Маяк

Я тебе ничего не скажу,
И тебя не встревожу ничуть,
И о том, что я молча твержу,
Не решусь ни за что намекнуть. 

Целый день спят ночные цветы,
Но лишь солнце за рощу зайдет,
Раскрываются тихо листы,
И я слышу, как сердце цветет. 

И в больную, усталую грудь
Веет влагой ночной… я дрожу,
Я тебя не встревожу ничуть,
Я тебе ничего не скажу. 

А.Фет

Родовой замок Кольдтов врастал в скалу, словно был её частью, творением самой природы, а не рук человеческих. Архитектурный ансамбль из серо-коричневого камня выделялся из ландшафта разве что главной башней. Внушительное строение цилиндрической формы оканчивалось объёмным куполом из фригонского хрусталя. Материал, что дороже золота и прочнее стали, привезли в Наутику из соседнего государства в эпоху, когда то ещё было другом, а не врагом. Прозрачную полусферу отвели под часовню бога дневного светила – Солиса. Денно и нощно внутри неё поддерживался огонь. Тёплым светом согревал он странствующие по холодному морю корабли и выхватывал из тьмы тех, кто, укрывшись ночным плащом, задумывал недоброе. За это замок и прозвали Лайт-Тауэр, то есть Маяк.    

Бальтазар Кольдт сидел у внешней стены купола, прямо за алтарём, на котором поблёскивало крупным рубиновым зрачком золотое око, наблюдая, как седые воды схлёстываются с таким же неспокойным небом, пытаясь разгадать, где начинается одна стихия и заканчивается другая. Точка соприкосновения терялась, мысли рождались и тут же разбивались, как волны – о скалы, а виски всё плотнее сдавливал горячий обруч, и мальчик отчаянно жаждал, чтобы на землю скорее пролился дождь. Тогда бы он мог сбежать в сад верхнего замка и дать волю чувствам, а ливень смыл бы следы слёз с его лица.
Порой такое желание снисходило на детскую душу, несмотря на то, что на девятилетие юный Кольдт получил самый дорогой в мире подарок – титул и немалое имущество герцога. Произошло это, однако, вследствие безрадостного события. Погружённый в невесёлые думы, он не уловил ни скрипа двери, ни звуков движения и очнулся только тогда, когда услышал, как за спиной знакомый до боли голос крикнул:

– Киан! Постой!..

Зашуршал шёлк. Каблучки застучали по мраморному полу часовни. Воображение Бальтазара живо нарисовало образ матери, запыхавшейся, взволнованной, такой трогательной с этими её широко распахнутыми глазами цвета кофе и копной вьющихся, как у него самого, каштановых волос. Более уверенные, тяжёлые шаги прекратились – тот, за кем едва поспевала Её светлость, остановился.

– Ты просишь слишком много, Тори! – сказал дядя.

– Но… ведь ты тоже заметил, что он изменился, стал немного… немного беспокойным…

На несколько секунд дрожащий голос смолк. Бальтазар почти видел, как молодая женщина заламывает белые свои, тонкие руки. Привычка, которая появилась у неё месяц назад. Следовало подняться из-за алтаря, поприветствовать их, дать о себе знать, но он отчего-то не сделал ничего из этого. Быть может, не хотел растревожить мать сильнее.

– Конечно, он подавлен! Все мы шокированы безвременной кончиной Коннора, и какой!.. Кто бы мог подумать, что один из самых талантливых магов погибнет не на поле брани, защищая родную Фламию, а сгорит от пневмонии за несколько дней, как немощный старик! – Киан помолчал, подавляя эмоции, и добавил: – Бальтазар уже достаточно взрослый. Через пару лет он поедет в Академию пламени и в столице будет под опекой короля.

– Но каким он предстанет перед ним? И кто всё это время будет управлять герцогством и замком?

– Тори, Тори… тебе ли не знать, что, чтобы стать врачом, я, старший из братьев, отказался от титула и привилегий? Пожертвовал многим для не достойного аристократа дела, посвятил жизнь призванию, терпел лишения ради мечты! А теперь ты говоришь мне, что во время войны, когда каждый медик на счету, я должен обделить раненых своей заботой и оставить службу? Правильно ли это, благородно?

– Из двух зол, Киан, выбирают меньшее. Мне жаль, что тебе придётся отказаться от того, чего ты достиг через страдания и труд, но не забывай, что вся Наутика и в частности Лайт-Тауэр защищают морские границы Фламии, и, если мы дадим слабину, жертв будет куда больше. Кроме того, я не маг и не способна научить мальчика тому, чему сможешь ты. Пожалуйста! Прошу тебя!..

Дядя не сразу ответил. Некоторое время тишину нарушало только гудение воздуха вокруг гигантских лепестков пламени, трепещущих на металлическом диске в центре круглого зала. Блики от них скользили по хрустальным стенам, от чего те переливались всеми оттенками красного, словно редкий вид полярного сияния. Бальтазар понял, что хрупкая женщина одержала победу над сильным, закалённым невзгодами и войной, мужчиной.  

– Не в силах противиться тебе, Виктория, – голос дяди наполнился горечью. – Хорошо. До поры я возьму на себя обязанности почившего брата.

– Благодарю тебя, – с достоинством и в то же время с огромным облегчением произнесла герцогиня. – Идём в кабинет, там скопилась невероятная гора бумаг.

– Веди, – решительно сказал дядя.

Когда звуки стихли, Бальтазар вскочил на ноги, но, точно каменной плитой, придавленный ощущением вины за то, что в эти тяжёлые для страны и рода времена не мог стать преемником отцу, рухнул обратно на розовый мрамор. Злость на себя за проявленную слабость помогла ему подняться. Он обогнул алтарь. Вечное пламя потянулось к нему, будто котёнок в поиске ласки. Мальчик почувствовал, как тепло, пройдя волной сквозь всё тело, сконцентрировалось в кистях. Кончики пальцев уколола магия, а он отверг её. Не сейчас.

Толкнув плечом тяжёлую дверь, он выскочил на лестницу, где застыл на секунду, ошеломлённый мощным порывом ветра. Холодный воздух подбросил вверх его накидку, растрепал тёмные кудри, забрался в ноздри и оставил внутри запах сосен и йода, осел солью на губах.

Бальтазар устремился вниз по обвивающей башню лестнице, минуя уровни с покоями Его светлости и членов семьи. Ступени привели в часть комплекса, что звалась верхним замком. Здесь была колодезная башня с бурой остроконечной крышей, склады с запасами провизии и оружия на случай осады, яблоневый сад и флигель, мансарду которого облюбовал дядя Киан – ему не нравилось жить вместе с остальными в донжоне.

Верхний замок от нижнего отделяла зубчатая стена с массивными воротами. Они-то и приковали к себе взгляд мальчика.

«Отворено, и, кажется, страж смотрит в другую сторону, – подумал Бальтазар, – обычно они проверяют тех, кто заходит, может, удастся незаметно ускользнуть? В крайнем случае велю молчать. Теперь же герцог я».

Он опустил голову, но затем, стиснув зубы, пошёл к цели – прочь из дома, прочь от жалостливых взглядов, от пустых, не дающих утешение, слов. Ведомый мечтой о долгожданном уединении, он ускорил шаг, не сводя глаз с приоткрытых ворот.

Тот, кто глядит только вперёд и никогда под ноги, часто спотыкается. Не устоял и юный Кольдт. Он запнулся о камень и растянулся в луже, наколдованной возле колодезной башни то ли злым роком, то ли вчерашним дождём. Пальцы нащупали в мутной воде что-то шершавое, продолговатое. Опираясь на подобранную палку и постоянно озираясь – не видел ли кто, как бесславно закончился его путь – мальчик встал. Осмотрел испорченную накидку и камзол. Вышитые на груди огненные язычки скрылись под слоем грязи. Бальтазар невесело усмехнулся. Что это за герцог, если его легко спутать с деревенским крысёнышем?
Он уже собирался скрыться где-нибудь, пока его не застиг кто-то из домашних, как вдруг в сознании, будто молния во мраке, блеснула мысль. Это была ниточка, ведущая к свободе, ключ от всех замков. Карие глаза поднялись к сизому небу. «О, спасибо, Солис!»

Бальтазар накинул на голову капюшон и плотнее закутался в мокрую ткань. Не выпуская палки из рук, направился к выходу.

– Стой! – охранник преградил путь. – Кто ты и что делаешь здесь?

– О, господин, – ответил Бальтазар, лицо которого было перемазано глиной, – я сын горничной и живу в нижнем замке. Случилась неприятность, я подвернул ногу, зато мне посчастливилось встретить лорда Кольдта, он провёл в свой кабинет и вылечил меня.

Солдат смерил его взглядом ­– и одеяние, и то, как опирался на сук и от боли кривил лицо. Он бы насторожился, захоти мальчик войти, но тот покидал верхний ярус сооружения, признаков нарушений при том не было видно, да и за Кианом Кольдтом взаправду водилась дурная привычка таскать во флигель всякий сброд.

– Выздоравливай, – сказал мужчина и посторонился.

– Спасибо, – с облегчением, принятым стражем за благоговение, выдохнул Бальтазар.

В нижнем замке он почувствовал себя вольнее. Здесь всегда оживлённо, а невидимкой быть проще в толпе. На непривычный к шуму слух Бальтазара обрушился людской гомон, соединённый с ударами молота в кузнице, ржанием лошадей в конюшне, перезвоном в кухне медных горшков. В нос бил дух печёной рыбы, дым, чадящий из труб на крышах домов, ел глаза. Местный оранти отпирал церковь, чтобы начать подготовку к обедне, женщины с большими плетёными корзинами шли к огородам, мужчины исчезали за дверями складских помещений, туда-сюда сновали дети. Кому было дело до одного из них? Никому бы и в голову не пришло остановить Бальтазара, когда тот прошёл сквозь главные ворота на мост, соединяющий скалу с большой сушей.
Юнцы вечно бегали в соседнюю деревушку, где за умеренную плату можно было получить к ужину свежий улов. Несмотря на запреты взрослых, они также не брезговали сбором грибов и ягод в подступающем к замку с востока Юнайском лесу, который проходил по границе Фламии с Фригоном и формально принадлежал последнему. И хотя участок регулярно патрулировался дежурными магами и простыми солдатами Лайт-Тауэра, дети с лёгкостью могли угодить в ловушку любой из противоборствующих сторон.

– Эй, малой!

Бальтазар замер. Он уже почти покинул мост, когда его окликнули. Первым порывом было броситься бежать сломя голову, но не позволило воспитание. Обернулся.

