Мария. Королева Нисландии

С самого рождения Марию преследовала фраза: «Вот это красавица!». Первый раз ее сказала акушерка, передавая матери туго спеленутый сверток. Затем ее много раз повторяли знакомые, соседи и просто прохожие.

Питерская семья Аксеновых отслеживала свои корни на много-много поколений назад. Когда-то это была весьма многочисленная боковая ветвь знаменитого дворянского рода Аксеновых. Однако со временем ветвь все хирела и хирела, и к моменту рождения драгоценной Марьюшки, как звала ее прабабушка, отец новорожденной был последним и единственным продолжателем старинного рода.

На радость не слишком большой семье девочка росла здоровенькой и смышленой. Первые поклонники у нее появились еще в детском саду. Но, как ни странно, звездной болезнью малышка никогда не страдала. С удовольствием учила с прабабушкой французский и уже к шести годам изъяснялась достаточно свободно, хоть и несколько старомодно. Читать, как показалось родителям, девочка начала чуть ли не с трех лет. Бабушка, читавшая ей на ночь сказки Пушкина, Салтыкова-Щедрина и братьев Гримм, только улыбалась, ласково гладя внучку по темным кудрям.

-- Я ведь ей, Лелечка, только пару раз буквы называла. Все же у малышки потрясающая память!

-- Это прекрасно, Александра Дмитриевна: в школу пойдет, ей уже легче будет, – мама маленькой Маши, Ольга, всегда с большим уважением и теплотой относилась к собственной свекрови.

Семья была пусть небольшая, но дружная и крепкая. Тем более что жить со свекровью молодым не пришлось ни дня: Александра Дмитриевна забрала к себе стареющую маму, прабабушку Машеньки, и трехкомнатная «сталинка» избавила молодых от ужасов съема и ипотеки.

Отец Машеньки, Дмитрий Константинович, работал в крупной зарубежной фирме и денег приносил достаточно для того, чтобы нужды семья не знала. Пусть и не катались на Мальдивы три раза в год, но и о куске хлеба заботиться не приходилось.

В положенное время девочка отправилась в школу, и никто из родных даже не удивился, что она стала отличницей: учиться и узнавать новое ей нравилось всегда.

Автомобильная авария, унесшая жизнь отца и покалечившая Машу, стала началом конца. Вслед за внуком, не пережив потери, тихо ушла в мир иной прабабушка. Александра Дмитриевна все чаще пила лекарства и мерила давление: смерть сына и инвалидность внучки не прошли для нее бесследно. А Ольга…

А был ли у нее выбор? Похоронив мужа и молясь ночами у постели дочери, она хоть и не сломалась, но сильно согнулась: первые две недели врачи даже не обещали, что Машенька выживет. Когда девочку перевели из реанимации в обычную палату, настало время заняться похоронами прабабушки.

Реабилитация Марии требовала денег, денег и денег…

Посовещавшись, Ольга и Александра Дмитриевна съехались, а вторую квартиру выставили на продажу. Четыре операции, затем еще две, санатории, курсы физиотерапии, лечебные массажи и гимнастики…

Маша вернулась в странно пропахшую лекарствами и пустоватую квартиру на костылях. И с трудом узнала в высохшей сгорбленной старухе свою любимую бабушку. Еще через полгода, на приеме у очередного светила Ольга услышала:

-- Девочка и так прыгнула выше головы. Вам не за что обижаться на моих коллег. Операции были проведены просто виртуозно, но еще одна не имеет смысла.

-- А лицо? Ее лицо, доктор? – Ольга, сама не замечая, судорожно сжимала кулачки, уже понимая, какой ответ сейчас услышит.

-- Что я вам могу сказать? Повреждение лицевых нервов… Часть лица так и останется парализованной. Шрамы, если вы сильно захотите, потом можно будет удалить.

Маше было пятнадцать, когда она вернулась в школу. Пусть ей всегда приходилось пользоваться тростью, и она довольно сильно хромала, но сидение в четырех стенах квартиры сейчас казалось ей тяжелее, чем собственное уродство. Половина лица не пострадала и с левой стороны, в профиль, она выглядела такой же привычной, как и раньше. Одноклассники, которые уже были подготовлены классной к тому, что Маша болеет, оказались изрядно шокированы видом бывшей красавицы.

У некоторых, правда, ее внешность вызывала желание клюнуть или пнуть подранка, но классная бдительно следила за своей любимицей и жестко пресекала такие выступления. Уже через месяц, регулярно посещая школу, Маша оказалась в странной, достаточно искусственной изоляции: здоровые дети не травили ее, но и принять с такой внешностью в свой круг не захотели. Отворачивались и бывшие подруги, и те мальчишки, кто всего год назад готов был драться с кем угодно, лишь бы появился шанс сидеть с ней рядом. Единственное, что оставалось девочке: учиться. Учиться еще более жадно, чем раньше.

Бабушка Александра Дмитриевна ушла, успев полюбоваться золотой медалью внучки. Мама набрала учеников и пахала, не видя белого света: дочери нужны были санаторные процедуры хотя бы раз в четыре-пять месяцев, просто для поддержания подвижности. И стоили эти самые процедуры безбожно дорого. Институт девочке пришлось выбирать не по желанию, а по степени близости к дому.

Все пять лет учебы Мария так и пробыла невидимкой для своих сокурсников. Правда, на четвертом курсе у нее вспыхнул бурный интернет-роман с симпатичным парнем Андреем, с которым она познакомилась на форуме людей с ограниченными возможностями. Они даже встретились в реале: ему нужно было лечь в питерскую клинику, и, разумеется, Маша предложила остановиться у нее.

Первый раз он приехал с матерью, грузной, суетливой женщиной, которая бесконечно жаловалась на крошечные заработки в провинции и на то, как тяжело ей поднимать Андрюшеньку. Последующие разы он приезжал уже без мамы. Но чем больше встреч было в реале, тем больше Маша понимала: ее просто используют. Используют как приложение к бесплатному жилью и еде.

«Похоже, я для него просто кормовая база…».

Маша сидела у зеркала, тоскливо рассматривая белесые полосы на месте убранных шрамов. Часть лица так и осталась парализованной, и потому с левой стороны уголок губ был направлен четко вниз. Сейчас ее лицо напоминало ту самую театральную маску, где половина смеется, а половина плачет. Мама умерла от инфаркта, когда Марии было всего двадцать семь.

-- А ты не думала квартиру продать и взять что-то поменьше? Глядишь, не пришлось бы столько за компом чахнуть, – недавно переехавшая в соседнюю двушку Надя была провинциалкой и матерью-одиночкой, получившей квартиру в наследство от двоюродной тетки, которую при жизни видела всего пару раз, еще в далеком детстве.

Надежда производила впечатление активной и несколько бесцеремонной женщины, и только позднее Мария поняла, какие запасы тепла, доброты и любви к жизни скрываются в душе новой соседки. Характер у Нади был достаточно боевой для того, чтобы продать крошечную однушку в умирающем северном городке и рвануть вместе с дочерью в светлое будущее.

-- А что? Я и здесь не пропаду! Главное – крыша над головой есть, а уж на кусок хлеба я нам с Манюней заработаю!

Дочь Надежды, полная тезка Марии, Машенька, носила такое же отчество – Дмитриевна. Правда, отличалась и внешностью, и характером. Девочка была милая, несколько упрямая, но добрая и ласковая. В первую же неделю притащила в дом уличного, потрепанного в боях кота с драным ухом и объявила маме, что теперь Пушок будет жить с ними. Надежда только всплеснула руками, но решила не спорить и отправилась с животинкой к ветеринарам. Из-за Пушка и состоялось знакомство Марии и Манюни: кот забежал в чужую квартиру, и девочка смело последовала за ним.

За первый месяц шустрая швея успела перезнакомиться со всеми соседями. И Мария с удивлением наблюдала, как интеллигентные питерские дамы и строгие бабульки с удовольствием болтают с Надеждой, столкнувшись в парадной.

-- А чему ты удивляешься? – Надежда слегка хмыкнула и пояснила: – Я ведь швея, да и вообще на все руки мастер. Ты вот приходи ко мне, я и тебе платье хорошее сошью.

-- Да зачем оно мне нужно? – искренне удивилась Мария.

-- Красивой женщине всегда нужно! – несколько безапелляционно заявила Надежда.

Мария сжалась, как от удара, заподозрив насмешку, но Надя, не заметив этого, пояснила:

-- Настоящая красота – она ж внутри. А Манюня моя вон как к тебе тянется! А уж она-то в людях разбирается, не мне чета! – и несколько грустно пояснила: -- Отец у нее уж какой красавец и ласковый, а она его с младенчества терпеть не могла, на руках всегда орала, да и подросла – как к чужому относилась. А к тебе, видишь, как тянется? И вообще… что это мы опять на лестнице торчим? Пойдем-ка ко мне, чайку попьем, да и посидим спокойно.

Сама не понимая почему, Мария согласно кивнула и, поднявшись на один лестничный пролет, перешагнула порог квартиры покойной Анастасии Федоровны, в которой бывала несколько раз в далеком детстве, а последний раз – буквально полгода назад, на поминках.

Перемены, произошедшие в этом захламленном жилище, оказались совершенно потрясающими. Анастасия Федоровна, бывший заводской бухгалтер, была женщиной экономной и рачительной. Квартира утопала в стопках старых журналов “Финансист” и “Бухгалтерское дело”, а также непонятных потертых коробок, сложенных стопками во всех углах; грузная полированная стенка, набитая давно вышедшим из моды хрусталем, съедала пространство в зале. А всегда полузакрытые цветастые шторы и густой тюль практически не пропускали света.

Навстречу женщинам вальяжно вышел раздобревший Пушок с ярко-синим атласным бантом на шее. Надо сказать, бант не слишком подходил к его обгрызенным ушам, но это украшение кот носил с достоинством, как орден на шее. Несколько надменно сказав: «Мяу!», Пушок отправился на кухню и демонстративно загремел там миской.

-- Сейчас, сейчас, мой красавчик! Ишь ты, командир какой! – засмеялась Надя и, торопливо предложив: – Не стой столбом, давай раздевайся и проходи! – убежала на кухню.

