не вторгается в ее личное пространство, но говорит, что хотел бы знать о ней больше.

— Признаюсь, это впечатляет.

Она посмотрела на Эдика и обнаружила, что он пристально и уже неизвестно сколько времени за ней наблюдает. Его чизкейк так и остался на тарелке почти нетронутым. Галя перевела взгляд на свою меренгу и осознала, что прикончила ее за пять минут, а они еще даже ни о чем толком не говорили.

— Я иногда забываюсь, когда вижу сладкое, — призналась она, тут же смутившись. — Расскажешь, как у тебя появились способности?

Пытаться исправить одну неловкость, создав другую? Это у них с Фаиной было семейное.

— Все просто, это было в один день со всем миром, — сказал Эдик легко, откидываясь на спинку диванчика, и Галя порадовалась, когда поняла, что не коснулась его душевной раны. — Играли с мальчишками в футбол, закружилась голова, потекла кровь из носа. А потом стал чувствовать способности других людей. Зеленодольск закрыли, так что я к вам не попал — был несовершеннолетний, меня просто не пустили. Сначала работал в Тюмени, как и все: на ощупь, по интуиции, как придется. А потом в ТюмГУ открылся психопрактический факультет, и я попал туда. Конкурс был впечатляющий. Все хотели учиться у Вагнера. — Он помолчал. — Все и сейчас хотят.

Уж кто-кто, а Галя об этом знала не понаслышке. Фаина в буквальном смысле чуть в обморок не упала, когда узнала, что ее приняли в университет, где преподавал Вагнер. Сама Галя едва не передумала поступать в колледж в последний момент, так ей хотелось тоже попасть в число его студентов.

— Моя сестра, Фаина, учится у Вагнера, — сказала она. — В ТюмПУ. У нее две способности: телепатия и телекинез, обе пятой категории.

Эдик заинтересованно склонил голову.

— Две, да еще и обе «пятерки»? А у родителей есть способности? — Он тут же замахал руками. — Так, не отвечай! Это во мне проснулся исследователь, я сейчас уложу его спать обратно. Знаешь, как бывает у врачей: услышал, что кто-то по соседству кашляет, и сразу тянет расспросить, как часто, отчего да почему, а заодно узнать и про вредные привычки и наследственность до пятого колена.

— Да ничего, — сказала Галя, улыбнувшись. — Нет, у нас в семье больше ни у кого способностей нет.

Когда у Гали нашлась ее некробиопсихология, маме и папе почти сразу же прислали письмо, в котором вежливо пригласили в отдел местной службы контроля и надзора за психопрактиками. Ученые до сих пор надеялись обнаружить в возникновении способностей хоть какую-то закономерность. Почему они проявились у Гали и Фаины, но не появились у других детей, родители которых были психопрактиками? Почему у Фаины появились сразу, а у Гали позже?

Галя помнила, как возмущалась допросом, который ей учинили, мама. Странно... она не помнила, чтобы хоть что-то говорил об этом папа, и даже не помнила, чтобы он ходил...

— И тебе это не мешает? Постоянно чувствовать чужие способности? — спросила она, чтобы отвлечься от этой странности.

— Нет, — ответил Эдик. — Насколько я понимаю, это очень похоже на синестезию, когда ты, например, видишь музыку или слышишь запах слов. Если так, то я в хорошей компании. Тесла, Набоков, Римский-Корсаков, Скрябин...

— То есть ты не только чувствуешь способности, но и... видишь? — уточнила Галя. — Слышишь?..

— Только вижу, — сказал он, и она успела заметить мелькнувшую на его губах улыбку при вопросе:

— И как выглядят мои?

Нет, ну кто бы на ее месте не спросил?

Эдик несколько секунд внимательно смотрел на Галю, а потом кивнул, будто что-то для себя подтверждая.

— Спираль, — сказал он. — Ярко-золотая спираль, которая уходит в бесконечность.

Помолчал, отпил глоток остывшего зеленого чая.