– Не задерживайся в Пискатерре, гроза собирается! – крикнул страж и для убедительности потыкал пальцем в небо.

Мальчик медленно кивнул и сошёл с виадука на дорогу. У развилки, укрытой от посторонних глаз редкими, ещё зелёными деревцами, он повернул не к селенью, а к лесу, и только тогда, опасаясь не преследования, а струсить, побежал. Он нёсся, не жалея ног, пока его со всех сторон не обступили дубы, и пока тело не упало на один из них. Руки обхватили могучий ствол, лицо вжалось в тёплую бугристую кору. Давно сдерживаемые рыдания подступили к горлу.

В то же время внутри закипал гнев, и Бальтазар выбрал его, а не слёзы. В этих местах и так достаточно соли и влаги. А злость выжигает другие чувства и прежде всего жалость к себе. Да, это именно то, что нужно. Он отпрянул от дерева, размахнулся и стал сечь его палкой, которую всё ещё держал в руке, словно мечом. Отчаяние растворялось в ярости, и мальчик потерял счёт времени. Его не останавливала ни ломота в мышцах, ни ссадины на ладонях, и он бы, наверное, продолжал, пока не лишился сознания, если бы не:

– Что ж ты делаешь, отродье Умброво?! Оно же живое!

Бальтазар развернулся к тому, кто всуе упомянул богиню ночи и смерти, всем телом. Он готов был броситься на человека, посягнувшего на его свободу, добытую с таким трудом. Но глаза, похожие на блюдца с янтарным чаем с плавающими на дне чёрными чаинками зрачков, глядели на него мирно и с любопытством. Светлые брови вопросительно приподнялись. Пшеничная чёлка свесилась на загорелый лоб, на носу рыжела россыпь веснушек.  От удивления рот паренька приоткрылся, меж губ белели зубы. Правда, одного из верхних резцов не хватало, но, несмотря на это и то, что одежда его была грубой и со множеством заплат, он был довольно мил.

«Смазливый, как девчонка», – поморщился Бальтазар, однако сжатые кулаки опустил.

Бедняк был поражён смесью чувств, запечатлённых в бледном, покрытом грязью и дорожками пота, лице странного мальчика, сочетанием уязвимости и ожесточения в тёмных глазах. Он пристроил лукошко, из которого торчали грибные ноги и шляпы, на заросший мхом пень и вытянул руку.

– Я Дэнни. А тебя как звать?

Бальтазар намеревался осадить простолюдина сообщением о том, кому тот позволил себе докучать, однако, вспомнив, за каким делом и в каком виде застигнут, ответил:

– Меня зовут Зар.

Предложенную ладонь он проигнорировал. Дэнни сунул руки в карманы и поковырял усеянную желудями землю носком видавшего виды ботинка.

– Ты живёшь в замке?

– Почему ты так решил?

– Да одет как-то не по-нашенски, – пожал плечами паренёк. – Вам там, бывает, перепадает-то с герцогского плеча.

Бальтазар ничего не сказал, а Дэнни указал подбородком на сук, который был тут же отброшен в кусты и забыт.

– Ну а случилось-то чего?

Герцогу Наутикскому не пристало обнажать душу ни перед кем, даже перед родственниками, и уж тем более перед незнакомцами, особенно, если те из простых. Но внутреннее напряжение, истощение от недосыпа и недоедания сказываются на любом организме. Силы покинули его. Сам не зная почему, Бальтазар произнёс то, о чём раньше не мог даже думать, не то что выговорить вслух:

– У меня умер отец.

Дэнни тихо присвистнул и отвёл глаза. Неторопливо оглядел рощу, пожевал губами, как бы подбирая слова, и наконец заговорил:

– Мой-то батя тоже того. Преставился. Только давно это было, года три уж. Конечно, поколачивал меня, вразумлял, получается, но уж ни в какое сравнение с отчимом-упырём! Мать-то у меня как картинка, даром что баба деревенская. А в хозяйстве без мужика как? Вот и стал к нам захаживать, потом она родила два раза подряд. Последний раз – двойню. Отчим стал пропадать в море, мамка чинила сети, рыбу носила в замок, а мы с дедом возились с малышнёй, наводили порядок, бывало, помогали соседям за медяк-другой.

Бальтазар ощутил вкус желчи во рту и мучительно сглотнул. Его замутило от одной только мысли, что леди Виктория, которую он боготворил и иной раз боялся обнять, чтобы не измять платье, вскоре после смерти мужа могла бы… могла… нет, он не в состоянии был представить подобное.

Оказалось, что Бальтазар вовсе не одинок в своём горе, и этот красивый мальчик понимает его, хоть и не слишком сочувствует. Конечно, в жизни Дэнни было больше неприятностей из-за нищеты, но и юному Кольдту нелегко жилось под грузом ответственности, возложенной на него с рождения. Однако Дэнни умел принимать бытие таким, каково оно есть, и это качество увлекло Бальтазара.

– И твоя мама… она счастлива?..

– Счастлива? – переспросил Дэнни так, будто впервые столкнулся с этим понятием, а затем выдал: – Знать не знаю! С месяц назад в местах здешних ходила страшная хворь, ты, верно, слыхал?

Для молодого герцога та эпидемия была не просто слухом, а врагом, которого отец не смог одолеть. Он кивнул.

– Вот дед и заболел. Я побежал в замок, чтобы отыскать лорда Киана. Поговаривали, тот задарма помогает беднякам. Страшно было, что, может, уехал в гарнизон или на битвы какие. Стражи гнали, но я не ушёл. Спустя несколько часов господин появился у ворот, и тут уж я не оплошал. А в избе мы нашли лишь еле живого деда. Отчима, матери и детей след простыл. Киан старика моего осмотрел, а к вечеру прислал служанку с лекарствами. Я давал всё, как велено, и молился Солису за страдальца и за доброго лорда. Чуть оправившись, дед сумел рассказать, что остальные сбежали от заразы к отчимовой сестре в Пирополь. Спешили дюже, взяли в столицу только самое нужное. Я в список не вошёл… Нынче хорошо, от лесных даров не так голодно. Картоху опять же растим во дворе, пескарей ловим на отмели. А как морозы ударят, так худо придётся. Но тогда чего уж, попробую наняться в замок. Чай, не маленький.

Глаза Бальтазара расширились от изумления. Его настолько потряс поступок людей, которые оставили сына один на один с умирающим дедушкой, выбросили, словно какую-то вещь, что он на время позабыл о собственном несчастье, а ведь оно рвало ему сердце каждую секунду на протяжении целого месяца! Неужели из-за чьей-то жестокости и глупости этот мальчик обречён вскоре погибнуть от голода, холода и будет лежать в сырой земле, где лица его уже не коснётся Око Солиса, не погладит пряди, не подсветит чайные радужки, не усеет веснушками вздёрнутый нос? Дэнни исчезнет, будто не было, в точности как растворился в вечности Коннор Кольдт.

– Правильно, приди в Лайт-Тауэр, – посоветовал он.

– Сомневаюсь, – покачал головой паренёк. – Там сейчас тоже не слава богу. Да кому я рассказываю? Ты уж побольше моего знаешь!

– Сделай это, – сказал Бальтазар с твёрдостью, которая слегка огорошила Даниэля.

Ему не осталось ничего другого, кроме как сдаться.

– Хорошо.

Разговаривая, мальчики пропустили момент, когда небо из свинцового превратилось в грязно-фиолетовое. Под ударами ветра жалобно заскрипели деревья. Сверху на головы посыпались листья, а внизу стало темно, как в сумерки. И тихо. Даже птицы спрятались от непогоды, перестали петь. Дэнни подхватил лукошко с грибами. Свободной рукой подцепил Бальтазара за рукав и поволок вон из Юнайского леса.

Ощущение предстоящей грозы будоражило. Мышцы налились силой, сердце качало кровь в бешеном темпе, в жилах бурлила жизнь. Впервые за долгие недели Бальтазар почувствовал себя лёгким как пёрышко. Точно на крыльях, он летел вслед за Дэнни, не разбирая дороги, почти смеясь, и нисколько не испугался, когда развилка осталась позади, а они устремились через перевал к раскинувшейся на побережье Пискатерре, в дом деда Захарии, который, по словам внука, варил лучшую в Наутике уху, и Бальтазар сам убедился в справедливости этих слов.

Домой он явился чумазым, уставшим, сытым и счастливым. И хотя ему знатно влетело за побег, ночью он спал как младенец, а утром снова отправился в деревню, куда с тех пор и до отбытия в Академию пламени наведывался каждый день.

Так началась их с Дэнни дружба. Дружба длиною в жизнь.

Озябшими пальцами Элиз бросала в почву семена девясила и мяты, чтобы по весне готовить отвары от нервов, кашля, несварения. Мягкая осень задержалась на Амираби, однако Криот находился всего в двадцати километрах от побережья, откуда веял жестокий северный ветер. Иногда он утихал, давая короткую передышку, чтобы затем ударить по жителям селенья с новой силой.

Люди здесь были самые обыкновенные. Их тела, хоть и устойчивые, как у всех фригонцев, к морозу, корчились под колючими, словно иглы, шквалистыми порывами. Совершенной невосприимчивостью к холоду обладали лишь маги льда, но таковых не водилось среди местных.

В последние годы одарённых в принципе стало немного вследствие затяжной войны с Фламией, и их белые лица и лазурные очи мелькали разве что в столице. Элиз бывала во Фростфорте с отцом, когда тому требовались редкие ингредиенты, но видела ледяных издалека и толком не рассмотрела.

– Элли! – голос отца звучал приглушённо из-за давно не крашенных, но всё ещё крепких стен домика.

Девушка поднялась с колен, отряхивая ладони, удовлетворённо оглядела аккуратный садик. Благостное настроение, однако, едва не испортило хлипкое крыльцо.

«Может быть, повезёт, – подумала она, – и не сегодня-завтра у плотника заложит ухо».

В предбанник вошла уже приободрённой. Грязные ботинки отправились в угол, пальто – на крючок. На первом этаже был приёмный покой и кухня, да и в той чаще варились снадобья, чем съестное.

Эвер Итен был единственным на всю округу лекарем. Его семья не имела средств, чтобы отправить сына в Школу змея и чаши, и ему пришлось стать самоучкой. Поначалу родители пытались склонить отпрыска к ремеслу попроще, но не сумели побороть в нём тягу к врачеванию.