Двери во все комнаты стояли нараспашку, и прежде чем пройти за хозяйкой на кухню, Мария успела бросить беглый взгляд и на оклеенную яркими обоями детскую комнату, и на странно опустевший зал, где кроме уютного дивана и странно огромного стола, теснились в углу аккуратно сложенные чистенькие коробки и яркие пакеты с не разобранными еще вещами. А сквозь воздушный белый занавес пробивались в комнату солнечные лучики.

Кухня преобразилась больше всего. Исчез изнуренный годами польский пластиковый гарнитур. Его место заняла легкая белая мебель. На подоконнике теснились цветочные горшки, и почти в каждом из них что-то сочно цвело, из-за чего сам подоконник напоминал теперь веселую объемную мозаику.

Надежда двигалась со скоростью метеорита: буквально через несколько минут на столе возникли пузатые расписные чашки с золочеными ручками. Раньше они стояли в «стенке» и никогда не вынимались оттуда. Гостей прежняя хозяйка поила чаем из древних неуклюжих бокалов, покрытых сеточкой мелких трещин, как старинные фрески кракелюрами.

Под белоснежной салфеткой с кружевной каймой заваривался свежий чай, как будто сами собой возникли хрустальная вазочка с печеньем и вторая – с давно забытым Марией лакомством – орешками со сгущенкой. Пушок, дочиста вылизав миску, растекся в ярком пятне солнечного света на чистом янтарном паркете.

***

После института Мария несколько раз пробовала устроиться на работу, но везде получала отказ. На собеседованиях ее слушали подчеркнуто вежливо, но никто ни разу так и не перезвонил. Если бы не мама, которая не позволяла ей отчаиваться…

Именно мама и настояла, чтобы Мария начала искать себе работу в интернете. Там всем было наплевать на ее внешность, зато очень ценились аккуратность и исполнительность. Так что уже через полгода Мария работала по двум договорам, получая пусть скромную, но достаточно стабильную зарплату.

Именно мама подталкивала ее учиться, проходить онлайн курсы и расти. Именно мама, которая была не просто самым близким человеком, а тем единственным, кто общался с Марией на равных и с любовью. А когда мама ушла вслед за отцом и бабушками, все эти курсы и школы стали совершенно не нужны. Мария все больше отдалялась от людей, пряча собственное уродство, не желая видеть в чужих лицах недоверчивую брезгливость. В столице было вдосталь шустрых курьеров: даже выходить из квартиры особой нужды не было.

Для собственного развлечения Мария приноровилась смотреть ролики в интернете. Там шили и вышивали, плели бисером и ловко лепили крошечные украшения из полимерной глины, вязали кружева, шали и носки, делали ремонты квартиры и реставрировали старинную мебель.

Самой ей такие развлечения были недоступны: не все пальцы после аварии хорошо гнулись, да и дрожали руки изрядно. Печатать на клавиатуре это не слишком мешало, да и готовить Мария умела сама, но вот тонкая работа стала полностью недостижима.

***

Может быть, поэтому Мария сейчас смотрела на Надежду как на что-то почти недоступное ее пониманию. Активность соседки и ее золотые руки казались каким-то чудом. Надежда показывала собеседнице отделанные кружевами тонкой ручной работы восхитительные детские платьица и собственную стильную куртку, которую сшила из трех старых кожанок. Необычную и шикарную сумку с замшевыми вставками и изящный ободок для волос с крошечными розами.

До той поры, пока не пришло время идти забирать Манюню из детского сада, женщины болтали на кухне. Почему-то при общении с Надеждой замкнутость и одиночество Марии начали осыпаться, как старая штукатурка со стен аварийного дома.

***

Надежда искренне не считала Марию уродиной или инвалидом и легко могла позвонить соседке:

-- Маша, в магазин сегодня идешь? Прихвати для меня, пожалуйста, десяток яиц. И забегай вечером на пирожки.

Разумеется, ни в какой магазин Мария не собиралась, но отказать соседке было как-то неловко и потому, надев спортивки поприличнее и толстовку поновее, тщательно надвинув капюшон на лицо и склонив голову, она брала трость и медленно шла до ближайшего маркета, где, потея от страха и неловкости, покупала десяток яиц. Как ни странно, домой Мария возвращалась чувствуя себя как минимум – укротителем драконов!

Сама Надежда у Марии дома бывать не любила:

-- Слишком уж у тебя… торжественно как-то… и книг эвон сколько! Мне вроде как неловко тут. Я такое только в библиотеке видела! Неужели ты все прочитала?!

Зато Манюня охотно посещала свою тезку, частенько прихватывая с собой Пушка. Кот выбирал для отдыха всегда одно и то же место – старое, но крепкое кресло в комнате, где раньше жила Александра Дмитриевна. Ее самое любимое кресло. А вот Манюня предпочитала зал, где тыкала пальчиком в книги и строго спрашивала:

-- А эта про что? Расскажи мне! – требовательно добавляла малышка.

И Мария рассказывала: сказки и детские повести, серьезные романы и небольшие пьесы: детские, подростковые и взрослые. В общем, все подряд.

Но все же по вечерам значительно чаще собирались у Надежды. Она охотно брала дополнительную работу у соседок, кроме той, которой ее нагружали в ателье. И, понимая, что Мария из-за тремора рук не сможет делать то же самое, неторопливо рассказывала ей:

-- Нет, кожу совсем не так шьют. Даже для меха. Смотри, вот я специальную иголку использую. А на коже, чтобы шовчики ровные были, сперва пробойником дырочки наносят. Это, Мария, такая штучка с четырьмя зубчиками. Я как-нибудь потом тебе покажу, как шмотки разберу окончательно.

Все эти рукодельные вещи, которые медленно возникали на глазах у Марии, казались ей настоящим чудом.

Постепенно эти встречи становились все более частыми, и скорлупа одиночества, которая окружала Марию после смерти матери, дала ощутимую трещину. Ей близки и дороги стали и маленькая Манюня с ее Пушком, и говорливая рукодельница Надежда.

Рядом с ними она отогревалась душой, совершенно не чувствуя зависти к прекрасным работам соседки. Та делилась знаниями легко и охотно, казалось, не замечая инвалидности Марии. И однажды вечером, совершенно непринужденно сунув ей в руки иглу, швея торопливо сказала:

-- Тут и точности-то никакой не надо! Просто сметать на живую нитку… А если ты мне не поможешь, я опять до самого утра провожусь и на работу не выспавшаяся пойду.

Стежки у Марии получались не просто кривые, они шли каким-то нелепым зигзагом. Рядом, высунув от старательности кончик языка, с какой-то деталью одежды пыхтела Манюня, а Надежда, яростно нажимая на педаль швейной машинки, приговаривала:

-- Вот вы с Манюней прямо мои спасительницы! Что бы я без вас, девочки, делала!

С этого момента, как ни странно, пропал страх Марии перед работой руками. Даже ролики в интернете она теперь смотрела совсем по-другому. Не просто любуясь процессом, а пытаясь вникнуть и понять, что и как делается. Рукодельницей так и не стала – тремор не проходит по желанию, но многие процессы стала понимать, четко представляя, как сделала бы такое сама, если бы была здорова.

Сам характер Марии менялся медленно и почти незаметно. Дольше всего продержался страх личных контактов, страх вновь увидеть в чужих глазах отвращение или гримасу брезгливости на лице случайного встречного. Даже в магазин Мария теперь все чаще стала выходить сама, через несколько лет полностью отказавшись от доставки. Перестала прятать лицо за плотным капюшоном толстовки и яростно начесывать густые кудрявые пряди на травмированную половину.

Иногда, когда выдавалось свободное время, Надежда шила для нее какой-нибудь потрясающий туалет. Его долго меряли перед зеркалом, обсуждали втроем, а потом наряд отправлялся в шкаф. Так продолжалось несколько лет, однако настал тот день, когда Мария оставила привычные удобные кроссовки на обувной полке в прихожей и с каким-то нервным трепетом развернула подаренную ей на день рождения коробку.

Скромные кожаные лодочки на изящном крошечном каблучке сели на ногу так, будто шились по спецзаказу. Отставив в сторону трость, Мария несколько испуганно посмотрела на себя в зеркало и тихо спросила:

-- Ну как? Как они мне?

-- Да прекрасно они тебе! Возьми трость и попробуй: ходить сможешь? – Надежда стояла рядом с подругой, боясь отвлечься хоть на мгновение. Ей тоже было страшновато, и в глубине души она кляла себя за длинный бабий язык: «Ой, божечки! А ну как нога подвернется?! Но и то сказать… Девке под сорок лет, а она кроме магазина даже из дома никуда не выходит. Ну уж! Если что, я ее всяко поймать успею!».

Манюня, к этому времени окончившая шестой класс и считающая себя экспертом во всех областях, серьезно покивала головой, соглашаясь с матерью, и объявила:

-- Я бы, тетя Мария, каблучок повыше выбрала! К этим туфлям отлично подойдет то зеленое платье, что мама вам сшила. Давайте померяем? Прекрасный лук получится!

Спокойно и не слишком заметно, но мать и дочь стали для Марии тем мостиком, который вел ее к людям. Даже появившийся в жизни Надежды мужчина не разрушил это женское «братство». Андрей вписался в дамский круг достаточно ловко. Манюня, правда, первое время присматривалась к чужому человеку с некоторым подозрением, но быстро оценила и надежность отчима, и его добродушие, и тот радостный блеск, который появился в глазах матери. Тем более что новый член маленькой семьи вовсе не возражал против присутствия в их жизни одинокой и застенчивой соседки.

Надежда перестала брать лишние заказы на работе, зато все чаще соглашалась на сложные и интересные заказы, поступавшие от клиенток.

-- У меня, Мария, прямо душа поет, когда вот такая красота получается! – швея с гордостью смотрела на портновский манекен, облаченный в воздушный туалет, который, казалось, сшит не из ткани, а из нежных клочков тумана.

***

Выход «в люди» состоялся на третий день летних каникул Манюни. Дамы посетили кафе-мороженое, и Мария, с утра обливавшаяся холодным потом от мыслей о предстоящей прогулке, с удивлением поняла, что никто особо на ее трость внимания не обращает. Официантка в кафе вежлива и любезна, а таксист даже вышел и распахнул им дверцы. И на трость тоже внимания не обратил.

