Мать его ребенка

Дорогие мои читатели! Приветствую вас в своей новинке. Обещаю: будет эмоционально и горячо. Буду безмерно благодарна за вашу поддержку!

***

Глава 1

Я несколько раз ущипнула себя за руку, в отчаянии пытаясь понять, насколько реально все происходящее. Неужели это не сон, не наваждение? Неужели он действительно произнес эти слова вслух, разрушив в одночасье все, что мы строили годами?

Муж, видимо заметив мои странные действия, нахмурившись, спросил:

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь проснуться, – выпалила я, продолжая сдавливать кожу до острой рези, до кровавых следов, до красноты, надеясь, что физическая боль пересилит душевную. – Потому что этого не может быть на самом деле! Не должно быть…

– Вика, прошу, только без истерик, – произнес Максим, делая какой-то непонятный, небрежный жест рукой, нацеленный, по всей видимости, на то, чтобы меня успокоить. – И потом, тебе нельзя нервничать, подумай о ребенке!

– О ребенке? – усмехнулась я сквозь слезы, нервно закусив губу до крови, и в следующую секунду почувствовала солоноватый вкус на языке. – Вспомнил о нем сейчас, значит? Почему не вспомнил, прежде чем решил мне изменить?! Прежде чем предать меня, разрушить нашу семью, нашу жизнь, наше будущее?!

– Я прошу тебя, не драматизируй, – отрезал Максим, и его холодный, бесчувственный тон ударил меня наотмашь. – Мы взрослые люди, и можем решить все цивилизованно, без лишних эмоций и криков.

– Цивилизованно? – поперхнувшись, прошипела я, чувствуя, как внутри меня разгорается пожар негодования и отчаяния, прожигающий насквозь. – Значит, цивилизованно – это бросать беременную жену ради другой?!

Я инстинктивно схватилась за живот, пытаясь защитить нашего малыша от этой грязной правды, от этого кошмара, в который превратилась моя жизнь в одно мгновение, по щелчку его пальцев.

– Я не понимаю… Как ты мог? Когда? С кем?! – вопросы, словно осколки разбитого стекла, вылетали из меня, разрывая на части и калеча на каждом слове. – Пока я ждала тебя дома, и готовилась к рождению нашей дочери, ты развлекался на стороне?

– Вика… – вздохнул он, словно я причиняла ему неудобство своими глупыми вопросами, и отвел глаза, избегая моего испепеляющего взгляда. – Это началось… еще до беременности.

Я замерла. Время остановилось, а в ушах зазвенело, будто меня оглушили громким звуком. До беременности? До того момента, как мы узнали о ребенке? Пока я благодарила Бога за наше чудо, он был с другой? Нет… Это… это невозможно... Этого просто не может быть!

– Что… что ты такое говоришь? Как… как это возможно? Я бы обязательно заметила… Я бы почувствовала…

– Я хотел рассказать тебе раньше… – муж наконец поднял глаза, но в них плескалось не раскаяние, которого я так отчаянно ждала, а лишь какое-то жалкое, лицемерное подобие сожаления. – В тот день… когда ты сообщила мне, что беременна. И я уже не смог. Побоялся, что это навредит ребенку.

– Навредит ребенку?! – я закричала во все горло, и в груди словно оборвалась последняя тонкая нить, связывавшая нас. – А сейчас, сейчас ты думаешь, ему это не навредит?! Ты бросаешь нас! Лишаешь полноценной семьи! Ты вообще понимаешь, что натворил?! Осознаешь, какую боль причиняешь мне?! Или ты настолько погряз в своем эгоизме, что тебе наплевать на все и на всех, кроме себя самого?!

Слезы хлынули потоком, обжигая щеки, застилая глаза пеленой отчаяния. Я чувствовала, как мир вокруг начинает расплываться, теряя четкие очертания, словно я погружалась в зыбучие пески. Это какой-то жуткий сон! Бред! Этого просто не может быть! Максим, мой Максим, человек, которого я любила больше жизни, не мог так жестоко, так подло со мной поступить. Ведь мы же любим друг друга… Или я все это время жила в иллюзии, обманывая себя, принимая желаемое за действительное?