Господин Итен так и не сделался профессионалом. Тем не менее к нему валом шли криотцы и люди из соседних деревень. Одни с продуктами, другие с тканью. Находились и такие, у кого водилась пара медяков. Со временем накопленный опыт, живой, любознательный ум и лёгкая рука слепили из отца Элиз вполне приличного умельца, который, правда, тратил последние деньги на лекарства для особо нуждающихся, а то и заказывал книгу в нарядной столичной лавке.

Так Элли научилась читать – по «Классификации болезней горла». Она часто сиживала с больными, чтобы унять их страх. Её намётанный глаз безошибочно различал пригодные для дела травы. Обоняние и вкус запомнили пропорции десятков микстур, мазей, паст.

Она помогала отцу и была тому рада. Он стал для неё целым миром, после того как мать, уставшая от отстранённости супруга по отношению ко всему, что не касалось его увлечения, исчезла в неизвестном направлении, бросив все свои вещи, а заодно и девочку, что всегда была ей в тягость.

Элиз же любила характер отца, так как его одержимость работой обеспечивала ей определённую свободу. В отличие от других глав семейств, Эвер не бросился подыскивать жениха посолиднее, чтобы поскорее сбыть дочь с рук, лишь только та подросла. Он чувствовал себя счастливым, коль скоро рядом была родная душа, и покуда мог следовать долгу.

– Элли!!! – лекарь повысил голос, но зря, девушка уже переступала порог комнаты, вытирая ветошью мокрые руки.

В кресле для пациентов она заметила пухлого и румяного, как булка, господина. Глаза его глядели жалобно, лицо покрылось влагой, будто росой, грудь беспокойно вздымалась. Он что-то промычал, но нельзя было разобрать что именно, поскольку чужие пальцы во рту весьма затрудняют речь.

– Дорогая, подай кровоостанавливающую пасту, будь любезна, – попросил Эвер, прижимая к нижней челюсти пекаря кусочек ткани, полностью пропитанный красным. – Ты не поверишь зрению, когда увидишь, какие длинные и закрученные корни у зуба, который я только что удалил господину Адноту!

Этот последний в подтверждение удивительного факта округлил глаза и выдал звук, похожий на «Аха!».

– Хотя что я говорю?! – с энтузиазмом воскликнул Эвер. – Вот же он, прямо здесь, в миске!

Элли заглянула в жестяную посудину, покачала головой, как бы поражаясь увиденному, и подала отцу керамическую ложечку с желтоватым комочком на кончике.  

– А-а-а, – протянул тот, – твоя коронная, с тысячелистником! Ну вот и всё, Аднот, обождите минут пять, сплюньте, и вы спасены!

Без посторонних предметов в ротовой полости пекарь почувствовал себя настолько хорошо, что попытался улыбнуться, но губы его скривились от боли, мясистая ладонь погладила раздутую щёку. Лекарь, довольный результатом, промокнул лоб взятым у Элли полотенцем.

К ужину Итены разжились целым курником, к чаю – вишнёвыми пирожками.

 Когда трапеза подошла к концу, и Элиз принялась убирать со стола, а Эвер, потягиваясь и разминая затёкшие суставы, снова заговорил о пагубном влиянии сахара на здоровье господина Аднота, в дверь тихо постучали.

Никто из них не удивился позднему визиту, так как болезни не имели привычки отдыхать, зато имели обыкновение случаться внезапно, в любое время дня и ночи. Элли улыбнулась отцу уголком губ, а тот тяжело вздохнул от осознания, что сон, который был уже так близко, придётся отложить.

В предбаннике раздались шаркающие шаги. Жалобно скрипнула входная дверь. Женщина поприветствовала хозяина дома, и Элиз узнала голос Изабел Боне.
В Криоте госпожа Боне была личностью известной. Славилась не только тем, что считалась мастерицей, способной нитками писать картины, а ещё и тем, что по праву звалась первой красавицей селенья. Толстенная коса, пышные плечи, грудь, бёдра и вместе с тем стройная талия Изабел привлекали множество поклонников, но сердце и рука её принадлежали кузнецу – невероятно сильному, видному парню. Кто хоть раз встречал чету Боне, мог с уверенностью сказать, что знает, как выглядит любовь.

Блаженство их, однако, длилось недолго. Полгода назад Леона призвали в армию для строительства оборонительных сооружений. В первую же неделю службы на работников напали фламийские маги, и с тех пор мужа Изабел никто не видел. Обычно это означало лишь одно – от фригонской заставы и её защитников не осталось ничего, кроме пепла и воспоминаний.

 Элли домыла посуду и пошла в приёмный покой, чтобы узнать, не нужна ли помощь. Она как раз входила, когда Эвер в смятении отступил от госпожи Боне. Он добрёл до грубо сколоченного письменного стола, постоял немного, упираясь кулаками в доски, достал карманную расчёску, провёл по редким белёсым волосам и, приведя себя в порядок, повернулся к визитёрше. Элли он будто не заметил.

– Госпожа Боне, – начал он сухим, деловым тоном, но затем, взглянув на прекрасное и печальное лицо Изабел, продолжил с большим чувством: – Мне очень жаль, дорогая, сердце не бьётся.

Глаза Изабел, будто неживые, смотрели в потолок. Её горло дёрнулось – прежде чем заговорить, она сглотнула:

– Быть может... Астера поступила так со мной, потому что у меня нет мужа, но я всё же замужем... Уж лучше бы в самом деле объявили погибшим!

– Ты не можешь быть убеждена…

– Я уверена. Я чувствую. Знаю. Леона уж нет на свете!

– Мы соболезнуем тебе, Изи.

– Тогда помогите.

– Конечно, – тихо сказал он и позвал громче: – Элиз, обработай инструмент огнём. Добавь сюда свечей. Приготовь сонные травы. И обеззараживающие. Согрей воды. Нарежь старые простыни на пелёнки. Принеси всё и уходи!

Исполнив указания отца, Элли не пошла к себе, а осталась ждать у входа. Через полчаса, в течение которых она почти не двигалась и боялась лишний раз вздохнуть, распахнулась створка, на пороге возник лекарь. К своему боку он, поддерживая за край, прижимал таз со страшным тряпьём. Его свободная рука нащупала ручку – дверь у него за спиной захлопнулась. Не глядя на дочь, Эвер проследовал во двор. Элли обняла себя за плечи. Когда отец выходил, ночная сырость пробралась в домик.

С улицы отец принёс горький запах дыма. И действительно, в окне на просторах иссиня-чёрной бесконечности маячил рыжий огонёк. Горело в бочке. Так они уничтожали отходы.

– Таз остался снаружи, – пояснил он, подходя к раковине. – Дождь пойдёт, и его сполоснёт, и костёр потушит. Полей мне на руки, девочка.

На мгновенье кухонное окошко побелело. В глубине небес что-то треснуло. По крыше прошлась барабанная дробь, хлынули водяные потоки. В кружку полилась стылая заварка. Заскрежетал стул. Лекарь уселся за стол. Пальцы, свершившие операцию, теперь не слушались, дрожали. Ему пришлось приложить усилие, чтобы ухватить глиняный сосуд и поднести к губам. Утолив жажду, он наконец поднял глаза, воспалённые, усталые. Серебро радужек потускнело, из зрачков сочилась тьма. 

– Изабел спит, не переживай. Я уложил её на тахте.

 Волнение слегка ослабило удавку на шее девушки, однако настроение отца тревожило её. Ей было больно наблюдать, как он из крепкого ещё мужчины за один вечер превратился в старика. Плечи его поникли, голова свесилась на грудь, оплывшим стал подбородок.

Той ночью Элиз не могла уснуть и решила не ложиться вовсе. Из опасений, что Изабел может что-то понадобиться, она следила за её состоянием из кресла, где накануне в неравной схватке с кариесом потерял зуб господин Аднот.

Когда сквозь черту пробились первые лучи Ока, заря поцеловала небо, и оно, розовея от смущения, перестало плакать. Веки госпожи Боне затрепетали. Затуманенный со сна взгляд блуждал по стенам, словно женщина не понимала, где находится, пока не заметила фигурку лекарской дочки.

– Не стоило тебе беспокоиться…

Фразу прервал судорожный глоток. Элли приблизилась к Изабел, приподняла ей голову, и в раскалённое горло полился прохладный укрепляющий элексир. Изабел откинулась на подушки, тяжело дыша. Смахнула капельки с губ.

– Господин Итен разрешил побыть здесь, пока не оправлюсь, – она горько усмехнулась. – Не хотел, чтобы я ковыляла от вас у всех на виду. Ты осуждаешь меня, Элли? А могла бы!

Элиз накрыла её руку своей ладонью. Кто ведает, как повернётся жизнь, и не окажется ли завтра тот, кто судит сегодня, в той же шкуре? Хотя вряд ли что-то похожее приключится с ней самой. Никто не воспринимал всерьёз «чудачку Итен». Вспомнив прозвище, которым наградили местные, она улыбнулась.

– Всё так запутанно, внутри – пустота… Множество ночей прошло в слезах по мужу, а сколько их ещё впереди?.. Но я благодарна господину Итену и тебе, Элли, за доброту и хочу подарить кое-что ценное.

Изабел завела руки за голову, сняла с шеи тонкую цепочку с сияющей бусиной посередине. Элли открыла рот, желая возразить, но швея перехватила её руку, вжала в ладонь украшение и загнула ей пальцы в кулак так, как бутон складывает лепестки, когда засыпает.

– Это от души, не обижай меня отказом!

Набранный для спора воздух медленно покинул лёгкие Элиз. Плечи опустились, тело обмякло. Глаза подёрнулись влагой. Она прижала кулачок с подарком к груди.

– Леон был хорошим мастером, умел многое: от садового инвентаря до оружия. Даже в свободные от заказов часы не откладывал молот, а излишек возил в столицу на ярмарку. В Криоте мало кому нужны кинжалы и кубки, во Фростфорте же охотников до них хватает. Однажды, когда торговля особенно задалась, он заглянул в лавку с драгоценностями и купил этот кулон. Фригонский хрусталь дороже золота, прочнее стали. Ювелир сказал, будто минерал к тому же приносит удачу, освещает любимым путь. Леон предложил его мне вместе со своим сердцем. Надеялся, что приму. Я и приняла. Верное решение… – она помолчала, мысленно возвратившись в счастливые времена, и добавила: – Мне не нужны вещи, чтобы помнить его. Пусть эта подвеска поможет тебе, когда будет трудно.

Элли разжала пальцы и вгляделась в сияющий шарик. Она будет его беречь, и тогда, может быть, в её жизни тоже появится кто-то сильный, добрый и щедрый.