Манюня, в честь которой и была устроена гулянка, весьма авторитетно заявила:

-- Знаете что? Мы здесь самые модные и красивые!

Постепенно это стало чем-то вроде традиции. Раз в месяц соседки выбирались в какое-нибудь заведение, где днем можно было вкусно перекусить и не заморачиваться при этом готовкой и грязной посудой. Марии было наплевать на то, что после таких вылазок нога по вечерам болела больше обычного и все чаще стало прихватывать сердце.

В такие дни она каждый раз заново убеждалась в том, что она – самая обычная, нормальная, такая же, как и все остальные люди. Главным было то, что она, странным образом, переставала в эти мгновения чувствовать себя уродиной и инвалидом, пусть даже и ходила, опираясь на трость.

После восьмого класса Манюня выразила желание поработать летом. И хотя подруги дружно отговаривали ее, предлагая отдохнуть на каникулах, устроилась на склад в ближайший магазин и честно пропахала там почти до конца августа. Тем более что ее поддержал Андрей:

-- Хочет быть самостоятельной – пусть будет! Нечего из такой боевой девицы комнатный цветок растить! – он подмигнул Манюне и что-то тихонько спросил на ухо.

-- А ты откуда знаешь? – С подозрением уставилась на него падчерица.

-- Догадался, – добродушно усмехнулся он. – Если не хватит, я добавлю.

И никакими силами ни Надежда, ни Мария не смогли выяснить, на что же именно Манюне понадобились деньги и почему Андрей одобрил это, как они дружно считали, сумасбродство.

Зато и подарок, который Мария получила в конце сентября на день рождения, был совершенно необыкновенным. Новая трость. От старой она отличалась, как роскошный Боинг от крошечного кукурузника. Фигурная ручка из темной бронзы и такой же бронзовый наконечник превращали обыкновенную палку в элегантный аксессуар. Это был уже не костыль для опоры, а изысканная и стильная дамская штучка.

-- Манюня, ты с ума сошла! Это же… – Мария смотрела на подарок почти с испугом.

-- Это ручная работа и черное дерево, тетя Мария. И это то, что должна использовать такая умница и красавица, как ты! – девочка явно гордилась собой. И улыбающаяся Надежда, от которой подарок также хранился в тайне, довольно сказала:

-- Все правильно говоришь, солнышко мое! А ты, Мария, еще от меня подарок не получила, – и, серьезно глядя в глаза соседке, протянула большой цветастый пакет, из которого несколько небрежно свешивалась атласная лента.

Тонкий бордовый стрейч-бархат сел идеально, а легкая атласная накидка в тон полностью скрывала некоторую кривобокость фигуры.

-- Ты очень красивая, теть Мария -- серьезно сказала Манюня.

-- Не забудьте, дамы, завтра в кафе нас ждет столик и пир на весь мир! -- добавил, улыбаясь, Андрей. Он стоял в дверях комнаты, не заходя внутрь, чтобы не мешать суете при примерке. Огромный букет, который он вручил имениннице, уже гордо возвышался посреди чуть запыленного стола в старинной расписной вазе.

Когда соседи ушли, Мария некоторое время растерянно побродила по квартире, не слишком даже понимая, почему в такой замечательный день ей вдруг подумалось о смерти. Потом, как будто приняв какое-то решение, включила компьютер и, немного порывшись, нашла сайт нотариальной конторы. Еще некоторое время смотрела на расписание, а затем, выбрав удобную дату и время, записалась на прием.

«Сколько бы я ни прожила, а уж всяко Надежда с Манюней меня не бросят… а в гроб я все это, – она обвела взглядом тонущие в полумраке углы комнаты, – с собой не заберу. Тем более что сердечко последнее время все чаще пошаливает. Все мы, как известно, под Богом ходим…».

Никому ни слова не говоря, она сама вызвала такси и в назначенный день бесстрашно уселась в машину.

Сердце билось все чаще и ровнее. А вот железный кол из груди, тот самый, что мешал нормально дышать, таял, как будто был не металлический, а ледяной…

Сквозь полубеспамятство Мария ощущала какую-то странную суету вокруг себя: её тормошили, что-то горькое и терпкое вливали в рот, растирали грудь вонючей мазью. А еще она слышала разговоры, смысла которых понять не могла. Мелькнула слабая мысль: «…как будто и не врачи разговаривают… может, по «скорой» практиканты приехали?..». Мысль была не слишком отчетливой и не помешала Марии погрузиться то ли в беспамятство, то ли в крепкий сон.

***

Становилось жарко, и Мария скинула с себя одеяло, которое тут же кто-то торопливо поправил, плотнее подоткнув его ей под бока. Недовольно замычав со сна, она слабыми, какими-то очень вялыми и неуклюжими движениями рук снова спихнула с себя толстую пуховую груду и почти мгновенно проснулась, услышав мягкий просящий голос:

-- Ваше высочество, не нужно раскрываться! Лекарь велел непременно вас в тепле держать. Сказывал, что ночной кризис прошел и теперь вы всенепременно на поправку пойдете. Он велел очень-очень от сквозняков вас беречь…

В общем-то, каждое слов по отдельности Мария прекрасно понимала, но вот общий смысл сказанного был настолько странным, что она резко открыла глаза, которые немедленно заслезились от льющегося в комнату солнечного света. Вяло барахтаясь среди подушек и пуховиков, она попыталась сесть, чувствуя слабость в теле, боль в горле и груди, как при сильной простуде. …И вполне привычную неуклюжесть.

Сильные женские руки подхватили ее, ловко подложив под спину подушку и снова закрыв до самых подмышек пухлым одеялом. Мария медленно и аккуратно протирала глаза, слушая тот же самый голос:

-- Сейчас-сейчас, ваше высочество… Лисси как раз за теплой водичкой для умывания пошла.

Глаза, наконец, привыкли к свету, и Мария с каким-то отстраненным любопытством осмотрела помещение, где она сейчас находилась, и огромную кровать, в которой нашлось бы еще место для парочки человек.

Помещение выглядело как бред сумасшедшего: большая комната, потолки под три метра, если не выше, беленые стены, горящий камин, сложенный из массивных серых глыб, и два очень узких окна, похожих на бойницы. Конечно, вокруг этих щелей висели красивые шторы с кружевными фестонами, как будто пытались замаскировать убожество окон. Но помогало это слабо. Сама Мария просто терялась на развороченной постели среди груды подушек. В голове ее невольно возник образ пирожного, где в жирной кремовой розочке с трудом барахтается муха.

Молодая женщина, та самая, которая не позволяла ей сбросить одеяло, выглядела совсем уж непривычно. Серая до талии то ли блуза, то ли курточка, по воротнику которой была пущена белая полотняная рюшка. Тяжелая длинная юбка, подол которой скрывался за краем кровати, покрыта белым полотняным же фартуком.

Обладательница этого наряда, миловидная, чуть пухловатая женщина лет тридцати, с мягкой улыбкой смотрела на Марию и торопливо крестилась, приговаривая:

-- Слава Всевышнему, госпожа принцесса, что вы в себя пришли! Услышал Господь мои молитвы!

Все увиденное настолько напугало Марию, что она просто молча таращилась и на эту незнакомую женщину, и на все остальное, что окружало ее. Протянула руку и потрогала одну из подушек с узенькой кружевной отделкой. Ощутила под пальцами грубоватую шероховатость льна и несколько скользкую поверхность кружевного узора. Захватила в горсть и помяла обтянутое потускневшей атласной тканью одеяло персикового цвета, слегка засаленное по углам и оттого потемневшее. Подушек на кровати было аж шесть штук.

Приняв ее бессмысленные действия за некий вопрос, женщина пояснила:

-- Ее высочество Лютеция уже отбыла к утренней молитве.

Мария слабо застонала и откинулась на подушки. Женщина испуганно спросила:

-- Вам плохо, ваше высочество?! Может быть, кликнуть лекаря?

Мария даже ответить не рискнула, побоявшись подать голос. «Сейчас эта тетка сообразит, что я никакая не принцесса и…». Тут ее испуганная мысль рассыпалась прахом: она даже представить себе не могла, что случится, если сумасшедшая женщина поймет, что Мария вовсе не та принцесса, за которой она ухаживает.

Ситуация казалась не просто странной, а какой-то даже жутковатой: все вещи вокруг были абсолютно реальны. Мария прекрасно видела и фактуру различных тканей, и тонкие трещины, идущие по беленым стенам, и даже небольшую паутинку в углу комнаты. Она закрыла глаза и сползла по подушкам, сама подтягивая одеяло: хотелось спрятаться от всего мира, от этой пугающей женщины и хотя бы понять, где именно она очнулась.

«Я Мария… Мария Дмитриевна Аксенова…» В мыслях ее возникали и гасли эпизоды: школа, друзья-подруги, мама и папа, бабушка, читающая ей книгу… Авария… Собственная скособоченная фигура, изредка мелькающая в большом зеркале в прихожей… Манюня и Надежда…

«Я Мария Дмитриевна Аксенова! Я родилась и выросла в Санкт-Петербурге и прожила там много лет. Мне исполнилось сорок пять и… Да! Мы отмечали мой день рождения в кафе, и мне стало плохо… Надя растирала мне руки, Андрей крепко держал, не давая съехать со стула, а Манюня вызывала «скорую» и все время приговаривала: “Сейчас-сейчас, ты только держись! Они сейчас приедут и помогут!” А дальше…».

А дальше в памяти была только темнота. И больше, сколько ни старалась вспомнить Мария, так ничего и не смогла.

Кто знает, до чего бы она успела додуматься, но тут дверь распахнулась, и в комнату вошли несколько человек. Видеть их Мария не видела, по-прежнему лежа с закрытыми глазами и натянув одеяло почти до макушки. Но голоса их слишком отличались друг от друга:

-- Линда, поторопи прислугу с завтраком. Я голодна! – молодой, даже слегка капризный голос, который уверенно кому-то приказывал.

-- Ваше высочество, я уже отправила лакея. Завтрак сейчас подадут, - женский, слегка лебезящий голос.