– Значит, ты жил со мной все это время… делил постель… и тайно встречался с ней? – прошептала я одними губами, словно звук моего голоса мог разрушить ту хрупкую надежду, что еще теплилась внутри. Я тщетно пыталась осмыслить услышанное, найти хоть какой-то здравый смысл, хоть малейшее оправдание этому безумию, но разум отказывался принимать правду, застряв в петле отрицания. – Ты притворялся? Играл роль заботливого мужа?! А я… я верила каждому твоему слову… О Господи, как же я была слепа!

Максим молча застыл. В его молчании сквозило признание вины, но этого было недостаточно. Это не исцеляло мои раны, не возвращало мне веру и ничего не объясняло. А мне нужна была правда, горькая, жестокая, но правда. И, собрав остатки мужества в кулак, словно готовясь к последнему бою, я посмотрела ему прямо в глаза:

– Почему сейчас… Почему ты признался именно сейчас? Что вдруг изменилось?

– Я планировал дождаться родов, – его голос был убийственно спокойным. – Я пытался… правда. Но я больше не могу, прости. Это все стало невыносимо сложным, – закончил он, и эти слова прозвучали как насмешка, как плевок в душу.

"Пытался, сложно?" Его жалкие "попытки" стоили мне гораздо больше, чем он мог себе представить. Они стоили мне счастья, семьи, будущего, о котором я так долго и трепетно мечтала. Он играл в любовь, спрятав истинные чувства за маской добропорядочного мужа, пока я верила в нее каждой клеткой своего тела, каждой фиброй души. Он лгал мне, глядя в глаза, обнимая, целуя, а я строила воздушные замки, полные надежды, верности и безграничной любви, не подозревая, что их фундамент – гнилой, пропитан ложью и предательством. И теперь все это рухнуло, превратившись в пепелище…

Боль… Она обрушилась всей своей сокрушительной тяжестью, сковывая грудь железным обручем, перекрывая кислород, лишая возможности дышать. Это была не просто боль, а предсмертная агония, порожденная предательством и разочарованием. Каждое его слово, каждое равнодушное признание, словно заточенный кинжал, вонзалось прямо в сердце, оставляя после себя зияющую, сквозную рану, которая уже никогда не заживет. Я чувствовала, как что-то жизненно важное внутри меня надламывается, необратимо рассыпается на острые, несовместимые осколки, которые уже никогда, ни при каких усилиях, не сложить воедино. Я больше не знала, кто я, кем я стала и как жить дальше…

Все, во что я свято верила, чему полностью посвятила себя, оказалось чудовищной ложью. Мой мир, еще секунду назад такой стабильный, такой незыблемый, как неприступная крепость, рассыпался в прах, окутав меня всепоглощающей, удушающей тьмой, не оставив ни единого лучика света.

Горький ком подкатил к горлу, перекрывая дыхание, не давая сделать ни единого вздоха. Я хотела закричать, выплеснуть всю переполняющую меня обиду, гнев, злость, разочарование, но вместо этого из горла вырвался лишь жалкий, едва слышный стон, полный безысходности. Слезы продолжали неудержимо литься, обжигая кожу, словно концентрированная кислота, разъедая остатки самообладания.

В голове пульсировала лишь одна, навязчивая мысль, как проклятие, повторяющееся бесконечно: "Как он мог? Как он мог так безжалостно, так хладнокровно поступить со мной? С нами? С нашим нерожденным ребенком?" Я смотрела на Максима, на человека, которого любила больше жизни, и видела перед собой совершенно чужого, незнакомого мужчину. В его глазах не было и тени сочувствия, раскаяния или сожаления, лишь какая-то тягостная усталость, холодная отстраненность, как будто он уже давно перестал быть частью моей жизни, вычеркнул меня из своего сердца.

А мое сердце бешено колотилось в отчаянной попытке вырваться наружу и прекратить эти невыносимые мучения. Я чувствовала, как внутри меня зарождается леденящая душу паника, как неумолимый страх сковывает все тело, парализуя волю, лишая возможности двигаться, дышать, думать, принимать решения. Что я буду делать одна? Как я буду без него? Как я переживу это чудовищное предательство, которое окончательно сломало меня, растоптало мою веру в любовь, в семью, в будущее?