Изабел покинула их дом ясной ночью. Ежевичное полотно уже очистилось от облаков. Окрестности освещали рассыпанные поверху блёстки.  А среди всего этого великолепия восседала на своём небесном троне богиня Вечерней звезды Астера. Эвер указал на светило, когда Изабел скрылась за поворотом:

– Знаешь, почему боги не любят лекарей, дочка? Они насылают болезнь для испытания, а что делаем мы, а? Лечим вопреки их воле! Когда-нибудь они накажут меня за преступление против них, попомни мои слова, Элли.

Что ж, он оказался прав.

День начался обыкновенно – с питательного завтрака для отца, на приготовление которого Элиз израсходовала последние запасы молока и яиц. Выход из ситуации имелся лишь один – отправиться за провизией на рыночную площадь. Она не хотела идти, потому что Эвер после случая с госпожой Боне был сам не свой. Отец же от сомнений её отмахнулся – мол, что ему, старому криотцу, коротающему век на северном ветру, сделается? Отбивался он и тогда, когда Элли бросилась ему на шею, чтобы на прощание поцеловать.

С Изабел они платы не взяли. Денег, оставшихся от других пациентов, хватило бы на что-то одно: молочные продукты или мясо. Выбор был очевиден, однако у мясника девушку ждал приятный сюрприз – свежие, нарубленные на рассвете, кости, с алой мякотью на белых боках, такие, из которых хороши и суп, и рагу, и за которые просят немного.

На выходе из лавки она столкнулась с господином Аднотом. Несмотря на чуть припухшую челюсть, вид тот имел умиротворённый, ведь, пройдя через муки зубные, осознал: человек может и должен быть счастлив только от того, что нигде ничего не болит. Пекарь велел Элиз подождать, пока не закупит фарш для пирогов, а затем провёл к своей вывеске, и сумка её потяжелела ровно на пару ржаных краюх, щедро посыпанных ароматным тмином.

Остаток утра Элли провела на другом конце селенья. Она умудрилась задремать на кухне у женщины, что держала корову, после кружки парного и под сплетни о нравах, местных и столичных, об угасающей королевской династии, о бесконечной войне. 

Люди полагают, будто почувствуют, если с близкими случится беда. Отказываются верить, что несчастья происходят вдруг: пока заваривается чай, ведётся беседа, листается книга... Элли прожила на редкость удачное начало дня и весело шагала по узким улочкам Криота, ни о чём не беспокоясь. Тем сильнее был её ужас, когда она обнаружила Эвера лежащим под письменным столом. Тем горше было понимание, что помочь ему мог… лишь он сам, а значит – никто. Он переживал о здоровье других и забывал о своём. Редко гулял, мало спал. Вот и подвело его большое, доброе сердце.

«Отец!» – губы Элли шевельнулись, когда могилу засыпали землёй.

– Отец, отец, отец… – шелестели, раскачиваясь на ветру, деревья.

Осенью дни в Криоте редко бывали ясными, но в последнее время тучи обходили селенье стороной. Куда-то запропастились вечные сквозняки, и мир наполнялся радостной суетой в стремлении напитаться теплом перед грядущей зимой. А дом Итенов будто погрузился в сон. В приёмном покое больше не звякал инструмент, на кухне не булькали отвары, в прихожей не топтались больные, даже пыль и та зависла в наполняющем комнаты свете Ока.

Резкий стук в дверь в этом царстве дрёмы казался почти что кощунством. Элли отворила, не спросив, кто. Ей было бы наплевать, стой на пороге хоть король. Но это был не Антуан Гланц, а всего лишь криотский голова – господин Блез.

Староста считал себя человеком импозантным. Он не всегда находил средства на ремонт дорог, оправдываясь войной, но каждый сезон шил себе очередной дублет, и не красоты, а необходимости ради, ведь от переживаний за отчий край неумолимо рос вширь.

Элли взяла у Блеза пальто, тяжёлое, просторное, словно шерстяное одеяло. Самого его проводила на кухню. Машинально заварила чай. Некоторое время сидели молча, глядя друг другу в глаза, она – бесстрастно, он – взволнованно, не  решаясь завести беседу. Наконец слуга народа нашёл в себе смелость заговорить.     

– Элиз, сочувствую вам, так сказать, из-за кончины господина Итена. Все мы любили Эвера, и потому мне вдвойне тяжело ставить вас, так сказать, перед фактом. Но раз иначе нельзя…

Платок, извлечённый гостем из кармана, был таким нарядным, что Элли показалось неправильным утирать им потную шею и лоб.

– Мне очень жаль, Элли, но батюшка ваш задолжал. Он был, – Блез постучал кончиками пальцев по губам, подбирая слово, – м-м-м-мечтатель, так сказать. И если криотцы готовы простить вам (смею обмолвиться, дорогая наша госпожа Боне не желает ни монеты за инвентарь, что некогда изготовил для Эвера её супруг), то столичные ремесленники не так щедры. Ингредиенты для лекарств, инструменты по уникальным эскизам, книги! Ох, во имя Астеры, зачем они в нашей глуши?! Непозволительная роскошь! В общем, госпожа Итен, дом вместе со всем имуществом придётся изъять. И ничего тут не попишешь, так сказать!

Блез умолк, ожидая реакции девушки. По его опыту, та должна была как минимум запричитать. К просьбам и жалобам он был человек привычный, если не сказать – устойчивый. На удивление, не последовало ничего такого. В день похорон в душе Элиз разверзлась пустошь. Самое худшее произошло, а больше ей нечего было бояться.  

В голову Элиз приходила мысль отдать старосте подарок Изи, однако два грамма хрусталя не возместили бы кредиторам и половины списка. Заметив алчный блеск в глазах гостя, она отвергла эту идею.

Громыхнул железный засов. Снаружи послышался звук удаляющихся шагов. Элли прижалась спиной к двери и устало вздохнула. Блез давил на неё своим присутствием. Когда ушёл, ей сделалось легче дышать, сразу посветлело в доме.

Из предбанника открывался вид на лестницу, кусочек кухни, часть приёмного покоя. Жаль, что придётся расстаться с местом, где прошла вся жизнь. С особенной тоской она думала об отцовских инструментах и книгах. Но Изабел права. Вещи не нужны, чтобы помнить. Пальцы нащупали гладкий шарик, подвигали его по цепочке влево-вправо. Звук трения хрусталя о звенья успокаивал. Оставалось понять, как быть дальше.

Под чьей-то тяжестью застонало крыльцо.

«Бум, бум, бум!» – створка дрогнула от стука.

«Неужели вернулся?» – спросила себя девушка, ладонь её легла на засов.

К счастью, за дверью стояла не дородная фигура господина Блеза, а всего лишь Изи. Элиз обрадовалась швее, насколько это было возможно в сложившихся обстоятельствах, однако не смогла скрыть растерянности, вызванной её приходом. Изабел опередила вопросы:

– Мне всё известно, Элли, и я не могу оставаться в стороне. Не потому, что хочу ковыряться в чужом горе. Это не по мне, – она передёрнула плечами. – Я пришла, чтобы предложить тебе уехать со мной и вместе попытать счастья. Ты что-нибудь слышала о Кристальном? Да-да, тот самый остров, где нехватка мастеров. А мне, говорят, в шитье равных нет. Да и твои знания сгодятся. Всё же не каждый в травах разбирается и грамоте разумеет. Спасибо Леону, деньги на первое время есть. А вот от компании не откажусь. Что скажешь? По рукам?

Вместо того чтобы пожать ладонь Элиз, Изабел вложила в неё свой платок.

– Ну-ну, не плачь, милая. Радоваться надо. Мы начинаем новую жизнь!

Едва взглянув на белоснежную ткань, девушка передумала реветь. Работу госпожи Боне ни с чем не спутать. Той же сложной вышивкой был украшен платок Блеза. Точнее – вещь принадлежала вовсе не ему. Перед Элли картина действительности развернулась так же полно, как пейзаж открывается взгляду с холма. Ей стало ясно, откуда Изабел узнала о бедственном положении лекарской дочки в столь короткий срок, почему некогда явилась к Итенам за помощью и отчего теперь стремится променять на неизвестность вполне налаженный быт. Криотский голова женат, но не это важно. Она не хочет быть рядом с ним!

– Вот и правильно, девочка. Ни к чему нам лишние слёзы. Будем держаться стойко, – по-своему растолковала реакцию сиротки Изабел. – Приходи к моему дому на заре. Аднот едет за мукой в порт. Он нас и подбросит.

Подушечки пальцев гладили красную грудку снегиря, помещённого на белое поле рукой Изи. Платок! Она бросилась вслед за хозяйкой вещицы, но та уже скрылась из виду.   

Вечером её вновь посетил господин Блез. На этот раз староста пришёл не один, а в сопровождении двух господ из Фростфорта – законника и оценщика.

Честная компания плавно перетекала из комнаты в комнату, пока не обошла весь дом. Они осмотрели каждую мелочь, не обделили вниманием ни один предмет и, наконец, сообщили Элиз своё экспертное мнение. Суть его заключалась в следующем. Дом и всё, что внутри, пойдёт в уплату долгов, хотя покроет не все, но, если у госпожи Итен отсутствует иное имущество – она ведь ничего не утаила от комиссии, не так ли? – то и взять с неё сверх того не получится, а значит, придётся кредиторам удовлетвориться тем, что есть.

У Элли была лишь одна просьба – позволить ей провести в родных стенах последнюю ночь. На рассвете она съедет, а ключи передаст через пекаря, который любезно согласился подвезти её в Наст. Важные господа чувствовали себя героями, разрешая бедной девушке ненадолго остаться в отчем доме, а на прочее, включая её дальнейшую судьбу, им было начхать. 

Впоследствии Блез жалел, что не поинтересовался планами Элиз, поскольку, продав двор со всеми постройками сыну кузнеца из соседней деревеньки, который, женившись, решил отделиться от отца, прочь из селенья отправилась и прекрасная Изабел, почти-вдова Боне. А уж на какой корабль взошли обе, того не знал даже господин Аднот, заскочивший к голове, чтобы отдать ключи от бывшего дома Итенов.

Наст находился всего в двадцати километрах от Криота, но не был тому четой. Широкие мостовые портового города гнулись крутыми холмами. Мелкие улицы ответвлялись от главной, уводя то влево, то вправо, иногда поднимая высоко, порой спуская глубоко вниз. Приземистые каменные дома жались друг к другу, будто так им было чуть теплее на пронизывающем ветру. Человеческие ручейки вились по проулкам, впадая в людскую реку, та задерживалась на пологом участке – Центральной площади с её фонтаном, лавками, ресторациями – а затем стекала ниже, ниже, пока наконец не заполняла набережную по всей длине.