-- Ваше высочество, не стоит при посторонних так демонстрировать свой аппетит, – спокойный, чуть даже надменный альт взрослой женщины, чем-то похожий на учительский.

-- Вы же знаете, мадам Мерон, как я не люблю ждать! – ответил тот самый капризный голосок.

-- Госпожа Мерон, ее высочество принцесса Мария пришла в себя, – это уже та самая женщина, которая присутствовала при пробуждении Марии.

-- Ну, слава Богу! – спокойно произнесла дама с учительским голосом и затем спросила: – Ваше высочество, как вы себя чувствуете?

Мария сжалась под одеялом от ужаса, понимая, а скорее чувствуя, что этот вопрос обращен непосредственно к ней. В комнате возникла пауза: казалось, все присутствующие ждут ответа Марии. Наконец тишину прервал тот самый капризный голосок:

-- Мария! Ты вполне могла бы и ответить госпоже Мерон. Впрочем, – обладательница молодого голоса небрежно фыркнула, – ты всегда была недотепой и после болезни вряд ли поумнела!

– Возможно, у ее высочества сильно болит горло, и она не может ответить, – робко предположила та женщина, которая укрывала Марию одеялом. Хотя говорила она сейчас так неуверенно, что на слова ее, похоже, никто не обратил внимания.

-- Ваше высочество, принцесса Лютеция! Недопустимо разговаривать в таком тоне с собственной сестрой, да еще и при посторонних, – вмешалась дама-наставница.

-- Еще я собственных горничных буду стесняться! – воскликнула Лютеция.

-- Девушки, выйдите из комнаты, – приказала дама.

Послышалось шуршание одежды и шаги, дверь захлопнулась, и дама-наставница грозно произнесла:

-- Ваше высочество, принцесса Лютеция, если вы продолжите столько демонстративно перечить мне, я вынуждена буду доложить о вашем поведении королеве-матери!

В ответ раздалось какое-то недовольное бормотание. Лютеция снова фыркнула, на что получила очередное замечание:

-- И это фырканье не пристало принцессе из царствующего дома! – Затем женщина вновь обратилась к Марии: – Ваше высочество, принцесса Мария, я хотела бы знать, как вы себя чувствуете?

Чувствовала себя Мария участницей пьесы абсурда и совершенно не представляла, что нужно ответить. От растерянности и бессилия она слегка застонала и немедленно услышала громкий хлопок в ладоши. А после того, как скрипнула открывающаяся дверь, четкий приказ:

-- Эмми… пригласите немедленно лекаря! Ее высочеству Марии снова плохо.

– Сей момент, госпожа Мерон! – оказывается, ту улыбчивую, что присутствовала при пробуждении Марии, звали Эмми.

Новоявленная принцесса обливалась потом, не рискуя выползти из-под одеяла, и со страхом ждала прихода лекаря, понимая, что теперь отмолчаться не получится.

“Они… Они все здесь сумасшедшие! Придумали какую-то дурацкую игру и тянут в нее меня. Или… Или это не игра?! И куда делись Надя с Андреем и Манюней? Не могли же они меня просто бросить. Скорее всего, из кафе меня забрали в больницу, а потом… Я не знаю, что случилось потом. Может, меня похитили? Да ну, бред какой…
Эти вокруг… Они сумасшедшие или что?! Как я могу с ними разговаривать, если они не на английском и не на русском говорят?! Да только ведь я все понимаю…
Где-то я читала похожее… Были же такие истории девиц с литсайта: у Киры Страйк, и у Лерн Анны, и у этой, как её?.. А, вспомнила – у Марьяны Брай! Вот! Еще новенькие у них в компании недавно строчить начали – Алла Эрра и Оболенская Люба*. И тоже на ту же тему. Больше всего это похоже на дурацкую историю про попаданок!
Смешно… Где я и где все эти сказки?! Бред какой! Но и похищать меня совершенно некому…”
_________________
*Все авторы реально существуют и пишут на Литнете и Литгороде бытовушки. Я их всех люблю и читаю))

Уже неделю Мария обитала в этом странном мире, практически смирившись с мыслью, что там, дома она, похоже, умерла и каким-то образом попала в эту непонятную сказку.

Сказка, надо сказать, была довольно необычной: слишком реалистичной и не слишком приятной. Из условий этой сказки получалось следующее: жила-была некая принцесса Мария, настоящая королевская дочка, которую скоро должны были спихнуть замуж за некоего северного варвара. Замуж принцесса не хотела так сильно, что предприняла довольно нелепую попытку побега, собираясь спрятаться от родителей и жениха в каком-то охотничьем домике.

Разумеется, даже сумев выскользнуть за ворота, ничего толкового сделать принцесса не успела. Попала под первый же ливень и промокла так, что слегла то ли с жестокой простудой, то ли вообще с воспалением легких. С помощью современной средневековой медицины принцесса благополучно померла, а на ее место неведомые силы засунули Марию.

Как бы анекдотично и тривиально это ни звучало, но такова была реальность окружающего мира, и с ней, с этой самой реальностью, придется как-то уживаться. Тем более что и горло болело совершенно по-настоящему, и кашель, сотрясавший хрупкое тело, был весьма убедительным.

Мария уже оставила мысли о том, что это розыгрыш: слишком много участников было задействовано для того, чтобы действо можно было счесть шуткой. И интерьер комнаты, и одежда окружающих, как и их странный язык, чем-то смахивающий на французский, которого Мария не знала. Даже время года и пейзаж за окном убеждали ее в том, что все вокруг самое настоящее, а не чья-то фантазия.

Пусть за это она и получила осторожный выговор от Эмми, но однажды, встав с горшка, Мария не полезла в кровать, а торопливо прошла к узкому окну: залитый солнцем сад лучше всяких других доводов убедил её, что этот мир другой. Здесь царила поздняя весна, ну или же самое начало лета. И почти ни одно из растений в саду опознать Мария не сумела. Многие деревья и кусты отцветали, но она даже не смогла понять: плодовые это растения или декоративные.

Пока спасало то, что прибывший в первый день попадания по требованию госпожи Мерон лекарь Фертон категорически запретил Марии разговаривать, почему-то больше всего опасаясь не только возвращения жара и болезни, но и некоего «огрубления голоса». Что это за «огрубление» такое, Мария даже представить себе не могла. Зато изо всех сил пользовалась своим положением: старательно слушала все разговоры, возникающие в комнате, запоминала имена присутствующих и пыталась хоть немного понять, как жить дальше.

“Поклоны у них почти стандартные, но вот эта странная привычка прикладывать руку ладонью к сердцу скорее похожа на какой-то восточный обычай… Прически несколько вычурные, но не полностью из своих волос: они вкалывают кучу искусственных локонов с завитыми прядями. Платья дворянки шнуруют сзади, прислуга – спереди. Впрочем, и в моем мире так же было. Но вот эти странные воротники-пелерины… Что-то я даже не могу вспомнить, где у нас такое носили.”.

За ней ухаживали: в комнате постоянно присутствовала горничная, та самая Эмми, ее личная служанка. Платье у нее, кстати, было зашнуровано сзади, как у дворянки, но остальные дамы явно не считали горничную ровней себе. Кроме Эмми, в комнате днем почти постоянно толклись другие люди. Например, здесь же жила сестра Марии принцесса Лютеция со своей собственной горничной Линдой. Рядом с Лютецией всегда находилась главная гувернантка – госпожа Мерон. А также присутствовали довольно скучные пожилые тетки, которые назывались фрейлинами. Все они постоянно следовали за Лютецией, и Мария не понимала даже, есть ли у нее собственные фрейлины, или младшим принцессам такой роскоши не положено?

Рано утром приходил и читал молитву пухленький священник отец Феофаст. Днем появлялись учительницы и читали лекции скучающей Лютеции. А еще сестра Марии обедать уходила куда-то в недра дворца, но неизменно завтракала и ужинала в общей комнате.

Раз в день, после завтрака больную дочь навещала королева-мать: высокая статная женщина в роскошном тяжелом платье, затканном иногда золотом, иногда серебром, возражать которой никто не осмеливался. Только принцесса Лютеция умела слегка поныть. Так, чтобы королева смягчилась и то отменяла урок для дочери, то просто существенно сокращала его время.

Слуги и фрейлины же при виде хозяйки боялись сделать лишнее движение. Королеву-мать сопровождала собственная свита из восьми дам, одетых роскошно, но со строгими, даже скучными лицами. Ни одна из них ни разу не подала голоса, но каждая из них одобрительно кивала, соглашаясь с правительницей:

– Мадам Велерс, арифметика будущей королеве не так и нужна. Пусть лучше принцесса подольше погуляет: здоровый цвет лица важнее, – голос у королевы был резкий и не слишком приятный.

В комнату часто приходили лакеи и другие служанки, одетые попроще, чем горничные принцесс. Эти женщины не ухаживали за королевскими дочками, но занимались уборкой, чисткой и растопкой каминов и прочими бытовыми делами. Правда, все такие действия совершались или рано утром, когда Лютеция уходила куда-то на молитву, или в обед, когда исчезали вообще все, кроме бессменной Эмми.

Ночью становилось немного свободнее, и большая часть этой суеты заканчивалась. Тушили свечи. Госпожа Мерон откланивалась и желала принцессам доброй ночи. Затем Линда с еще одной девушкой помогали Лютеции раздеться. И та со словами: «Эй, ноги подбери, корова неуклюжая!» перебиралась через все еще лежащую Марию и, забрав себе пять подушек из шести, устраивалась на ночлег у стенки. Тремя подушками принцесса Лютеция брезгливо отгораживалась от больной сестры.

Как ни странно, королевский двор жил в определенном, четко выверенном ритме. За эти дни Мария научилась просыпаться одновременно со словами одной из горничных: «Доброе утро, ваши высочества.».

А вот уснуть вечером было гораздо сложнее: Марию мучил страх разоблачения. Она понимала, что лекарь мэтр Фертон вскоре разрешит ей разговаривать. И ей придется это делать, хочет она того или нет. Придется отвечать на вопросы, отдавать приказы и учиться вместе с Лютецией, которую она, младшая принцесса Мария, довольно сильно раздражала непонятно чем.