Все вокруг поплыло, искажаясь, словно отражение в кривом зеркале, и я почувствовала, как теряю опору, как земля уходит из-под ног, как я проваливаюсь в бездну. Казалось, я вот-вот рухну в бездонную пропасть отчаяния, и никто не сможет меня спасти. Но я не могла позволить себе сломаться, не сейчас. По крайней мере, не у этого предателя на глазах. Я должна сохранить хоть какое-то достоинство, хоть какой-то остаток гордости, хоть крупицу самоуважения, чтобы выбраться из этой ямы, чтобы выжить. Пусть не ради себя, но хотя бы ради дочери.

– Хорошо, – наконец выдавила я каким-то чужим, надломленным, сиплым голосом, в котором не осталось и следа прежней меня, той наивной, любящей, счастливой женщины, которой я была еще несколько часов назад. – Давай разведемся! Совет вам да любовь!

– Об этом поговорим после родов, – отрезал Максим, будто я ляпнула какую-то несусветную глупость, будто развод – это всего лишь каприз беременной женщины, а не вынужденная мера.

– Что значит "после родов"?! – я с изумлением уставилась на него, и мне показалось, что даже слезы, бесконечным потоком льющиеся из моих глаз, на мгновение застыли в них. Внутри, в моей израненной душе, всколыхнулись противоречия, буря эмоций, смешанных с недоверием, непониманием и отчаянием, и среди всего этого хаоса, как ни странно, мелькнула слабая, призрачная, безумная надежда, как огонек свечи, пытающийся устоять перед ураганом…

– Я не хочу сейчас нагружать тебя этим, – безапелляционно выдал Максим, словно заботясь о моем благополучии, а не разрывая мое сердце на тысячу частей. И я просто не могла поверить своим ушам, не могла поверить в этот абсурд, в этот цинизм. Мой истерический хохот, полный боли, безумия и горького разочарования, пронзил тишину, разнесся эхом по всей гостиной.

– Нагружать?! О, Боже, – выдохнула я сквозь смех, который тут же сменился истерическими всхлипами. – По-твоему, мне будет легче, зная, что мой муж, мой любимый муж, кхм… спит с другой! Что он предает меня каждую секунду, пока я ношу под сердцем его ребенка! И поверь мне, сейчас я из последних сил подбираю выражения, чтобы не высказать тебе все, что я о тебе думаю!

– Вика, давай обсудим это и все остальные вопросы, когда ты успокоишься, приедешь в себя и сможешь трезво оценивать ситуацию, – решительно обозначил Максим.

– Что нам еще обсуждать? Какие могут остаться вопросы?! У нас есть брачный договор, составленный твоим адвокатом, поэтому проблем с разделом имущества и разводом точно не будет! Я не вижу ни малейшего смысла тянуть и продлевать эту агонию! Больнее, чем сейчас, мне уже точно не будет… – последнюю фразу я выкрикнула, бросая ему в лицо обвинение, но голос предательски дрогнул, оборвался, и я закончила писклявым, жалким шепотом.

– Вопросы касательно ребенка, – неожиданно проронил муж, будто это была случайная оговорка, и мне показалось, что он в последний момент пожалел о том, что сказал это вслух. В его голосе проскользнуло что-то, похожее на угрозу, и это заставило меня насторожиться.

– Касательно ребенка?! – повторила я, будто эхо, и вся моя сущность, все мое существо инстинктивно напряглись до предела, предвидя недоброе, защищаясь от грядущего удара, так, что я, кажется, даже прочувствовала каждую жилку, каждую мышцу, каждый нерв, словно они стали оголенными проводами, готовыми вспыхнуть от любого прикосновения. – Какие могут быть вопросы?! Я ничего не понимаю! Говори прямо, что ты имеешь в виду!!!