Пальцы Элиз расжались – и медяк, булькнув на прощание, опустился на круглое дно. На поверхности лопнула пара пузырьков.

– Какое ты ещё дитя, Элли! – тепло улыбнулась швея.

Девушка насупилась. Восемнадцать – уже не ребёнок, и слава Астере, а то светил бы ей приют! О нет, Элиз была совершеннолетней, а монетку бросила, чтобы вернуться в родные края. С площади заметен кусочек моря, и она разволновалась, потому что, во-первых, ни разу не путешествовала по воде, а во-вторых – просто не верилось, что всё это происходит с ней, наяву.

В отличие от Элиз, Изабел не чувствовала себя потерянной, напротив, её сердце наполнялось радостью от предвкушения перемен. На Амираби все важные решения в жизни женщины принимал ближайший родственник мужского пола. Однако по воле судьбы, пусть недоброй и неласковой, они с Элли получили независимость. А это немало. Да, Итены жили дружно, даже счастливо, но что было бы, попади дочь после смерти отца во власть человека непорядочного, как Блез? Изабел вздрогнула. Вот уж о ком вспоминать не хотелось!

– Давай поедим, а уж потом сойдём к пристани! – предложила она.

Надо ли говорить, что растущий, несмотря на отрицание сего факта, организм отреагировал на приглашение положительным образом? Из всевозможных ярких вывесок и манящих витрин они выбрали ту, что скромнее. Пусть заведение не было самым интересным из имеющихся, зато радовало относительной тишиной. Лишь несколько парочек ворковали за столиками у окна. У Элли, понятное дело, не водилось за душой ни гроша, и она окончательно сникла, когда пришло время сделать заказ. Смекалистая Изабел взяла всё в свои руки.

– Две похлёбки, два морских окуня с картошкой и ягодный морс. Два! – отчеканила швея, а когда обслуга развернулась было, чтобы передать заказ на кухню, позвала: – Милая девушка! Можно вас на минутку?

– Что-нибудь ещё? – вопросом на вопрос ответила та.

– Да! Будет ли в ближайшее время корабль до Кристального, знаете?

– Ох, здесь столько судов, за всеми-то не уследишь! – воскликнула девица, но заметив, что уголки губ обеих гостий поползли вниз, поспешила добавить: – Я-то не ведаю, а вот хозяйки нашей брат – капитан. С ней говорить надобно. Сейчас справлюсь, сможет ли выйти в зал.

Элиз ела быстро. Больные всегда появлялись на их с отцом пороге внезапно. Нервно барабанили в дверь, заглядывали в окна, прикладывая ладони к вискам, чтобы Око не мешало видеть, что происходит внутри. Это научило её действовать стремительно, так как она довольно быстро сообразила, чего можно лишиться из-за промедления. А провести целый день на ногах без крошки во рту, подавая Эверу то инструмент, то снадобья, то полотенца, ой как непросто. Наученная горьким опытом, Элли уже прихлёбывала морс, в то время как Изабел только приступила к разделке рыбы.

– Это вы интересуетесь маршрутом до Кристального, уважаемая госпожа…

– Орели, – подсказала Изи.

– …госпожа Орели, – закончила фразу хозяйка.

Элли отвела глаза, чтобы в них нельзя было прочесть ложь, а швея, напротив, не спеша рассматривала невысокую, крепко сбитую женщину средних лет.

– Да, – подтвердила она, откладывая приборы, – мы с сестрой жили в Нордии, пока родители не погибли, а теперь хотим предложить свои услуги там, где они нужнее.

– Я знавала выходцев из ваших мест. Отличные, надо сказать, ребята! Моё имя – Адалин Стром, капитан Реми Стром – родной брат мне, так что, если угодно, пошлём на пристань мальчишку с запиской.

– Вот почему это место зовётся «У Адалин»! – улыбнулась Изи. – Будьте так добры, госпожа, отправьте посыльного.

Хозяйка рассмеялась.

– Вы очаровательны, госпожа Орели, и ваша сестра тоже, а что до этого, – она ткнула пальцем в узор на вороте Изабел, – на Кристальном вам цены не будет, так и знайте! Я тотчас разыщу шалопая Юдеса, а вы покамест отведайте земляничного пирога с липовым чаем!

– Благослови вас Астера, госпожа, – Изи сморгнула набежавшие слёзы. – Спасибо!

– Повезло! – шепнула она Элиз, когда хозяйка отвлеклась, дабы раздать указания.

Юдес вернулся часом позже и вовремя, так как Элли, несмотря на прежний энтузиазм, не могла проглотить ни кусочка более. Бойкая Стром перехватила запыхавшегося юнца у входной двери и, на ходу разворачивая ответное послание, направилась к посетительницам. Сначала брови её радостно подпрыгнули, но по мере чтения опускались, пока окончательно не сошлись на переносице, где кожа собралась в тревожную складку.

– Реми пишет, что вам повезло, ибо к утру корабль бросит якорь у острова.

– Прекрасно! – обрадовались фальшивые сёстры Орели, однако, отметив перемену в настроении Адалин, старшая поспешила уточнить: – Но?..

– Но они отплывают, когда колокол в храме Астеры трижды прозвонит к обедне, а служба обыкновенно начинается в полдень, то есть…

Три пары глаз уставились на ходики в зале.

– …Через полчаса!

– Постойте, а следующий рейс?

–  Через месяц.

Изабел вскочила на ноги. Следом со стула спрыгнула Элиз.

Крепко держась за руки, девушки бежали по мостовой, радуясь, что к морю – это вниз, а не в горку, иначе ни за что бы им не успеть. В брошенном Адалин «Удачи!» было больше сочувствия, чем веры, но от попытки они ничего не теряли и потому решили рискнуть.

Во время сумасшедшего забега, чтобы не думать о лёгких, горящих в огне, Элли благодарила небо за то, что вещей у них мало – всего-то по холщовой сумке со сменным одеянием и бельём. Ну, может быть, ещё мелочи вроде гребней и заколок, но это, считай, ничего.

У лекарской дочки богатых нарядов в принципе не водилось. Так, несколько платьев приглушённых тонов. Эверу до внешнего вида его ребёнка дела не было. В предмете он не разбирался, женихов для неё не искал. Элиз же устраивал собственный гардероб, прежде всего тем, что идеально подходил для поиска трав и создания отваров, а к украшательству себя она была равнодушна и выпадала из беседы, едва кто-то начинал обсуждать столичные фасоны при ней.

Зато Изабел, которая обладала способностью копировать любые примеченные во Фростфорте платья, заменяя дорогие материалы доступными, а кроме того, во сто крат улучшать их вид, имела обширный выбор одежды и могла взять с собой лучшее. Однако такого желания у неё не возникло. Она без труда распродала наряды, а в дорожную сумку поместила только необходимое, отринув всё старое при вхождении в новую жизнь.

Приближаясь, ширилась лазурная полоса, взору постепенно открывались заполонённая дельцами набережная и корабль, мерно качающийся на волнах. Издалека судно напоминало детскую игрушку, настолько нереальными на фоне ясного полуденного неба казались блестящие от брызг борта, идеально стройные, строгие мачты.

Элли остановилась. Никогда раньше она не видала такого великолепия, чуда инженерной мысли, что позволяло человеку осваивать водную стихию, выходить за рамки возможностей собственного тела, отталкиваться от земли и плыть к ускользающему горизонту.  

«Бом-м-м-м!» – прогремел колокол в храме Астеры.

Мощная вибрация от звона прокатилась по брусчатке, забралась по стопам выше и выбила дыхание из груди. В плечо Элиз стрельнуло болью – Изабел с небывалой силой дёрнула спутницу за кисть.

– Не спи, Элли, успеем – налюбуешься всласть! – прокричала она, ничуть не смущаясь своей резкости. – Я не хочу торчать в Насте целый месяц! Только представь, уже завтра мы будем подыскивать уютное жильё и любоваться трудом лучших фригонских мастеров!

Чем ближе девушки подходили к пристани, тем больше обнаруживали свидетельств того, что это не иллюзия, а самый настоящий торговый борт. По мосткам тянулась цепочка рабочих, гружённых тюками с зерном, кувшинами с маслами и вином, свёрнутыми в рулоны тканями. На палубе отдавались приказы, мелькали подтянутые мужские фигуры. Дело спорилось в умелых руках. По тому, что суета набирала обороты, становилось ясно, что корабль вот-вот отчалит. Тем временем бронзовый язык шарахнул по куполу колокола во второй раз.

– Подходите, поспешите! Каравелла капитана Строма на Кристальный отправляется через пять минут! Всего за пять золотых вы сможете совершить приятную прогулку по Акмару на остров мастеров!

Источником крика служил стоящий у сходней моряк. Статный мужчина лет сорока на вид был одет в свободные штаны из парусины, широкую льняную рубаху, простой чёрный камзол без рукавов и при этом не мёрз. В сапогах его, натёртых маслом до блеска, буквально отражался весь мир. Завидев взмыленную, всклокоченную пару девиц, направляющуюся, по всей видимости, прямиком к нему, он широко улыбнулся, от чего от уголков глаз к вискам разбежались лучики морщин, которые обосновались на его лице не в силу возраста, а от солёного ветра, поцелуев Ока и лёгкого, весёлого нрава.

Изабел честно пыталась выведать у него, не поздно ли подняться на борт, но из-за частого дыхания не могла выговорить ни слова, чем вызвала ещё одну добродушную усмешку моряка.

– Осмелюсь спросить, – зычным голосом осведомился он, – не вы ли те сёстры Орели, о которых писала Адалин?

– А вы… вы, стало быть, и есть к-к-капитан Стром?

Швея говорила с запинками, силясь взять под контроль непослушный из-за саднящего горла голос. Она достала из кармана платок и, еле слышно выдохнув «Извините!», провела им по лбу и шее. Мужчина проследил за её движением, и с лица его вмиг слетело шутливое выражение. Теперь дар речи потерял он и мог только молча смотреть на молодую женщину, не в силах отвести глаз. Зато к ней вернулась былая уверенность, и она повторила:

– Так вы капитан Стром?

– Он самый, госпожа, к вашим услугам.

– Кто тогда распоряжается наверху? – Изабел ткнула нежно-розовым, как лепесток, ноготком в грот-мачту, колющую небо.

– В данный момент первый помощник Лазар, и… можете звать меня Реми, госпожа.