Впрочем, у Марии сложилось такое ощущение, что ее предшественницей пренебрегали вообще все, кроме горничной. Даже королева-мать ограничивалась стандартным приветствием и разговаривала о здоровье принцессы с госпожой Мерон, не пробуя узнать что-то у собственной дочери. Да и обслуга относилась к больной со спокойным вежливым равнодушием. Король-отец вообще не навестил заболевшую дочь ни разу. Впрочем, как и наследный принц.

«Конечно, королева знает, что лекарь запретил мне разговаривать, но ведь она мать! И ни разу не сделала попытки хотя бы потрогать лоб дочери. Похоже, ей на эту самую Марию наплевать. В смысле, на меня наплевать.».

Из разговоров и сплетен в комнате Мария уже знала, что в королевской семье четверо детей. Что существует какая-то принцесса Росинда, недавно выданная замуж и уехавшая в другую страну. Вторым по старшинству шел принц Эгберт, наследник престола и любимчик отца и матери. Затем принцесса Лютеция, которая для короля была «его любимой малышкой». И последней, самой младшей в семье была она сама, Мария. Принцесса, к которой царственные предки относились с полнейшим равнодушием.

Откуда и почему возникли столь неровные отношения в королевской семье, Мария не знала, но ощущала это равнодушие очень отчетливо. Единственным человеком во всем замке, который искренне беспокоился о ней, была горничная.

Эмми умывала принцессу и ставила ширму, когда Марии требовалось сходить на горшок. Приносила еду в кровать, сама кормила больную и подавала питье. Она ночевала тут же, у дверей комнаты, на выкатной кровати, рядом с горничной принцессы Лютеции, и ночью просыпалась от малейшего шороха, чтобы проверить свою госпожу. Не фрейлины или учителя, не госпожа Мерон, а именно Эмми сидела на низенькой табуреточке у изголовья кровати и кормила больную с ложечки, а потом развлекала Марию беседой. Когда она отдыхала – было совершенно непонятно.

Именно с ней, с этой добродушной служанкой, Мария впервые рискнула заговорить шепотом и успела понять, что беседует на местном языке так же легко, как дома говорила на русском. Хотя Эмми каждый раз охала и говорила: «Тише, ваше высочество, тише! Лекарь вам разговаривать не велел!», но многословно и подробно на все вопросы отвечала, иногда увлекаясь и уводя нить повествования в сторону.

Впрочем, Мария не возражала против таких ответвлений беседы: они давали ей все больше и больше представлений об окружающем мире. Тем более что день ото дня кашель становился все тише и тише.

Наконец этот день настал: лекарь мэтр Фертон, посмотрев горло Марии, важно пощупал пульс и торжественно объявил, что их высочеству дозволяется разговаривать утром и немного вечером.

– Не перетруждайтесь, принцесса! И вам все еще нельзя вставать! Но благодаря моему искусству вы вскоре поправитесь окончательно! Сегодня днем вам принесут новый укрепляющий декокт, он полностью восстановит ваши силы, ваше высочество! – лекарь говорил громко, как бы немного в сторону, чтобы его слышали все, находящиеся в комнате люди. Этакая рекламная акция, на которую никто из присутствующих не обратил внимания. Он поклонился, сохраняя важный вид, затем отвесил еще один поклон в сторону принцессы Лютеции, которая не удостоила мэтра даже ответным кивком, и удалился, пообещав лично доложить королеве о состоянии здоровья Марии.

Надо сказать, никто в комнате к этой новости особого интереса не проявил, кроме заулыбавшейся Эмми. Её, похоже, слова лекаря сильно обрадовали. Дождавшись, пока принцесса Лютеция займется завтраком, служанка водрузила перед больной прямо поверх одеяла низкий деревянный столик на коротеньких толстых ножках, украшенный вычурной резьбой и, поднимая серебряную куполообразную крышку с большого блюда, тихонько шепнула:

-- Ну вот, ваше высочество, теперь и говорить можете, и спрашивать что угодно. Но сперва нужно хорошо покушать!

Однако именно теперь на Марию напал страх ляпнуть что-нибудь не то, и она просто согласно кивнула, не желая возражать. Тем более, что горло действительно почти перестало болеть. Да и кашель возникал совсем редко. Скоро ей уже позволят вставать и придется общаться с людьми -- это изрядно пугало девушку.

Как каждый выздоравливающий человек, принцесса имела прекрасный аппетит. Сегодняшний завтрак сильно отличался от всех предыдущих в лучшую сторону: вокруг огромной отбивной, занимавшей большую часть тарелки, лежал тонкими лепестками нарезанный огурец. Совсем немного, буквально шесть тонюсеньких ломтиков, как будто повар экономил его.

-- Это сегодня из теплицы садовник принес. В огородах-то еще до огурцов недели три, а то и четыре. А вам вон какое лакомство досталось! – Эмми так умильно смотрела на беззащитный овощ, что Мария с трудом подавила желание предложить ей съесть этот “восхитительный” деликатес. Сама Мария к огурцам была вполне равнодушна, предпочитая помидоры. Благо, что вовремя сообразила одернуть себя, поняв, какой шок произведет такое «благодеяние» и на горничную, и на окружающих.

Самым неприятным в трапезах было то, что вместо компота, сока или хотя бы просто чая пить предлагали достаточно тяжелое пиво, которое Мария терпеть не могла, или розовое вино.

Кроме крупного куска мяса и капельки огурцов, на завтрак полагались две половинки вареного яйца, фаршированных каким-то сложным месивом, жаренная в меду перепелка, начиненная чем-то вроде хлебных крошек, нарезанный тоненькими ломтиками сладковатый белый хлеб и десерт в изящной серебряной вазочке. На десерт сегодня было что-то вроде заварного крема, украшенного свежими ягодами клубники.

До этого шевелиться Марии почти не позволяли, и Эмми кормила ее с ложечки бульоном с сухариками или какой-нибудь жидкой кашей. Теперь же на столике перед принцессой были выложены нормальные приборы. И если несколько разных вилок и столовых ножей ее не пугали, то придумать, для чего нужны элегантные серебряные щипчики, Мария так и не сумела. На счастье, в этот раз она именно сидела, а не полулежала на подушках, и потому смогла рассмотреть, что принцесса Лютеция берет этими щипчиками хлеб и держит ломтик только ими, не пачкая руки.

«Кошмар! Наверняка существуют еще десятки правил застольного этикета, да и не только застольного, о которых я понятия не имею. Как только мне разрешат вставать, я обязательно тут же попадусь на том, что нарушаю некие незыблемые традиции. Как же хорошо и удобно этим попаданкам в книгах, которые просто очнулись в новом молодом теле и думать не думают о тысячах мелочей…».

Ела Мария очень медленно, внимательно посматривая в сторону стола, где со скучающим лицом завтракала Лютеция. Внимательно отмечая про себя детали: щипчики -- для хлеба, узкая трехзубая вилка -- для яиц, птицу принято разделывать с помощью ножа, а вот отбивную принцесса довольно ловко "рвала" на небольшие кусочки двумя одинаковыми вилками. Все фрейлины, включая госпожу Мерон, стояли полукругом за спинкой кресла принцессы и терпеливо ждали, пока их высочество завершит трапезу. Только после этого им дозволялось присесть и доесть то, что осталось на столе.

Надо сказать, что стол Лютеции был накрыт гораздо более обильно: кроме всего того, что стояло перед Марией, на стол Лютеции добавили блюдо с фаршированными цыплятами, блюдо с крошечными рулетиками, непонятной плотной едой сероватого цвета с вкраплениями желтого, порезаной не слишком крупными кубуками, большой мясной пирог, прекрасно подрумяненный и украшенный чем-то темным и круглым, похожим на крупные сизые ягоды, и трехъярусную вазу с несколькими сортами печенья и бисквитов.

Принцесса ела без особого аппетита, с этакой брезгливой гримаской на личике, хотя и перепробовала почти все блюда. Долго выбирала перепелку, на которых одна из фрейлин указывала длинной двузубой вилкой и капризно повторяла:

-- Нет, не эту… Эта слишком бледная. Я хочу более зажаристую. А на этой, мадам Полин, слишком много перца…

Впрочем, трапезничала девица довольно изящно, не забывая аккуратно промокать губы белоснежной кружевной салфеткой. Похоже, фрейлины были очень голодны, и поскольку стояли за спиной принцессы, их эмоции легко считывались: жажда, досада и нетерпение. Однако юную девицу не волновало то, что кто-то в комнате может быть голоден . Она-то никуда не торопилась.

Наконец принцесса бросила салфетку рядом с тарелкой и, отвернувшись ото всех, ушла к крошечному столику, накрытому для нее одной прямо у окна. Марии было не слишком хорошо видно, какие именно блюда дожидаются Лютецию там, но издалека это самое что-то было похоже на корзиночки со взбитыми сливками. Там принцесса и проскучала некоторое время, лениво ковыряя ложечкой с длинным черенком белоснежную массу и дожидаясь, пока фрейлины поедят.

Эмми забрала столик-поднос у Марии, передала его стоящему у дверей лакею и вопросительно глянула на принцессу:

-- Ваше высочество, заниматься вам лекарь пока не дозволил, но сказал, что вы можете читать. Принести вам книгу?

Любопытство давно точило Марию, и она, постаравшись произнести фразу как можно более равнодушно, тихонько сказала:

-- Принеси мне лучше зеркало, Эмми.

Этот момент волновал Марию уже давно: она попала в тело здоровой девушки. Ей приходилось вставать при помощи служанки, чтобы сходить на горшок, потому она точно знала, что и руки, и ноги ее прекрасно слушаются. Не было тремора, не было хромоты, не было шрамов на лице, которые хоть и удалили пластические хирурги, но все же неровности кожи на этих местах пальцами были всегда ощутимы. Не было болей в суставах и кривобокости. За одно это можно было полюбить новый мир! Сейчас Мария знала про себя только то, что она очень молода, даже моложе Лютеции, здорова и темноволоса.

Эмми ласково улыбнулась, куда-то отошла на пару минут и вернулась, держа перед собой зеркало в резной позолоченной раме. Довольно большое зеркало, в котором Мария неожиданно увидела… саму себя.