— У тебя красивый мозг.

Галя засмеялась, неловко пододвигая к себе пустую тарелку из-под меренги.

— Я психодиагностикам не верю, — сказала она. — На исследовании мне тоже все твердили, что у меня потрясающий, уникальный мозг. Пришла домой, стала хвалиться, так Фаина подняла меня на смех. Оказывается, ей говорили то же самое и теми же словами. «Потрясающий, уникальный мозг»... у меня, у Фаины и у всего Зеленодольска.

— Так они это говорили для галочки, а я искренне, — сказал Эдик и, не позволив ей не принять комплимент, спросил: — Хочешь еще меренги?

Они вышли из кафе спустя час, и Эдик по-джентльменски предложил Гале руку, чтобы она не скользила на льду у парковки.

— Ты уверена, что не можешь задержаться еще ненадолго? Только половина десятого.

Галя покачала головой.

— Сегодня на входе Мегера... Нина Сергеевна.

Эдик хмыкнул.

— Все, можешь дальше не объяснять.

— После трех опозданий у нас вызывают к коменданту, — все-таки пояснила Галя. — А мы с Лизой еще с прошлого года у нее на примете из-за курения в комнате.

— Ай-яй-яй, девушки!

— Да мы так, баловались, — оправдалась она. — Сейчас уже обе не курим.

Они добрались до машины, и Эдик без лишних слов остановил Галю, развернул к себе лицом и легко поцеловал в губы. Она оторопела — от неожиданности, а не от ощущений, — и он, воспользовавшись этим, положил руки ей на плечи и притянул чуть ближе.

— Поедем ко мне. — Его светлые глаза в темноте казались серыми, голос обволакивал, чаровал. — Я живу не так далеко, из моего окна хороший вид, и я хочу встретиться с тобой снова вне зависимости от того, чем закончится вечер.

Но Галя покачала головой и заставила себя отступить, так, чтобы его руки соскользнули ее плеч. Вздохнула.

— Я не могу.

Он услышал в ее голосе все, что она не захотела и не стала скрывать.

— Ты не сказала «не хочу». Галь, я спрошу прямо: ты запечатлена?

Она закусила губу и кивнула, прилагая огромное количество усилий, чтобы прямо сейчас не развернуться и не побежать прочь. И тогда она бы снова вернулась в свою комнату в настроении, которое Лиза называла «черный депрессняк», и снова сидела бы до утра в обнимку с кофе и мыслями, а утром легла бы спать совершенно измотанная и разбитая.

Такое уже было.

Она пыталась встречаться с парнями далеко не первый раз.

В прошлом году Галя даже накопила выдержки на первый в своей жизни секс и рассталась с девственностью в постели парня, который ухаживал за ней целый семестр. Правда, сразу после, когда все закончилось, вскочила с постели и, путаясь в джинсах и пуговицах блузки, пулей вылетела из его квартиры и понеслась к стоянке такси. С тех пор она в их компании не бывала, и Лиза, если ее звали, ходила в клубы без нее.

Этой — уже прошлой — осенью она около месяца встречалась с мужчиной, которому опостылела его жена. Просто секс и приятные подарки, отношения, которые ни к чему не обязывали ни одну из сторон. Лиза не одобряла — «и он козел, и ты себя чувствуешь дрянью», как-то метко заметила она, — но Галя вскоре и сама прекратила эти встречи, просто однажды перестав отвечать на звонки.

Были еще попытки, но все они заканчивались с первым поцелуем — и «черным депрессняком». Но пусть Эдик и обладал способностями, и ему не нужно было объяснять смысл слова «импринтинг», разве что-то может пойти по-другому? Дело ведь было не в нем, а в ней.

— Ясно, — сказал он, вглядываясь в ее лицо, на котором наверняка сейчас было все написано. Галя только надеялась, что не выглядит совсем уж по-дурацки. — Галя, я надеюсь, что ты не подумала, что я — какой-то маньяк, или м... чудак, уверенный, что после кофе и пары комплиментов любая девушка будет готова сразу раздеться и прыгнуть ко мне в постель. Я просто привык действовать напролом. Такой вот характер.