– Вика, я хочу, чтобы наша дочь жила со мной! – его ровный, бесстрастный голос прогремел, как гром среди ясного неба, обрушиваясь на меня всей своей сокрушительной мощью. Хотя нет, небо было давно уже не ясным, его плотно затягивали тучи, пропитанные горечью, отчаянием и предательством, но все же услышать такое от него, осознать, что он готов отнять у меня самое дорогое, я была физически и морально совершенно не готова. Меня будто ударили молотом в грудь, выбив весь воздух из легких. В этот момент мне показалось, что я по-настоящему умираю.

– Что… – прошептала я, покачивая головой из стороны в сторону, настырно пытаясь прогнать кошмарное наваждение, убедить себя, что это всего лишь дурной сон, а не жестокая реальность, не веря, что я действительно, на самом деле, услышала это от него, от человека, которому доверяла больше всего на свете. – С тобой? Как… Как это вообще возможно? Почему? С какой стати ты решил, что можешь забрать у меня моего ребенка? – задавая эти вопросы один за другим, я медленно и мучительно осознавала весь кошмар, всю чудовищность сказанного им, и, видимо, это отразилось на моем лице, потому что Максим не дал мне продолжить. 

– Послушай, Вика, так будет лучше для всех, – бесстрастно заявил он, словно речь шла о выгодной сделке, а не о судьбе нашего ребенка. – Ты молодая, красивая, еще сможешь построить свою жизнь заново. Я оставлю тебе эту квартиру и полностью обеспечу финансово, чтобы ты ни в чем не нуждалась… 

– Почему… почему ты не можешь сделать этого просто так, без всяких условий? – недоумевала я, словно в тумане. Видимо, он настолько сильно перегрузил мой разум, переполнил его болью, гневом и отчаянием, что я не могла до конца осознать всей сути происходящего, всей глубины его подлости. – Разве отец не должен по закону обеспечивать своего ребенка, заботиться о нем, принимать участие в его жизни, независимо от того, вместе мы или нет? 

– Я говорю о другом, предлагаю тебе гораздо больше, – настаивал он, видимо, действительно думая, что сможет меня убедить. – Беззаботную жизнь, полную возможностей! 

– Взамен на то, что я откажусь от своей дочери?! – перебила я его, чувствуя, как мозг буквально плавится от этого бреда, так что хочется заткнуть уши, закрыть глаза и не слышать больше ни единого слова, не видеть его лживого лица. – Ты спятил! Ты сошел с ума! Этого никогда, слышишь, никогда не будет! Я не отдам тебе свою дочь! Никогда! 

– Мы обсудим все это потом… – начал было Максим, но я прервала его, резко взмахнув руками. 

– Никаких "потом", Максим, не будет! – закричала я, срываясь на истерику, судорожно хватаясь за живот в инстинктивной попытке защитить, спрятать от него нашу дочь, будто он мог причинить ей вред прямо сейчас. Мне невыносимо сильно хотелось наговорить ему кучу гадостей, обрушить на него весь свой гнев, всю свою горечь, тоже уколоть побольнее, отомстить за все, что он заставил меня пережить, но я не могла выдавить из себя ни слова. И сейчас, в эту самую минуту, я больше всего на свете ненавидела эту свою черту, эту неспособность дать отпор, эту проклятую слабость, которая не позволяла мне защитить себя и своего ребенка. 

– Правильно, зачем опять вкладывать столько усилий, чтобы завести со своей любовницей еще одного ребенка, когда у тебя уже есть готовый? Можно просто отобрать у меня! – прошипела я сквозь слезы с саркастичной иронией, но все мое непомерное отчаяние, весь ужас, вся безысходность по-прежнему отражались в моем голосе, дрожащем от рыданий. 

– Обсудим потом, – повторил Максим, не желая слушать мои возражения и, не сказав больше ни слова, отвернулся и направился к выходу, намереваясь бросить меня одну в этом аду.

И в эту секунду меня пронзил, парализовал, сокрушительный ужас, липкий, всепоглощающий. Этот леденящий ужас пронесся мурашками по коже, сковал конечности, заставил сердце пропустить болезненный, оглушительный удар. Я машинально, не осознавая, что делаю, сделала шаг за ним, потянулась к нему, как к последней соломинке, и позвала едва слышно, словно во сне:

– Максим…

Он остановился, замер у порога, будто каменная статуя, но не спешил поворачиваться. Его плечи были напряжены, выдавая его внутреннее состояние.