«Господи Боже! Если бы… если бы не эта авария, в семнадцать лет я бы выглядела именно так!». От волнения Мария начала судорожно ощупывать свое лицо. Выдернула шпильки из простенькой прически, которую утром быстро соорудила Эмми, и, тряхнув густой гривой, с удивлением подумала: «Даже волосы совершенно мои! Но если я попала сюда в своем теле… да нет, бред какой-то! Мне сорок пять лет, и я давно не милый ребенок. Или эта девушка – мой какой-то очень далекий предок, или же это просто параллельная вселенная… но это совершенно точно именно я!»!

Эмми с удивлением смотрела на суетливые движения принцессы. Вот она ощупала себя, вот зачем-то выдернула шпильки из волос и разлохматила прическу… А потом ее высочество принцесса Мария замерла, глядя в зеркало, и вдруг робко-робко улыбнулась сама себе.

Утренний ритуал принцесс оказался чрезвычайно сложным. До этого Мария только наблюдала за ним из постели, но сегодня пришлось поучаствовать лично. Во-первых, служанки торопливо расставили ширмы, которые отгораживали Марию не только от сидящих в комнате фрейлин, но даже от одевающейся рядом сестры. Во-вторых, в одежде было столько элементов, что если бы не ловкая Эмми, Мария провозилась бы раза в три дольше.

Вообще, туалет принцессы начался с того, что в крошечном закутке, отгороженном от мира тремя ширмами и больше всего напоминающем примерочную в магазине, Эмми поставила небольшой столик, на который одна из служанок водрузила фарфоровую миску с горячей ароматизированной водой и плавающей в этой воде большой тряпкой. Посторонняя служанка была удалена из «примерочной». Эмми сняла с Марии ночную сорочку и, часто споласкивая тряпку, протерла её тело, начиная с лица и кожи за ушами и заканчивая ступнями и пальцами ног. Мария чуть поеживалась от такого странного умывания. Но поскольку горничная действовала очень уверенно, то сопротивляться принцесса даже не пробовала.

Следующим шагом была простая белая сорочка, накинутая на еще чуть влажную кожу. Сорочка имела рукава до локтя и была длиной до середины бедер. Мягкий тонкий батист прилипал к коже, и Мария едва заметно поморщилась. Однако Эмми тут же среагировала:

-- Ничего, ваше высочество, сейчас высохните.

Потом шли чулки: довольно толстые и совершенно неэластичные, со швом сзади, обильной вышивкой на щиколотке и длиной чуть выше колена. Эти чулки Эмми плотно подвязала лентами над коленями и из концов ленты соорудила довольно пышные банты, которые нелепо торчали по бокам.

Затем на талию служанка привязала тонкий поясок, на котором крепились два совершенно непонятных пустых мешка. Они легли строго по бокам, и их предназначение Мария не сумела понять. Следом на талию же лег плотно набитый чем-то валик в форме удлиненного полумесяца. Этот самый валик заканчивался, едва обхватив бедра. Получалось, что пышность юбке он придаст только сзади и с боков.

Очередной одежкой оказалось некое подобие нижнего платья самого простого фасона. Вот оно уже доходило длиной до середины икр, да и ткань была поплотнее, чем на сорочке, но все равно внешним видом оно больше всего напоминало нижнее белье. Чтобы исправить не парадность одежды, Эмми накинула сверху еще одно платье, которое смотрелось довольно странно: простой крой, шнуровка на спине, но обильно украшен вышивкой и кружевными рюшами широкий подол. Украшен он был только на передней части. В отличие от хлопчатобумажной нижней одежды, это платье уже было из тяжелого плотного шелка и имело насыщенные синий цвет. По бокам одежды были странные разрезы от талии почти до колена, сделанные непонятно для чего.

Все это время за тонкой полотняной ширмой суетились служанки Лютеции, и раздавался ее капризный голос:

-- Осторожнее! Ты сделала мне больно! Нет, подай лиловую юбку! Эту я носила уже третьего дня …

На минуту Эмми вышла из-за ширмы и вернулась вдвоем с помощницей, неся коричневый бархатный туалет. Первой была блуза, которая по весу напоминала старомодный, подбитый ватой тяжелый пиджак. Рукава-фонарики переходила в гладкий прямой рукав длиной до запястья и подвязывались к основе блузы тонкими шелковыми ленточками. Пока Эмми шнуровала это сооружение на спине Марии, вторая служанка ловко завязывала бесчисленные ленточки, крепя рукав к верхней одежде.

Все это время Мария стояла в центре «примерочной» и чувствовала себя куклой: приходилось поднимать и протягивать то ногу, то руку, чтобы служанкам было удобнее. Наконец, все подвязав и закрепив, Эмми накинула последнюю деталь: коричневую бархатную юбку, которая имела спереди разрез от пола до талии и позволяла рассмотреть ту самую нижнюю синюю юбку, расшитую по подолу кружевными воланами, атласными розетками и шелковыми розами. Розы почему-то были зеленого цвета. По коричневому бархату отделка шла другая – витой шелковый шнур складывался в крупные вензеля.

Неловко двигаясь, Мария пыталась привыкнуть к тяжелой и неуклюжей одежде. На верхней юбке обнаружились еще и странные вертикальные боковые прорези, довольно большое по размеру, которые прятались в складках по бокам. И тут девушку осенило: «Те самые мешки… похоже, это просто карманы!». Проверяя свою мысль, она сунула руку в совпавшие на обоих платьях боковые прорези и действительно легко нащупала один из мешков.

«С ума сойти! Судя по размерам этих карманов, туда можно спрятать не только мобильник и связку ключей, но и ту самую серебряную крышку, под которой прячут отбивную.».

Служанки торопливо сложили ширмы и потащили куда-то в угол, пряча их за неприметной дверью. Рядом с Марией стояла надувшая губы Лютеция, с недовольным видом осматривая сестру. Очевидно, осмотр ее удовлетворил, и выражение лица принцессы смягчилось.

На самой Лютеции был очень похожий по конструкции туалет, в сущности, отличающийся только цветом. Нижняя юбка у нее была насыщенного желтого цвета с золотой вышивкой и белыми кружевами, в сочетании с лиловым верхом выглядел наряд очень ярко, притягивая к себе взгляды. Лютеция гордо задрала нос и прошествовал куда-то за угол кровати, скрывшись за плотным пологом. За ней проследовала Лисси с огромным коробом в руках. Мария робко взглянула на Эмми и по какому-то неуловимому движению ее тела догадалась, что следует пойти туда же.

Там, за углом кровати, ранее скрытая от взгляда Марии пологом была вторая половина комнаты. Здесь находилось большое ростовое зеркало в позолоченной раме, возле которого и присела на атласный пуфик принцесса Лютеция. Второго зеркала или пуфика не было, и Мария в некоторой растерянности оглянулась на Эмми. Служанка безмятежно улыбнулась и застыла, держа в руках довольно большую коробку, обтянутую чуть потускневшим и не слишком чистым шелком. Уголки этого ларца были обиты металлическими полосами из ярко начищенной меди.

Ларец принцессы Лютеции, который Лисси водрузила на резной столик с вычурно изогнутыми ножками, был значительно богаче: сочный оранжевый бархат и золоченая резная окантовка. Откинув крышку, служанка достала из коробки расческу и занялась волосами принцессы.

Процесс длился довольно долго, а шкатулка оказалась настоящим кладезем, содержащим в своих недрах бесчисленное множество различных шпилек, расчесок и искусственных локонов с завитками и без. Цвет накладных волос был таким же пепельно-русым, как собственные волосы принцессы. Лютеция перемерила несколько вариантов, ехидно поглядывая в зеркало на терпеливо ждущую своей очереди сестру.

-- Нет! Убери! Мне кажется, они делают мое лицо слишком круглым. Достань те, что принесли от венийского купца. Нет, они тоже не хороши! Подай лучше те, что примеряли первыми…

Наконец прическа принцессы была завершена: волосы собраны в пышный узел почти на макушке. По бокам лица симметрично спускались завитые в спиральку локоны: по пять штук с каждой стороны. На взгляд Марии, эти букли изрядно уродовали симпатичное личико девушки, но свое мнение попаданка оставила при себе.

Теперь две фрейлины стояли перед принцессой, и каждая из них держала в руках большую плоскую шкатулку. По кивку Лютеции дамы открыли шкатулки, и все погрузились в обсуждение подходящих к сегодняшнему наряду драгоценностей. Шкатулки содержали около полутора десятков нитей бус из жемчуга, янтаря, малахита и какого-то розоватого полупрозрачного камня. Там же находились броши, кольца и серьги. Фрейлины наперебой предлагали безделушки, а Лютеция привычно морщила нос и недовольно вертела головой:

-- Нет-нет, Мариция, жемчуг с сапфирами – это так скучно и банально!

По прикидкам Марии, только процесс умывания-одевания каждой из них занял более получаса. Ну и утренняя прическа Лютеции забрала еще столько же.

Следом за сестрой похожий ритуал прошла и сама Мария. Только ее ларец содержал значительно более скромное количество как расчесок, так и накладных локонов. Да и капризничала она во много раз меньше сестры, прислушавшись к словам Эмми:

-- Накладку, как обычно, ваше высочество?

-- Да, Эмми, как всегда.

«Как обычно» оказались два маленьких гребешка, к каждому из которых, крепилось по одному спиралеобразному локону. Эти самые гребешки Эмми ловко воткнула в волосы на висках, и Мария повернулась к фрейлине, которая уже терпеливо стояла с ее шкатулкой драгоценностей.

И фрейлина, и шкатулка были в единственном экземпляре. Да и содержимое «сокровищницы» оказалось гораздо скромнее: две нитки мелкого жемчуга и одна из какого-то зеленоватого камня, три броши с красными, зелеными и желтыми каменьями соответственно, пяток пар сережек, пара перстней с крупными камнями и десяток более скромных колечек. Мария выбрала тонкую длинную нитку розоватого мелкого жемчуга, аккуратные сережки с прозрачными бледно-розовыми камушками и пару колечек: с розовой жемчужиной и с тремя голубыми стекляшками.