— Ты же сказал, про красивый мозг было искренне, — пробормотала она, и Эдик с облегчением рассмеялся.

— Искренне. Все, что я говорю тебе, искренне. — Она робко улыбнулась; и он снова наклонился и поцеловал ее, совсем легко, не размыкая губ, а только оставляя теплый след прикосновения. — Галь, я не сделаю тебе больно, я обещаю.

Она задохнулась: от его слов, от теплого, понимающего выражения лица, глаз, голоса... Я не сделаю тебе больно. Он точно знал, какими именно словами ей нужно это говорить. И если до этого еще оставалась какая-то неопределенность, если до этого Галя еще думала о том, что, может быть, с мужчиной, который точно знал, что именно и кому предлагает, все может быть по-другому, то его слова напомнили о реальности.

— Прости, — сказала она снова, чувствуя себя донельзя глупо. — Я не могу.

Мгновение неловкости было прервано, когда Эдик кивнул ей и махнул рукой в сторону машины.

— Тогда идем. Не хочу, чтобы из-за меня ты опоздала.

...Галя знала, что никогда больше его не увидит.

— Я дам вам деньги на лечение, — говорит мама вечером, когда они сидят, молча ужинают и не смотрят друг на друга.

На столе — вкуснейший айнтопф с копченой свининой, помидорами и фасолью, одно из любимых блюд Антона, которое он всегда ждал и иногда даже просил. Но сегодня он едва ли ему рад. Он знает: мама приготовила айнтопф специально, намеренно, и это — часть ее плана по примирению, который она претворяла в жизнь с момента, как вошла в дом.

В первый же день она сняла и постирала шторы во всех комнатах, утверждая, что в них скопилась пыль.

На третий сделала генеральную уборку в доме.

На четвертый разморозила и вымыла совершенно чистый холодильник.

Она каждый день готовит самые коронные свои блюда, и каждый день, когда Антон выходит из спальни, чтобы немного отвлечься от работы, наливает ему чай или кофе и с преувеличенно выраженным интересом расспрашивает, как дела, как заказы, а есть ли что-нибудь любопытное?

Неле пришлось уехать, вернуться на работу сразу после выходных, и Антон и мама вынуждены проводить время вдвоем. Сохранять душевное равновесие и невозмутимость все труднее.

— Я разбирала корзину для стирки... — подошла мама к нему еще в самый первый день. — Антон, а где папины вещи? Он что, собирает их куда-то отдельно?

Он внимательно наблюдал за выражением ее лица, когда ответил:

— Папиных вещей здесь нет. Папа уже давно почти не живет дома.

— А где... живет?..

Но он не собирался называть имени.

— У женщины, с которой встречается.

— Встречается... — Она, казалось, заколебалась, но все же не выдержала: — Значит, у него кто-то есть... И давно?..

— Почти год, — сказал Антон, и у мамы вырвалось «уже год!..» прежде, чем она успела себя остановить.

— Нет, я... я рада за него, рада, что он пытается... что он снова счастлив и не один...

В этот момент Антон снова ее по-детски ненавидел.

Он не прячется от мамы за работой; ему и в самом деле нужны заказы, чтобы подкопить денег. Контекстная реклама, дизайн сайтов, логотипы — он берется за все, что умеет. Они оплатили дополнительное обследование из денег, отложенных на черный день, но для оплаты услуг хилера нужно намного больше. Та женщина, фельдшер, о которой говорил им Сапожников, сослалась на огромную нагрузку и отказалась, и им пришлось искать альтернативу в Уренгое. К счастью, у одного из тамошних хилеров как раз к концу марта появится окно.

У них есть две недели, чтобы собрать деньги. Антон благодарен Сапожникову за то, что тот озвучил вариант с хилером сразу — теперь он понимает, почему. Даже платно, даже за деньги получить чудо сразу же не получится.