– Я Изабел, а это моя младшая сестра Элиз, но друзья зовут нас Изи и Элли. Может быть, мы разрешим и вам обращаться к нам так, капитан. Так сколько с нас до Кристального?

– С вас я возьму в общей сложности пять золотых, если вы не против.

– Но я слышала, вы говорили, будто один билет стоит пять, а нас двое!

– Для других – возможно, но не для вас, Изи… и Элли, – он улыбнулся девушке, выглядывающей из-за плеча «сестры».

– Значит, мы друзья! – рассмеялась Изабел, развязывая шнурок на поясной сумочке.

– Вот только… – Стром остановил руку, что готовилась высыпать монеты в его ладонь. – Имеется ли у вас разрешение главы семьи на путешествие, готовы ли вы его предоставить?

  Изи потупила взгляд, мягко разжала пальцы моряка, и он почувствовал на своей коже металл, нагретый теплом её руки.

– Мы сироты, Реми.

– Соболезную, – серьёзно произнёс он, а затем добавил, пропуская их к мосткам: – В таком случае добро пожаловать на «Адалин»! Эта красавица – каравелла-ректа, вооружённая как косыми, так и прямыми парусами, что даёт ей возможность двигаться против ветра. Так что мы боимся только полного штиля, госпожи.

– А фламийцев?

Изабел пропустила Элиз вперёд, сама же шла вполоборота, чтобы поддерживать разговор.

– Сейчас мы опасаемся их даже меньше, чем безветрия, а оно, как вы знаете, бывает в здешних местах крайне редко. Хм-м, я бы сказал – почти никогда!

– Но почему? Разве не правдив рассказ о мирных судах, что отклонились от курса и попали в поле зрения Лайт-Тауэра? Неужели врут, что они лежат на дне?

– К сожалению, те события не выдумка, и наша команда могла присоединиться к ним, если бы судьба не распорядилась иначе, задержав меня в Насте для помощи сестре. С тех пор моя лодка зовётся её именем. На удачу! – капитан усмехнулся, но, уловив беспокойство во взгляде Изабел, пояснил: – Вы слышали о недавней битве на Багровом поле? Ещё бы! Это самое крупное сражение за всю историю Амираби и самое кровопролитное, смею сказать. Несмотря на то, что победа осталась за Фламией, огневикам тоже нужно время, чтобы восполнить ресурсы.  И поговаривают, будто в командовании у них размолвка, а хозяин Лайт-Тауэра – правая рука верховного мага. Наверняка сейчас они заняты решением проблем.

– Наверное, – пожала плечами девушка.

– Поверьте, вам не о чем волноваться. Мы так или иначе сумеем за себя постоять. У нас есть лёгкие орудия и маг льда на борту.

– Ледяной плывёт с нами? Правда?! – с нескрываемым благоговением воскликнула Изи.

Даже тихая Элли оживилась и заинтересованно заозиралась, стоило Строму упомянуть магию. Капитан обречённо вздохнул. Кому нужны обычные моряки, если рядом трюкач? Он нехотя сказал:

– Я вас познакомлю.

Ступни коснулись идеально отполированных досок. Матросы перерубили сдерживающие канаты. Натянулись, расправляясь, паруса. Многолюдная набережная начала отдаляться. А над городом, похожим на раскрытую раковину на морском берегу, пронеслось третье величественное «Бом!».

Реми окружил путешественниц заботой. Устройство «Адалин» было настолько продуманным и удобным, что управление ею не требовало от капитана непрерывного контроля, а обслуживание – большой численности и сверхусилий экипажа. Ему было нетрудно находить повод вновь и вновь оказываться подле Изабел. Когда его подозвал Лазар, помощник, из уст Изабел вырвались горькие слова:

– Красота – это проклятье, Элли!.. Ты спрашиваешь, почему? Так я скажу тебе! Вообрази яркий цветок. Что хотят сделать с ним? Правильно, сорвать и тем самым погубить. Женщины – из зависти, мужчины – из жажды обладать. А что растение, Элли? Что же оно? Росло бы себе дальше на воле, тянулось бы к небу, раскрывалось навстречу Оку, подставляло лепестки дождю. Но никого не волнует, чего желает роза. Себе она не принадлежит!

Элиз накрыла руку швеи своей. Она уже делала так в доме отца в Криоте, но теперь казалось, будто это было в прошлой жизни, а не всего-то неделю назад.

– Ах, если бы мой Леон был жив! Если бы только был жив!.. Милая Элли! – Изабел порывисто обняла Элиз, а когда отстранилась, та увидела росу на её ресницах. – Не передать, как же я рада, как благодарна, что ты поехала со мной!

Этот порыв, увы, не остался незамеченным.

– Что-то случилось? – в голосе хозяина судна слышалось неподдельное беспокойство.

Старшая из «сестёр» сморгнула пелену, прояснённым взглядом окинула лиловую высь, рваные на клочки облака, падающее в море Око, чьи отблески ложились на воду золотым кружевом, и развернулась к Строму. Её примеру последовала Элиз.

– Всё в порядке, капитан. Просто ветер такой студёный, что вышибает слёзы из глаз.

Рядом с Реми стоял человек, стройный, гибкий, словно молодое деревце. Кожа юноши была бледной, почти белой, волосы светлыми, с едва различимым медовым отливом, а самыми приметными на чистом, как первый снег, лице были льдисто-голубые глаза.

– Уважаемые госпожи, позвольте представить нашего сопровождающего. Сэр Гай Даен. Выпускник фростфортской Академии льда.

– Да брось, Реми, всего-то младший сын баронета. Так что просто Гай. Без «сэр».

Бархатный баритон обволакивал, убаюкивал, погружал в омут спокойствия, точно накрывал пуховым одеялом в зимний вечер. Улыбка чертила на щеках ямочки, те смягчали холодную красоту.

Элли впервые встретила мага. Она не умела так же непринуждённо, как Изабел, общаться с мужчинами. Гораздо комфортнее было бродить в полях в поисках трав или сидеть с отцом в заваленной склянками кухне. Она смотрела на молодого человека широко открытыми глазами. Пальцы по привычке крутили кулон.

Первой отмерла Изабел. Слегка склонила голову и коснулась середины лба, приветствуя нового знакомого.

– Рады повстречаться, господин Даен. Можете звать меня Изи, а это моя сестра Элли. Мы потеряли родителей и хотим попытать счастья на Кристальном. А вы… простите за нескромный вопрос, но если вы окончили Академию, почему вы не в армии? По слухам, после Багрового поля каждый маг на счету.

Поговаривали, будто фригонцы, избранные повелевать стихией, наружностью обязаны эльфам. Однако последние, если верить преданиям, перевелись на Амираби лет пятьсот назад, и никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть родство магов льда с древней расой. Чтобы подчеркнуть сходство, ледяные носили длинные волосы, и это было одной из тех особенностей, что отличали их от простых обывателей. Гай же был коротко стрижен, пряди, словно острые белые молнии, слетали к переносице, скулам, старались, но не могли закрыть яркие радужки. Вопрос о службе нисколько его не смутил.

– Верно, – сказал он, проведя рукой по стрелам волос, – недавно я получил ранение. Ожог высшей степени. Целители постарались на славу, даже шрамов не осталось! – лицо его померкло, будто туча закрыла Око. – Пока я валялся на больничной койке, случилось Багровое поле. С моего курса не выжил никто. Раненым дают время на отдых и восстановление. Я решил провести дни затишья с пользой, подработать на «Адалин». К тому же матушка, узнав куда направляется корабль, снабдила продолжительным списком покупок. У меня не было шансов остаться на берегу!

Гай усмехнулся. Милые впадинки снова нарушили строгость линий. Изабел слушала, приоткрыв рот. Элли не отрываясь следила за мимикой юноши, пока тот говорил. А капитану до зубовного скрежета надоело наблюдать вполне предсказуемую, но от того не менее досадную реакцию девушек на молодого мага. Он кончиками пальцев коснулся рукава с искусной вышивкой.

– Изи… дует действительно сильно. На судне две каюты – моя и Даена, – Стром покосился на ледяного. – Остальные спят вповалку на нижней или верхней палубе в зависимости от погоды. Мы решили уступить вам одну из комнат, чтобы вы могли отдохнуть, согреться и не ощущать неудобств, связанных с путешествием среди моряков.

Нечасто первая красавица Криота терялась, но теперь, возможно, впервые в жизни, не знала, что ответить, и только переводила взгляд с одного мужчины на другого.

– Ну же, дамы, не стесняйтесь! – подхватил маг. – Я всё равно дежурю ночью, а если устану, Стром уступит мне койку. Поверьте, здесь не о чем переживать.

– Если так… то благодарим вас, господа, – вскинув подбородок и расправив плечи, произнесла Изабел, а Элли слегка поклонилась, приложив подушечки пальцев ко лбу.

– Я провожу вас, – сказал Реми.

Гай кивнул на прощание и повернулся к Оку, половина которого уже скрылась под водой. Другая долька светила потемнела, налилась пурпурным сиянием и брызнула во все стороны осколками аметиста, окрашивая вату облаков и волны Акмара в насыщенный сливовый цвет.

Изабел сморил сон.

– Милая, пожалуй, присяду на минутку, ноги гудят, – проговорила швея, – посижу с закрытыми глазами и буду как новенькая.

Она прислонилась спиной к стенке. Дыхание замедлилось, стало глубже. Сползла плечом на подушку – щека коснулась наволочки, а ступни продолжали упираться в пол, словно их не пригласили на ложе.

Элли покачала головой и расшнуровала ботинки подруги. Ноги отправились к остальным частям тела почивать на тонкий матрас. Она накинула на них уголок грубого покрывала. Пусть побудут в тепле, пока можно. А ей хотелось на воздух. Вырваться в ночь, чтобы хоть одним глазком взглянуть на дорожку Астеры на тёмных подвижных гребнях.

На палубе было тихо. Не скрипели даже мачты на ветру. Куда же делись яростные порывы, что пару часов назад грозили сорвать паруса, теперь подтянутые к реям? Исчезли. Унеслись через Наст в Криот и другие города Фригона.  

Море превратилось в гладкое зеркало. Девушка заглянула в него, и дыхание застряло в груди. Их корабль словно плыл по небу. Светящиеся точки были повсюду: под ногами, по бокам и над головой. Сияние Астеры придавало антрацитовому миру голубоватый оттенок. Абсолютно ровная, без единой щербинки, серебряная тропа пролегла от Вечерней звезды к «Аделин».