В это время прислуга уже накрыла стол, и наконец-то прозвучала фраза:

-- Ваши высочества, пожалуйте завтракать!

За завтраком Мария очень внимательно присматривалась к тому, какими приборами что едят. Отличий от прежнего мира было много, но запомнить их оказалось не так и сложно. Гораздо больше ее пугала мысль о том, что обедать предстоит не здесь, в обществе сестры и фрейлин, а где-то там, в недрах дворца, под пристальными взглядами короля и королевы.

Сегодня в честь воскресенья утренняя молитва проводилась после завтрака, но была общей. Под предводительством госпожи Мерон и в сопровождении всех фрейлин принцессы отправились куда-то по длинным и широким коридорам. В конце концов все оказались в домашней королевской церкви: огромном круглом помещении с великолепными каменными колоннами и куполообразным расписным потолком.

Два роскошных бордовых кресла в переднем ряду пустовали. Во втором ряду стояло такое же бордовое бархатное кресло и два легких полукреслица по краям от него. Лютеция уверенно уселась в одно из них, и Мария заняла второе. Придворные дамы разбились на две неравные стайки. Шестеро из них вместе с госпожой Мерон встали за спиной Лютеции в колонну по два. И четыре женщины таким же образом устроились за спиной Марии.

Сама церковь впечатляла: высоченные витражные окна, сквозь которые лился теплый солнечный свет, превращали каменное пространство во что-то фантастически прекрасное и сказочное. В дверях послышались раскаты хохота, какой-то непонятный шум и ввалилась целая толпа молодых людей. В кресло между принцессами шлепнулся молодой, достаточно смазливый шатен в роскошном одеянии, расшитом золотом и бесчисленными каменьями. За его спиной в колонну по три встали двенадцать молодых мужчин.

Стало понятно, что это наследный принц. Он с каким-то молчаливым удивлением покосился на Марию и несколько небрежно обратился к Лютеции:

-- Сегодня мы проводим турнир в серсо. Можешь прийти поболеть за меня.

-- О, Эгберт! Благодарю тебя за приглашение! Ты знаешь, как я обожаю болеть за тебя! Всегда желаю тебе победы, брат мой! – никакой капризности в голосе Лютеции как не бывало. Невзирая на то, что брат даже не поздоровался, она просто лучилась от счастья.

Церковь постепенно заполнялась. Подтягивались все новые и новые придворные, которые становились вдоль стен, тщательно сохраняя расстояние до кресел. Наконец в дверях кто-то прокричал: «Их королевские величества шествуют к утренней молитве!»!

Придворные склонились в низком поклоне. Принц нехотя встал с кресла, а Мария в точности повторила движения сестры: поднялась и, слегка согнувшись в поясе, смотрела строго в пол.

Рядом с креслами кто-то остановился и мягкий женский голос, в котором с трудом узнавалась властная королева-мать, проговорил:

-- Доброе утро, Эгберт. Доброе утро, принцессы.

-- Я рад, что ты не опоздал на молитву, мальчик мой, – басовитый мужской голос явно принадлежал королю. – Садитесь уже, дети.

Царственная пара уселась в свои кресла. Шелестящие шелком и бархатом придворные из их свиты расположились полукольцом, охватывая и кресла. И тех фрейлин, что стояли за принцессами, и тех молодых шутников, что выстроились за креслом принца. Буквально через минуту вышел священник в негнущейся от золота парчовой рясе и заговорил…

Это была другая молитва, не та, что Мария успела заучить с отцом Феофастом. В этой благословение призывалось на голову царствующей семьи, и звучала она гораздо пафоснее. Мария старалась запомнить все, что только возможно: когда нужно осенять себя знаком креста, в какие минуты можно прикрыть глаза, как бы погружаясь в беседу с богом. Сквозь полуприкрытые ресницы даже было удобнее наблюдать за окружающими.

К радости попаданки, король с королевой первыми покинули церковь, и потому ей не пришлось как-то контактировать с ними. Лютеция, под бдительным взглядом госпожи Мерон, выйдя из церкви, задержалась рядом с братом, ласково улыбаясь наследнику и принимая почтительные поклоны от его свиты. Мария растерялась: никто не обращал на нее внимания. А куда идти, она просто не помнила. Случайно выручила ее одна из фрейлин, которые сейчас переминались за ее спиной. Даму звали мадам Адель Бетрикс.

-- Ваше высочество, вы изволите вернуться в покои или предпочтете погулять?

-- Погулять, – не колеблясь, выбрала Мария. Ей очень хотелось посмотреть, что там снаружи.

Мадам Адель отошла к принцессе Лютеции и что-то тихонько сказала стоящей за ее спиной госпоже Мерон. Гувернантка кивнула, очевидно, позволяя прогулку. И госпожа Адель встала рядом с принцессой, отдав приказ:

-- Мадам Констанс, будьте любезны, зайдите в покои ее высочества за Эмми.

Имена всех фрейлин Мария уже запомнила, но не слишком понимала, по какому принципу они присоединяются – к Лютеции или к ней: женщины все время менялись местами. Мадам же Адель в это время неторопливо шла куда-то по бесконечным залам и коридорам и пыталась вовлечь принцессу в дружескую беседу:

-- Сегодня с утра, ваше высочество, погода была дивно хороша. Надеюсь, нам повезет на прогулке. Скажите, куда бы вы хотели пойти?

Поскольку растерянная Мария испуганно молчала, не представляя, что ответить, мадам Адель начала перечислять:

-- Мы можем сходить и полюбоваться цветением розовой вишни. Можем посидеть у фонтана с рыбками или сходить в спортивный павильон. Правда, вы не удостоились приглашения… – с сомнением в голосе добавила фрейлина.

-- Пусть будет фонтан с рыбками, – тихо согласилась Мария.

Всю дорогу до выхода она пыталась понять, почему так сильно отличается дворец, внутри которого они шли сейчас, от той комнаты, где она жила с сестрой. Здесь, внутри, везде были огромные французские окна в пол, часто украшенные в верхней части витражными вставками. Фантастической красоты паркетные полы, сложные мозаичные рисунки в коридорах и широченные богатые ковровые дорожки на ступеньках. От фресок, позолоченных декоративных элементов и сверкающих под высокими купольными потолками люстр просто рябило в глазах.

Некоторые двери охраняли застывшие, как статуи, военные в алых с золотом мундирах и белоснежных лосинах. Но они совершенно терялись на фоне гигантских размеров комнат. Стоящие в углах жирандоли и бесчисленные настенные бра на три рожка были увенчаны толстыми и абсолютно новыми восковыми свечами.

«У нас в комнате, конечно, не курная изба, но самые обычные каменные стены и простецкий деревянные пол, пусть и покрытый лаком. Очень узкие окна в толстых-толстых стенах. Кажется, такие окна назывались бойницами. Странно, что парадные покои и все эти бальные залы обставлены с такой фантастической роскошью, а наши внутренние комнаты довольно скромны.».

К огромному облегчению Марии, как только процессия вышла на улицу, их догнали мадам Констанс и Эмми, нагруженная несколькими шалями, какой-то тканевой пелеринкой в левой руке и в правой несущая большой кружевной зонт.

На улице этот самый зонт у Эмми забрала госпожа Констанс и, пристроившись за спиной Марии, приноровилась идти с принцессой шаг в шаг.

Прогулка, надо сказать, вышла так себе. Разговаривать Мария опасалась и старалась отвечать максимально односложно. Она успела рассмотреть множество местных растений, и мысль о том, что это все-таки не родная Земля, утвердилась в ней окончательною. Даже пресловутые розовые вишни, которых была целая аллея, не напоминали обычные деревья. Цветы нежного розоватого оттенка были собраны в мягкие грозди и скорее были похожи на кисти молодой глицинии.

С погодой и в самом деле повезло: мягкое солнышко не жгло слишком сильно, а легкий ветерок позволял дышать сравнительно свободно. В целом же в той одежде, которую на нее навьючили, было достаточно жарко. Всю дорогу госпожа Констанс бдительно следила, чтобы кожи принцессы не коснулся ни один луч солнца.

Королевский дворец и снаружи был прекрасен: облицован розоватым мрамором до второго этажа и разве что немного излишне украшен застывшими в нишах разнообразными статуями. Однако слева и сбоку от дворца виднелись три огромные башни из простого серого камня, которые, казалось, подчеркивали хрупкую красоту вольно раскинувшегося королевского дома. С правой стороны башня была одна и гораздо более приземистая. Возможно, что-то скрывалось за дворцом полностью.

“Похоже, когда-то с этих башен начался королевский род. Странно, что новый дом семья строила прямо тут же, не выбрав другого места. Людовик, помнится, свой Версаль вообще из столицы вынес. Это потом он уже оказался в пригороде Парижа. Ну хоть понятно, почему такая разница в обстановке. Непонятно другое: неужели для собственных детей не нашлось места в роскошных покоях? Марию, мою предшественницу, не слишком любят в семье. Но Лютеция-то, кажется, лаской не обижена? Странно и непонятно…”

Немного посидев у фонтана и поглазев на грустных пучеглазых оранжевых рыбин, принцесса пожелала вернуться к себе. Там она, воспользовавшись отсутствием сестры, отправила погрустневших фрейлин заниматься вышивкой и почти силком усадила рядом с собой перепуганную Эмми.

-- Эмми, расскажи, как ты попала во дворец?

-- О, ваше высочество! Вы же сами выбрали меня… Неужели вы не помните? – неуверенно спросила горничная.

-- Прекрасно помню. Но до того, как я тебя увидела, ты же где-то и как-то жила? Расскажи, – это прозвучало достаточно требовательно, и растерянная служанка сдалась.

Эмми, при рождении нареченная Эмилией де Лузиньи, родилась в старинной обедневшей дворянской семье. Настолько нищей, что мать была вынуждена поступить гувернанткой в графский дом. И всех её детей воспитывала престарелая бабушка Шарлотта.

-- Гранд-маман Шарлотта была очень строга. Знаете же этих дам старой закваски? Она считала, что женщина должна уметь все по хозяйству. Я и сестры сами топили камин, ходили на рынок, готовили, штопали и убирали. Потом семье немножко повезло, и старшую Сюзетту удалось выдать замуж. Муж ее был не из богатых, но, по крайней мере, из благородных. Для средней сестры Гильемины каким-то чудом удалось собрать приданое. Гранд-маман любила ее больше других и пожертвовала старинные дорогие серьги. Их продали, и у сестры было скромное, но приличное приданое.