Если отец за две недели придет в себя, ничего может не понадобиться, говорит Неля, когда они обсуждают кредит, который он намерен взять уже на этой неделе. Заявку одобрили неохотно — местные банки до сих пор смущает слово «самозанятый», как будто оно означает «занимаюсь-фиг-знает-чем» или что-то в этом роде, и Антон уже даже успел пожалеть, что заявку подала не Неля, а он.

Но все обошлось, и в понедельник они идут за деньгами.

— Сколько нужно, Антон? — настойчиво спрашивает мама. — Я завтра же пойду сниму со счета.

Прежде чем ответить, Антон смотрит на Нелю — она приехала на выходные, чтобы завтра с утра пойти с ним в банк, а потом — и в больницу, для оформления договора с хилером. На лице сестры, вцепившейся в ложку так, будто это спасательный круг, проступает злость, но каким-то чудом ей удается совладать с собой и даже изобразить какое-то подобие вежливого удивления. Не иначе сказываются годы работы начальником, думает Антон. Раньше Неля такого бы не смогла.

— Нам не нужны деньги, — говорит он, когда сестра ничего не отвечает. — Мы решим все сами.

— Вы и так уже потратили достаточно на обследование, — замечает мама, откладывая ложку в сторону. — Дайте и мне тоже поучаствовать.

— Зачем? — спрашивает Неля будто бы спокойно, но ее выдает дрожь нижней губы.

Мама выпрямляется, и, в отличие от Нели, она на самом деле спокойна.

— Ваш отец был моим мужем. Он не чужой мне человек, раз уж я приехала сюда, оставив своего импринта и работу.

— Ты можешь уехать в любой момент, — говорит Неля. — Твой импринт, наверное, тебя ждет.

Антон молча наблюдает за тем, как мама поворачивает руки ладонями вверх и некоторое время пристально на них глядит, а потом сжимает в кулаки и убирает под стол.

— Нам обоим тяжело друг без друга, ты права, — говорит она сухо и безэмоционально. — Если импринты долго не прикасаются друг к другу, у них возникают фантомные боли...

— Вот и возвращайся, чтобы больше не болело, — Неля резко поднимается со стула, ножки взвизгивают, когда она отодвигает его от стола. — Я поела. Спасибо.

Неля выходит из кухни быстрыми громкими шагами, и Антон слышит, как хлопает, заставляя задрожать дом, дверь ее спальни. Мама провожает ее взглядом, полным какого-то странного удивления, как будто она на самом деле не может понять, что такого сказала.

— Мы знаем об импринтинге, мама, — говорит Антон, когда ее взгляд обращается к нему. — Мы все еще живем в городе, где полным-полно психопрактиков. В конце концов, есть Интернет.

Мама берется за ложку, но откладывает ее в сторону с тяжелым, полным обреченного смирения вздохом.

— Я просто хочу, чтобы вы поняли, — говорит она и вздыхает снова. — Человеку без способностей трудно представить себе импринтинг, я знаю. Иначе вы бы понимали, как тяжело мне находиться здесь уже столько времени. Я бы никогда не оставила Гришу так надолго, если бы не ваш отец.

Теперь Антон почти рад, что Неля уже ушла. Он тоже откладывает ложку и говорит:

— Может, если бы ты не говорила об этом так, будто отец вынудил тебя сюда приехать, мы бы поняли быстрее.

У нее есть возможность все исправить; прямо сейчас сказать, что приехала она, потому что волнуется, потому что хочет поддержать Нелю и Антона, которые тоже волнуются, что помнит и сожалеет о том, что за прошедшие шесть лет ни разу не навестила ни своих детей, ни единственного внука...

Антон уже не чувствует почти ничего, когда думает об этом. Неля... Неле обидно до слез за ее сына, но у мамы всегда были отговорки: устроилась на новую работу, зима, ссора с отцом по телефону, улетели с Гришей в отпуск, еще одна ссора с отцом, давайте приезжайте сами на летние каникулы — лавина отговорок, которая все набирала и набирала с каждым звонком силу и, видимо, наконец-то их под собой погребла.