– Максим, – повторила я, вкладывая в это имя всю свою любовь, и наконец он медленно, с явным нежеланием, обернулся. Наши взгляды встретились, и в этот момент меня будто прорвало. Я потеряла контроль над собой, и не осознавая, что делаю дальше, поддавшись какой-то непреодолимой силе, бросилась к его ногам и, захлебываясь в слезах, дрожащим голосом, полным мольбы и обреченности, простонала:

– Умоляю… любимый… скажи, что это кошмарный сон. Жестокая шутка, глупая проверка, розыгрыш, пранк – что угодно, только не правда… Прошу тебя, умоляю, одумайся, не разрушай нашу жизнь… Ты же не можешь так со мной поступить… Я люблю тебя больше жизни… Я без тебя просто не смогу…

Я в отчаянии цеплялась за его ноги, в жалкой, ничтожной попытке удержать его, остановить, повернуть время вспять, стереть из памяти этот кошмар, произошедший всего несколько минут назад. Я не могла найти ни единого логичного объяснения своим позорным поступкам, не отдавала отчета своим действиям, словно рассудок покинул меня, оставив во власти безумия и паники.

Разум категорически отказывался верить в случившееся, отрицал очевидное, и судорожно искал хоть какое-нибудь объяснение, хоть малейшее оправдание его предательству, его жестокости, его равнодушию. Возможно, мной управляли гормоны, бушующие из-за беременности, или же сокрушительный, всепоглощающий страх остаться без него. Я не могла представить себе и дня без любимого, без его улыбки, без его нежности. Это было бы равносильно смерти, медленной, мучительной, когда каждая секунда превращается в пытку.

Мысль о том, что я больше никогда не смогу коснуться его, обнять, поцеловать, почувствовать его запах, тепло, была просто невыносимой. Она выворачивала наизнанку, сдирая кожу на живую, разрывая на части, оставляя лишь кровоточащее месиво на месте сердца. Это было не просто расставание, не просто разрыв, это была ампутация души, безжалостно забравшая у меня право дышать, жить, чувствовать, любить, надеяться. Пылающая дыра в груди с каждой секундой разрасталась, поглощая остатки разума, воли, личности, превращая меня в бледную, жалкую тень, в собственный призрак, обреченный на вечные страдания.

Я с мольбой неотрывно смотрела на мужа снизу вверх, словно утопающий смотрит на спасательный круг, не замечая, как слезы, словно водопад, беспрестанно стекают по моему лицу. Я отчаянно пыталась найти в его взгляде хоть малейший намек на былые чувства, искорку того огня, той страсти и любви, что когда-то соединяла нас.

Но с каждой секундой моя надежда иссекала, разбиваясь вдребезги о лёд в его глазах.

– Довольно, – резко оборвал он, и его голос прозвучал как приговор, вынесенный невиновному. В следующий миг Максим схватил меня за локоть, бесцеремонно поднимая с колен.

– Ты так сильно её любишь? – прошептала я, с трудом выдавливая каждое слово, словно они были раскалёнными углями, обжигающими моё горло и выжигающими лёгкие. Внутри всё сжималось, сердце разрывалось на тысячи осколков, а душа, корчась, умирала от невыносимой боли, превращаясь в тлеющий пепел.

– Я позвоню Людмиле Петровне и попрошу приехать присмотреть за тобой, – спокойно сообщил муж, игнорируя мой вопрос, ответ на который я боялась услышать больше всего на свете. Ибо это стало бы последним ударом, окончательно добившим мою веру в любовь, в наши чувства, в то, что хоть что-то в этом мире было настоящим.

– Хочешь спихнуть меня на домработницу? Как мило, – горькая усмешка, полная отчаяния, исказила мои потрескавшиеся губы. Я отшатнулась от него, как от огня, боясь сгореть окончательно, пытаясь сохранить хоть какую-то частичку себя, уцелевшей в этом пекле. – Не звони! Я не открою дверь! Не хочу никого видеть! И тебя в том числе!