-- А ваш отец, Эмми? Где он был все это время?

Горничная вяло отмахнулась рукой и, потупившись, сказала:

-- Отец… он редко появлялся в доме. Он, знаете ли, ваше высочество, был этакий весельчак и балагур. Любил пиры и хорошее вино, вкусно покушать и всякие азартные игры.

Когда почтенного отца семейства принесли с одной из гулянок с пробитой головой, гранд-маман Шарлотта не выдержала шока от потери любимого сына, и хоронить пришлось двоих. Крошечный дом на окраине столицы, где до этого обитала семья, ушел с молотка. И мать, госпожа де Лузиньи, обратилась к графине, чьих детей воспитывала, со слезной просьбой. Как раз тогда и подыскивали личных горничных для принцесс: предыдущие умерли во время эпидемии.

-- Вы же помните, ваше высочество, как пять лет назад опустела столица, – Эмми перекрестилась и тихо закончила: – Вот так я и попала к вам.

Несколько мгновений Мария размышляла, но ничего лучше не придумала, чем сослаться на извечную «проблему попаданок»:

-- Эмми, в этот раз я очень тяжело болела…

-- Да-да, ваше высочество! Доктор опасался за вашу жизнь. Да и я, признаться, страху натерпелась, – Эмми снова перекрестилась и мягко добавила: – Но Бог милостив, и вы совсем поправились!

-- Да, Эмми, я совсем поправилась, но почему-то теперь не помню многих вещей.

-- Совсем-совсем не помните? – чуть испуганно спросила горничная.

-- Не волнуйся так, Эмми, – улыбнулась Мария. – Кое-что, разумеется, помню. Но вот, например, во дворце ориентируюсь совсем плохо.

-- О, ваше высочество, это не страшно. Просто прикажите мне всюду сопровождать вас, и я буду рада услужить.

На большее откровение пока что Мария не решилась. Но даже эта договоренность весьма грела ей душу. И чтобы подбодрить единственного человека в окружении, кому было не наплевать на нее, она спросила:

-- Скажи, Эмми, а если я решу перевести тебя из горничных во фрейлины. Я смогу это сделать?

-- Бог с вами, ваше высочество, - горничная от испуга аж снова перекрестилась. – Это вам придется обращаться к самой королеве. Да и одну из ваших фрейлин придется удалять от двора, место освобождать. Вы представляете, какой это будет ужас?! Да и потом, – уже чуть успокоившись, добавила она, – мне никогда не простят того, что я была просто служанкой.

Они обе замолчали, думая каждый о своем. Эмми, заметив, как сильно расстроена Мария, робко коснулась кончиками пальцев руки принцессы и тихонько сказала:

-- Не волнуйтесь так, ваше высочество. Если вы прикажете, я всегда буду рядом с вами.

– Я хотела бы, чтобы ты все время находилась рядом.

***

Первый семейный обед запомнился Марии навсегда. И, пожалуй, иногда будет сниться в страшных снах.

В довольно роскошной зале, которую называли Бирюзовой столовой, за довольно длинным овальным столом в торцах сидели отец и мать. Детям приборы поставили с одной стороны, заняв всего три места, хотя там свободно могли усесться шесть человек. И еще столько же можно было разместить с другой стороны овала. Однако больше никто не удостоился приглашения. Придворные толпились огромным кольцом, рассматривая королевскую семью и тихо-тихо шушукаясь.

Вряд ли обсуждали именно семейный обед. Скорее всего, на такие сцены люди насмотрелись ежедневно и ничего интересного в них не видели. Но Мария чувствовала дикое напряжение и от незнакомой обстановки, и от страха сделать что-либо не так. Ей казалось, что говорят и сплетничают только о ней. Между тем обед был обыкновенной рутиной, привычной и ежедневной для всех остальных.

Стол был богато сервирован нежнейшим расписным фарфором, тонким стеклом и золочеными столовыми приборами. Так же точно золотом отблескивали края тарелок и блюд, ручки супниц и салатников, высокие ножки ваз с фруктами и цветами и что-то еще невыносимо роскошное, вычурно драгоценное и величественно-парадное. Эта излишняя пышность и помпезность сливались в какую-то пеструю мозаику и не давали возможности рассмотреть отдельные детали.

Лакеи скользили по паркету совершенно бесшумно, по очереди склоняясь к участникам трапезы.

Мария пробовала новые блюда медленно, отказываясь от большей части просто потому, что желала свести к минимуму риск этикетной ошибки. Даже если бы сразу после обеда ее спросили, что она ела, ответить бы принцесса точно не смогла: вся еда ей казалась совершенно безвкусной и опасной.

Слегка успокоилась она только к середине трапезы, начав прислушиваться к беседе, которую через стол вели король и королева. Тут она, кстати, смогла первый раз рассмотреть «отца».

Несколько нездоровое, обрюзгшее, желтоватое и отечное лицо. Оплывшая фигура и ссутуленные плечи. Руки, которые с легкостью перебирали столовые приборы, поражали белизной и обилием перстней. Королевский камзол лазоревого цвета подчеркивал болезненный оттенок лица и затмевал собственной роскошью не слишком представительного мужчину.

«Похоже, если они встанут рядом, королева-мать окажется сантиметров на десять выше мужа. Разговор они ведут достаточно спокойно, но главной в этой беседе кажется именно королева. Ее муж, похоже, ждет от жены одобрения каждому своему высказыванию.».

Хорошо было уже то, что с принцессами никто не разговаривал вообще. Родители беседовали только между собой, иногда с любовью обращаясь к сыну.

Чуть освоившись, Мария осмелилась поднять глаза на так называемого брата и заметила, что молодой человек ест с аппетитом, не слишком внимательно прислушиваясь к застольной беседе. Да и от самой Марии часть смысла этих переговоров ускользала.

-- …остров Туридюр покрыт хорошим густым лесом. Да и потом, дорогая, случись нам воевать с Нисландией…

-- Зачем бы, ваше величество, нам понадобилось воевать с этими дикарями? – лицо королевы было совершенно спокойно, но в голосе прозвучала некая нотка нетерпения.

Марии показалось, что эта тема для разговора возникала уже в королевской семье столько раз, что королева-мать недовольна очередным повтором. Тут ее очень кстати, вызвав улыбку на материнском лице, подержал наследник престола:

-- Отец, мне кажется, что мама права. Я тоже не могу себе представить, что нам может понадобиться на нищих и пустых землях. Разве что меха у них неплохие, да вот еще и воюют они недурственно. Все же среди прочих наемников нисландцы славятся верностью слову.

-- Но если мы отдадим им остров, у них появится своя древесина. Брюно говорил, что там прекрасные запасы леса, — возразил король.

-- Ваше величество, ваш Брюно никак не может забыть родственников-купцов по материнской линии. Как будто на наших собственных землях не хватает дерева! Брюно даже не хочет понимать, что перевозка с острова Туридюр сделает эту древесину дороже королевских драгоценностей, – королева с чуть скучающим видом повторяла всем известные истины.

Некоторое время все ели молча, лакеи разнесли десерт, от которого Мария испуганно отказалась.

Уже когда король-отец небрежно бросил салфетку рядом с тарелкой, показывая, что он завершил трапезу, принц негромко добавил:

-- Нам все равно по договору придется передать им этот остров. Слишком много свидетелей того, что их войска воевали на нашей стороне.

-- Все правильно, мой мальчик. Королевское слово свято, – подтвердила мать. – Но и разбрасываться такими богатствами просто так не следует. Потому этот остров будет частью приданого одной из принцесс.

Король встал, вслед за ним немедленно поднялись все обедавшие. Шеренга придворных слегка заколыхалась, делясь на группы и собираясь сопровождать каждого из членов семьи. Сбивая четко выверенный порядок этого самого деления, к королеве подошла принцесса Лютеция и, умоляюще сложив руки на груди, сказала:

-- Матушка, помните, вы обещали, что в Нисландию я не поеду!

Королева мягко улыбнулась, погладила взволнованную дочь по плечу кончиками пальцев и ответила:

-- Не поедешь, дитя мое. Ты слишком хрупкая, чтобы выжить рядом с этими дикарями.

Лютеция согласно закивала, делая вид, что утирает набежавшую слезу, и нарочито тонким, почти детским голоском добавила:

-- Я помню их послов, матушка… эти ужасные звериные шкуры, эти жуткие сапоги и их отвратительные прически! У них нет ни капли красоты и утонченности, к которым я привыкла дома.

Этот разговор слышали не только члены семьи, но и все придворные. Король в беседу вмешиваться не стал и, пройдя между рядом склоненных спин, исчез где-то в глубине дворца. Дофин стоял в окружении придворных, которые сочувственно поглядывали на Лютецию и беседующую с ней королеву-мать. А Мария, за спиной которой жалкой кучкой теснились три фрейлины, все еще не понимала, можно ли ей уже покинуть Бирюзовую столовую или же требуется дождаться отбытия королевы.

«В любом приличном дворце непременно должна быть библиотека. Мне обязательно нужно попасть туда и разобраться хотя бы в местных географических названиях. И этот странный разговор за столом… что значит: одна из принцесс? Если это не Лютеция, то значит, это я? Получается, Марию, то есть меня, собираются отдать замуж. И не в условно европейское государство, где я хоть примерно понимаю, как и к чему нужно относиться, а к каким-то дикарям…».

Королева покинула Бирюзовую столовую, и Мария, отправляясь в свои апартаменты, размышляла по пути: «мне кажется, или книжные попаданки устраивались в жизни как-то легче и удобнее? Не слишком ли много всего пытаются навалить на меня? Хотя… в любом случае, пока я не могу изменить совсем ничего. Так что первая моя цель – не просто местная география, а все знания, которые найдутся об этих самых нисландцах. Если принц говорил про меха, то получается, что это какая-то северная страна? И если у них там нет древесины, то как они выживают? Сидят в холодных пещерах или что?..».