Но мама только молчит и возвращается к еде. Впрочем, хватает ненадолго.

— Антон, скажи, сколько нужно денег, мы дадим. Хотя бы половину суммы — для Гриши ведь это мелочи, а тебе будет помощь. Зачем тебе в таком возрасте связываться с кредитами? Завтра ты захочешь свой дом, семью, ипотеку...

Он качает головой.

— Я не приму от твоего мужа денег, мам. Отец не примет.

Она хмурится и откидывается на спинку стула.

— Откуда ты знаешь? Если речь идет о жизни и смерти, надо хвататься за любую возможность...

— Мы и схватились, — отвечает Антон.

— Ты про хилера? — уточняет она и хмурится сильнее. — Да, мне уже успели рассказать, как мой сын обходится с психопрактиками. Слышала, как ты и твои друзья нас травили, очень «приятно» было стоять и краснеть.

Он внутренне ощетинивается, хотя предвидел этот разговор, но молчит.

— Стыдоба, — продолжает мама, все больше воодушевляясь. — Зашла к Наталье Кирилловне в магазин, стала расспрашивать про Галю, так она на меня посмотрела, будто я сумасшедшая какая.

Антона обдает холодом при упоминании имени Гали. Он догадывается, зачем мама пошла в магазин, где работает тетя Наташа Голуб: еще один план, еще одна попытка сделать вид, будто ничего не случилось и все нормально — и этот план был тоже обречен на провал с самого начала.

— И что же, ничего в свое оправдание не скажешь?

Теперь настает его очередь глядеть на маму с удивлением; его очередь не понимать, почему он должен оправдываться перед ней, а не перед той же Галей или перед кучей других психопрактиков, с которыми его и его бывших друзей сводила судьба.

А что бы он сказал Гале, если бы она задала этот вопрос?

В какой-то момент Антон понимает, что всерьез начинает размышлять над этим.

И не находит логичного ответа.

Галя могла с точностью до минуты воспроизвести события дня, когда она впервые сама нашла сознание человека.

Это случилось в ноябре прошлого года, в один из дней, когда давным-давно сдавшаяся на милости зимы короткая северная осень вернулась на улицы Ноябрьска переохлажденным дождем и залила дороги, чтобы уже на следующий день трусливо сбежать, оставив после себя ужасный гололед.

Галя шла до остановки вместо пяти минут все пятнадцать и кляла предательницу-осень — и скользкие подошвы своих модных высоких сапог — почем зря. И ведь в магазине уверяли, что они не скользят! Галя покрывалась потом каждый раз, когда каблуки решали разъехаться после очередного шага.

В то утро она позавтракала хлебом с вареньем и взяла с собой пару пластиковых стаканчиков с пудингом, чтобы подкрепиться уже в больнице. Медсестры отделения интенсивной терапии, которые имели дело с некробиопсихологами уже второй год подряд, без вопросов разрешили Гале положить пудинг в холодильник в комнате отдыха.

Один был карамельный, другой шоколадный.

Гале в тот день снова досталась палата с одним пациентом, пожилым мужчиной Аркадием М., 57 лет, находящимся в коме после инсульта. Он лежал так уже десятый день и улучшения не было; чем это грозит, знала и его жена, маленькая, хрупкая женщина, которая приходила к нему каждый день, садилась у постели и безостановочно плакала.

Гале было не по себе от ее слез. Они мешали ей сосредоточиться на трансе — состоянии, в которое психопрактик вводит себя, чтобы отрешиться от окружающей реальности и сконцентрироваться на своей способности.

Некробиопсихологи не могли просто так взять сознание человека за шкирку и заставить его проснуться.

Требовалась не только упорная работа, хотя выматывала до предела именно она.