Стром говорил, будто в этих краях его не бывает. Но это определённо был он. Штиль. Мёртвая зыбь. Элиз медленно выдохнула. Без ветра выдох превратился в объёмное облако пара. А на звук обернулся чернильный силуэт.

– Элли, это вы? – голосом Гая Даена позвала тень. – Идите сюда.

По мере того, как девушка приближалась, смоляная фигура теряла таинственность. Сквозь тьму проступали детали, указывая на то, что это не призрак, а человек. Спина обтянута синим мундиром. Над жёстким воротником-стойкой – белая полоска кожи. Под лучами Астеры светлые волосы похожи на платиновый венец.

– Капитан решил переждать, – пояснил он, – конечно, можно было спустить шлюпки и использовать их как буксир, но это пустая трата ресурсов. Оно того не стоит. Скоро ветер вернётся, я разбужу Реми или Лазара, паруса поднимутся, и «Адалин» продолжит путь.

Гай повернул лицо к любительнице бродить по ночам. Днём его глаза казались драгоценным фригонским хрусталём, в полумраке напоминали гранит. Он пробежался взглядом по девичьему личику, спустился к тонкой шее, задержался у острых ключиц. Элиз нервно сглотнула. В её окружении не было столь привлекательных парней. Да и можно ли назвать мага льда таким простецким словом? Скорее уж, он молодой господин. По меньшей мере.

– Милый кулон.   

Украшение! Вот что притянуло его взор! А она-то, дурёха, губу раскатала!..

Не замечая её смущения, Даен повёл рукой и воскликнул:

– Только посмотри, какая красота! Это похоже на сказку! Мир будто раскрасили всеми оттенками синего и присыпали алмазной пыльцой. Сейчас бы заморозить Акмар и прогуляться по сияющей дорожке к Вечерней звезде. Окажись я на Багровом поле, мог бы всего этого не увидеть. Как хорошо жить! – он оторвал взор от горизонта и глянул на Элли: – Не озябла? Нет? Ну и славно. Ледяные порой забывают, что другим бывает неуютно. Мы не мёрзнем. Вообще. Это всё наша магия. Вот, лови!

Небрежный взмах кистью – и к девушке метнулся небольшой светящийся сгусток. В полёте шарик постепенно менял очертания. Элли едва успела подставить ладонь, как её кожу обожгла холодом изящная бабочка с ажурными крыльями. Она была словно живая, но Элли знала, что это не так. Прозрачная капля стекла по запястью, предплечью, к сгибу локтя. Элиз вздрогнула.

Воздух вдруг стал менее влажным, мрак – менее густым. На крылышках волшебного насекомого засверкали алые искры. Внезапно сделалось жарко и светло, будто Око резко выпрыгнуло из-за черты и повисло прямо над судном.

Гай оттолкнул девушку к центру палубы. Удар был настолько неожиданным и сильным, что она пролетела несколько метров и врезалась затылком в основание мачты. Последним, что она увидела, перед тем как свет померк, был огромный огненный ком, пожирающий ледяной щит.

Жар сменился сырой стылостью. На Элли обрушился водопад. Откуда только взялся на корабле? В том, что она всё ещё находится на «Адалин», сомнений не возникало. Её нос был вжат в солёную лужу на дощатом полу. Элли закашляла, силясь выдавить из глотки воду. От каждого спазма мозг пронзала острая боль.

Неизвестная сила дёрнула её тело вверх. Нижние конечности не держали, и она рухнула на колени. Перед ней, широко расставив ноги, стоял рыжебородый гигант. Он изучал Элли жёлтыми глазами с хищным любопытством, так, как кот рассматривает мышь.

– Рори, что у тебя там?

Из-за массивных плеч фламийца Элли не видела того, кто задал вопрос. Она могла лицезреть только тлеющие на реях паруса. Им больше не суждено было развернуться.

– Баба, – отозвался силач.

– С жуткими гляделками? – почти весело поинтересовался голос.

– Не-е-е, синеглазый был только один. Остальные… – он сплюнул на пол, утёр тыльной стороной ладони презрительно искривлённый рот. – Серые крысы!

Остальные… Где же Изи? Капитан? Его помощник Лазар?

Гай?..

Он лежал неподалёку. Неподвижно, неестественно. Одна половина лица по-прежнему была идеальной, другая почернела, обуглилась. Маг был мёртв.

Реми Стром утверждал, что маловероятны две вещи. Штиль и фламийцы. О, как же он был неправ!

Шли вторые сутки пути. Вот уже второй день Бальтазар слушал чавканье копыт по размытой земле, пересвист птиц, ещё не покинувших север, вдыхал воздух с запахом дождя, следил за передвижением Ока по небу. Конечно, можно было избежать неудобств, связанных с дорогой, и воспользоваться залом перемещений в Кленовой роще, чтобы перейти в акмарский гарнизон, который ему поручил проведать Константин, но до встречи с тамошними солдатами было необходимо восстановить душевное равновесие, сбитое очередным провалом.

Слишком часто он стал ошибаться. Сначала по его вине из ловушки вырвались преступники. Он сумел восстановить доверие кузена, отыскав важную информацию. Однако во время облавы на тех ребят снова допустил оплошность, и, хотя Константин утверждал, будто всё в порядке, Бальтазару казалось, что между ними произошёл непоправимый разлад. Иначе как объяснить то, что, будучи правой рукой Константина, он отстранён от дел и, более того, сослан домой? При этом в глубине души Бальтазар понимал, что кузен по-своему прав, разделяя их. Ведь если с Константином что-то случится, кто позаботится о его дочери, кто поддержит короля и, наконец, кто возглавит фламийскую армию?

Нельзя было игнорировать и записку от Дэнни с просьбой поскорее вернуться в Лайт-Тауэр. Бальтазар злился на друга за то, что тот подкинул Константину повод избавиться от проблемного родственника, но… Но что же случилось, если Даниэль решился писать в Кленовую рощу?

С того момента, как Бальтазар поступил в Академию пламени в Пирополе, Наутикой от его имени управлял дядя Киан, Дэнни отвечал за безопасность Лайт-Тауэра – оплота герцогства. Оба справлялись с обязанностями превосходно, что давало Бальтазару возможность наведываться домой лишь изредка, а остальное время жертвовать войне.

Когда-то фламийцы дружили с Фригоном. Более того, двадцать три года назад эти страны образовали союзное государство под названием Лусеат. Тогда ещё существовало третье королевство – Ноксильвар, в котором правили тёмные маги. С ними-то фригонцы и развязали конфликт. Фламия была вынуждена выступить на стороне союзника. В итоге Ноксильвар вместе со всеми жителями был стёрт с лица Амираби. Цена победы, однако, была настолько высока, что Фламия откололась от Фригона как от зачинщика, и началась долгая, изнурительная, жестокая война между Домами неуёмного пламени и вечного льда. В ходе противостояния были уничтожены рождённые в смешанных семьях маги воды и воздуха. Мир, затаив дыхание, следил за борьбой двух последних стихий. Кто выживет, а кто уйдет в небытие? Огонь или всё же лёд?.. 

Бальтазар потёр язычки пламени на портупее, крест-накрест перетянутой через грудь. У кузена знак немного другой – над огнём золотая корона. Константин появился на свет от любовной связи правителя Фламии с тёткой Бальтазара Кристиной Кольдт. Хотя король Фредерик признал сына, тот перенял наследие матери, включая фамилию, а роли крон-принца предпочёл стезю альтеора – верховного мага фламийской армии. Поместье Кленовая роща тоже когда-то принадлежало леди Кристине, теперь там жили Константин и его дочь Саманта. Подумав о племяннице, Бальтазар улыбнулся. Этот мир чего-то да стоит, если в нём есть такие создания, как милая Сэм.

Бальтазар покинул Рощу вчера на рассвете в сопровождении королевского гвардейца Оливера Гранта и пары простых солдат. Он не жаждал компании, но ехать одному не позволял статус. И теперь Бальтазар буквально скрежетал зубами, ощущая на своём затылке сочувствующий взгляд Олли, который, к несчастью, был свидетелем его позора.

«О, Солис, ниспошли мне стойкость, умерь гнев!» – повторял он про себя в такт лошадиной поступи. Но Солис был богом Ока, а оно никогда не тушило пожары. Дневное светило само по себе было алчным, безжалостным огнём.

Днём ехали верхом с короткими перерывами на отдых. Ночью останавливались на постоялых дворах. Завидев высокого гостя, хозяева тушевались, суетились и как один бормотали что-то про лучшие комнаты да припрятанную на крайний случай снедь. Они даже не представляли себе, насколько ему всё равно. Бальтазара не занимали развлечения и мало беспокоила потёртая мебель, грубая посуда, скрип половиц. Эта маленькая прогулка была только физическим упражнением, передышкой перед спонтанным визитом в родные края.

Утром одиннадцатого дня их компания достигла цели. Мрачный каменный куб с провалами окон, покрытыми плесенью стенами и башенками-бойницами на углах зубчатой крыши казался инородным телом на фоне подступающих к нему вечнозелёных сосен и не по сезону ясного неба. Путников приветствовал герб над воротами, с лепестками пламени, тремя корабликами и грозным Оком. Ту же символику демонстрировало алое полотно, реющее на флагштоке в середине крыши.

С точки, в которой остановились прибывшие, моря не было видно, однако повсюду слышался его шелест. Песнь Акмара через уши проникала в мозг и не покидала человека даже во сне. Стоило завершить дневные дела, перестать производить собственный шум и приготовиться спать, как призрачные волны подхватывали расслабленное тело и, нашёптывая что-то обманчиво-мирное, отключали сознание и уносили душу в ласковый мир грёз. Даже после отъезда в глубь страны обитателям побережья не удавалось полностью избавиться от воспоминаний о морской мелодии, вкусе соли на языке, прохладе ветра на щеках.

Бальтазар спрыгнул наземь. Один из солдат поймал брошенные поводья. От лёгкой разминки хрустнули затёкшие суставы.

– Ваша светлость… – поприветствовал глава гарнизона.

– Доброе утро, Уинслоу. Как обстановка?

– Неплохая, милорд. На днях фригонская каравелла напоролась на «Карателя». Пополнили запасы зерном, маслом, вином, тканью.

– Отлично, Тоби.

– Для вас приготовили комнату, а на закате будет пир в вашу честь. По просьбе солдат, разумеется, – смотритель развёл руками, словно извиняясь.

– Тогда идём в твой кабинет, проведём день за работой. А вечер посвятим отдыху.