То, что делала Галя на практике, погружаясь в транс, называлось локацией импульса. Галин мозг работал как самый настоящий эхолот: посылал и посылал, и посылал во тьму волны... и внимательно слушал, не прилетит ли эхом ответ. Не наткнется ли волна на препятствие. Не сверкнет ли в пустоте крохотная искорка — человеческое сознание, живое и яркое, но потерявшееся и забывшее дорогу домой.

Иногда повреждение оказывалось таким сильным, что искорка угасала. И можно было позвать самого лучшего хилера и попросить его вылечить все до единой травмы — но это было бы как отремонтировать пустой дом, жильцы которого погибли.

Но иногда чудеса все-таки случались. И в темном переплетении погибших нейронов и застывших сгустков крови эта крошечная искорка ухитрялась найти безопасное место и выжить, а значит, ее и человека можно было спасти.

В тот день вместе с женой к Аркадию М., возле которого сидела, безуспешно его выкликая, Галя, пришла его старшая сестра.

Решительная и громкоголосая, она как будто сразу заполнила палату собой. Рухнула на стул возле кровати. Заговорила с братом так, будто он просто слишком долго спит и ему уже давно пора просыпаться.

Спустя пять минут Галя сдалась и вышла из транса — работать в таком шуме было невозможно — и потом просто сидела и слушала, как сестра рассказывает брату смешные истории из его жизни, как смеется и спрашивает «Нет, ты помнишь?», как тепло и ласково, без страха и тоски звучит ее голос. Галя ушла на обед, оставив женщин в палате, а когда вернулась, там звучала музыка — сестра притащила любимые диски брата с собой.

Это были восьмидесятые: голоса незнакомой Гале эпохи, о которой она ничего не знала, и в поистине ужасных песнях про билет на балет, белые розы и каплю в море ее мозг барахтался и никак не мог собраться, пока однажды...

Какая-то женщина под гитару не запела о шарманке-шарлатанке.

Практикантам обычно не рекомендовалось разговаривать с пациентами без разрешения врача, а уж тем более говорить им что-то о том, что именно они в палате делают. Галя понятия не имела, как ее присутствие объясняют родственникам, и страшно надеялась, что объяснение не звучит как «индивидуальный сестринский пост» (прим. — индивидуальный сестринский пост предполагает неотлучное нахождение медсестры при пациенте. Как правило, на такую роль назначаются сестры самой высокой квалификации, с большим опытом).

Нет, конечно, никто не стал бы требовать от нее мнения по прогнозу и лечению, но если бы вдруг что-то случилось...

— Можно, пожалуйста, поставить эту песню еще раз?

Женщины воззрились на нее так, будто только что осознали ее присутствие.

— Зачем? — спросила жена.

— Зачем? — спросила сестра.

Галя понимала, что по-хорошему ей нужно сначала позвать куратора или медсестру и объяснить всю ситуацию им, но то ощущение, которое она испытала сразу же, как вошла в транс, могло пропасть навсегда.

— Мне кажется, — сказала она, обращаясь к жене, которая смотрела на нее с особенным недоумением на лице, — вашему мужу особенно нравится эта песня.

— Еще бы она ему не нравилась, — рассмеялась сестра Аркадия М., похлопав его по плечу. — Он ее как в школе еще выучил, так и постоянно играет на гитаре. Отвратно поет, но играет хорошо. Давай, Аркаша, просыпайся, хочу еще разок в твоем исполнении ее послушать!

И она включила песню заново и стала подпевать Жанне Бичевской:

— Шарманка-шарлатанка, как сладко ты поешь! Шарманка-шарлатанка, куда меня зовешь? (прим. — стихи Булата Окуджавы)

Гале потребовалось две минуты, чтобы почувствовать слабый отклик в самой глубине бессознательного — там, где, спрятавшись от разрушений, причиненных инсультом, затаилось сознание Аркадия М.

Оно не откликалось, пока его оплакивала и провожала на тот свет его жена.

Но музыка, слова и жизнерадостный голос сестры заставили его захотеть вернуться.