– Как прикажете, – ладонь к сердцу, лёгкий поклон.

Бальтазар щёлкнул пальцами. Оливер сделал шаг и застыл за его плечом.

– Милорд?..

– Грант, за мной! Остальные свободны!

За просмотром кипы бумаг, вороха цветастых карт, обсуждением целей и планов день пролетел незаметно. О том, что было съедено хоть что-то, напоминали крошки бисквита на блюдце да кофейная гуща в чашке. Настала пора подвести черту. Смотритель проводил гостей на верхний этаж. Бальтазару выделили покои в самом конце коридора. Олли поселился рядом. Отсек перекрыли. На пост заступил сторожевой.

Просторное помещение заполнили люди. Все расселись по лавкам за длинными столами, поставленными рядами справа и слева так, чтобы посередине оставался проход. Бальтазар, Оливер и глава гарнизона разместились на возвышении за отдельным столом. Свечей явно не хватало для освещения зала, ибо в нём царил тяжёлый для глаз полумрак. Тем не менее чадящие по периметру и кое-где на столах огоньки вместе с собравшимися нещадно выжигали кислород. Бальтазару не хватало воздуха. На висках вздулись и пульсировали вены. Хотелось откинуться на спинку стула, отгородиться веками ото всех, внимать шуму прибоя, а не голосам, но власть – это не только деньги и статус, прежде всего это долг.

Перед ним ставили блюда, те сливались в издевательский калейдоскоп. Несмотря на то, что ел он утром, да и кофе с бисквитом едва ли можно назвать едой, его мутило от одного лишь запаха яств. Невозможность вырваться усиливала дурноту, разум бесновался, как грифон, запертый в клетке, руки плохо слушались и мелко тряслись.

На площадку перед столом почётного гостя вышел неприметный мужчина. Средний рост, жидкие волосы, невыразительные глаза. Ничего особенного на первый взгляд, но всё же человек этот был непростым.

– Ваша светлость, позвольте представить…

Бальтазар оборвал смотрителя на полуслове.

– Я прекрасно знаю, кто перед нами, Тобиас. Мы с Хью – давние знакомые. Верно, капитан?

– Так точно, милорд, – старый морской волк склонил куцую голову.  

– Успехи «Карателя» впечатляют, друг мой. Говори!

Из желания расслышать, что имеет сказать командующий самым смертоносным боевым судном Амираби, солдаты притихли.

– Как вам, должно быть, известно, Ваша светлость, позавчера наш галеон потопил фригонскую каравеллу. При этом в руки команды попала кое-какая добыча. Узнав, что нам выпадет честь встретиться с вами, мы решили поблагодарить вас за славную победу нашей армии на Багровом поле и преподнести трофеи.

Бальтазар прижал пальцы к левому виску, туда, где сосредоточилась резь. Не ему нужно выражать признательность за перевес в пользу Фламии. Ту битву выиграл Константин, не он. Пара круговых движений выгнала боль из одной точки, и та равномерно распределилась по всей голове, перейдя из острой фазы в ноющую.

Растворившись в неприятных ощущениях, молодой герцог не заметил, как у ног Хьюберта появился сундук. Очнулся лишь тогда, когда с грохотом откинулась резная крышка. В зале стало чуть светлее – из ларца лилось холодное сияние.

– Наконечники для стрел из фригонского хрусталя, – констатировал смотритель Уинслоу, заглянув внутрь.

– Олли, – позвал Кольдт.

– Да, милорд?

– Я слышал, ты мастерски стреляешь из лука. Возьми себе, сколько хочешь. Остальное отправьте в Лайт-Тауэр. Капитан! Это полезный дар. Благодарю лично вас и всю команду «Карателя».

Отовсюду послышались одобрительные возгласы. К выкрикам примешался гул шагов – это моряки вели по проходу двух девушек. Хьюберт посторонился, и мужчины вытолкали пленниц вперёд. На Кольдта уставились две пары широких от испуга серых глаз. Он вопросительно поднял бровь.

– Ваша светлость, позвольте преподнести ещё один подарок. Этих фригонок мы обнаружили на поверженном судне. Их проверил лекарь, которого ваш дядя прислал в гарнизон вместо себя ввиду чрезвычайной занятости.

Моряк оглянулся – из-за стола в левом ряду поднялся высокий худощавый господин. То, что рост мешал ему, было заметно по тому, как он сутулился. Длинными конечностями, да и всей своей фигурой, врачеватель напоминал богомола. Впалые щёки делали лицо похожим на голый череп, и это вкупе с падающими на него тенями придавало всему образу зловещий вид.  

– Дёрк Морлей к вашим услугам, – низким, как раскаты грома, голосом представился тот.

Бальтазар кивнул.

– Так вот, – снова заговорил капитан, – мы не обнаружили в их крови следов магии льда. Правда, поначалу девушки врали, что сёстры, но господин Морлей сказал, что их эта… как бишь её… анатомия свидетельствует об обратном. Тогда уж пришлось им раскрыться. Эта прелестница, – он ткнул Изабел в спину, вынудив выступить вперёд, – вдова из Криота, превосходная мастерица, и внешностью боги не обидели. Позвольте предложить её вам.

Хьюберт замолчал и выжидающе уставился на герцога, лицо которого не выражало никаких эмоций, тем более ожидаемого удовольствия. Бальтазар окинул презент равнодушным взглядом. Молодая женщина, несмотря на типичные для всех фригонцев-немагов радужки и волосы пепельного цвета, в самом деле была недурна. Тонкие черты, ладная фигура, простое, но чистое платье.

«Надо же, – усмехнулся он про себя, – даже обёртку подобрали».

Может быть, в другой раз непременно заинтересовался бы, но теперь мог думать только о том, как бы при очередной волне головокружения не извергнуть содержимое желудка прямо на стол. Он понимал, что нельзя обижать подчинённых отказом, но не смог сдержать раздражения.

– И на кой ляд мне порченный товар?

Повисла гробовая тишина. Тонкие пряди Хью прилипли к вискам. Он несколько раз открывал и закрывал рот, силясь сгладить углы, но так и не придумал ничего путного. Зато не растерялись остальные.

– Отдайте её нам!..

– Мне!..

– Нет, мне! Это я нашёл её в каюте!..

Крики слились в многоголосый вой. Щёки Оливера побелели. Он повернулся к герцогу, и Кольдт разглядел жалость на дне его зрачков. Гвардеец заговорил так быстро, будто боялся, что, если не поспешит, разгорячённые вином и спором мужчины утащат красотку за волосы прямо у них из-под носа.

– Знаю, милорд, что прошу слишком много, только, пожалуйста, не позволяйте им забрать её. Разрешите мне сделать это, и я буду служить вам вечно, как самый преданный раб…

– Ты и так будешь, Олли. Мало тебе, что ли, хрустальных стрел?

Заметив, что Грант собирается привести аргументы, Бальтазар остановил его жестом. Нет, от душных речей у него точно лопнет мозг.

– Хью!

Негромкий оклик герцога восстановил дисциплину.

– Хью, – повторил он, – мой сопровождающий, Оливер Грант, пострадал при выполнении важного задания, и я хотел бы передать ему ваш подарок в качестве компенсации за полученное ранение.  

– Как прикажет Ваша светлость. Пленницу отведут в комнату господина Гранта.

Уголком зрения Бальтазар уловил, как от волнения вздымалась грудь Олли, но избегал встречаться с тем взглядом. Не нужно ему ни щенячьих глаз, ни благодарностей, ни восторгов. Он жаждал глотка воздуха, а также покоя, но капитан «Карателя», как видно, решил лишить его и того, и другого.

– Тогда, милорд, обратите внимание на эту деву. Она невинна…

– Подтверждаю! – встрял Морлей.

– …Невинна и тиха как мышка, – как ни в чём не бывало продолжил Хьюберт. – Может статься, она сумеет порадовать вас!

Из тёмно-серых рукавов торчали почти прозрачные руки, из ворота – тонкая шея, на той – ничем не примечательная голова. Губы сжаты в линию, нос курносый, брови светлые, на плече – бесцветная коса. Жалкий вид девушки окончательно вывел Бальтазара из себя. Он сощурился, и капитан понял: дело дрянь. Моряк втянул голову в плечи, ожидая гнева прославленного мага. И кто его за язык тянул?

– Говоришь, тиха как мышка? Да ты, видно, издеваешься надо мной! Просто полюбуйся на это! Она и есть невзрачная! серая! мышь!!!

И вновь, словно оркестр, грянули вопли.

– В море её!..

– Сжечь!..

Неожиданно к возвышению сделал шаг рыжеволосый гигант, что вывел девчонку в зал.

– Рори Кинг, милорд, первый помощник капитана. Простите, что влезаю, милорд, но мой отец погиб при осаде Эмбертона, брат-близнец сложил голову на Багровом поле. Я прошу определить фригонку в мои руки по праву кровавого долга. Если она вам не нужна… просто отдайте её мне.

Он поклонился, прижав ладонь к груди, а Бальтазар с ужасом взирал на колонны, поддерживающие могучий торс, на руки толще девичьей талии, на шею и плечи, сотворённые точно для перетаскивания валунов, и осознавал, что куда милосерднее было бы сжечь или утопить пленницу, как предлагали другие. Ему не надо было глядеть на Оливера, чтобы понять, что тот разделяет его чувства. Исходящая от гвардейца волна паники мешала соображать.

Прошло не более тридцати секунд, а чудилось, будто целая вечность.   

– Господин Кинг, – наконец позвал Бальтазар, – подойдите.

Рыжебородому великану хватило одного единственного шага, чтобы приблизиться к герцогу. Теперь их разделяла лишь прямоугольная поверхность стола. Кисть молодого властителя Наутики исчезла за спиной и появилась оттуда вместе с кинжалом. Отблеск свечи упал на рукоять и отразился от крупного камня в виде кровавой капли. Рубин…

– Этот нож подарил мне король Фредерик Игнис за заслуги перед Фламией, видите? Ваша семья сделала для страны не меньше моего, а может, и больше. К сожалению, у меня нет ценностей, достойных каждого из вас, – он повысил голос, чтобы его слышали в отдалённых уголках помещения, – но, если моё слово что-то значит, поверьте, королевская семья и я лично дорожим всеми, кто самоотверженно сражается за родину, и оплакиваем вместе с вами потери. Уинслоу! Приказываю выдать солдатам гарнизона и команде «Карателя» по десять золотых сверх месячного жалования. Средства будут выделены из казны герцогства. Ожидайте посыльных из Лайт-Тауэра.

Речь прервали голоса, громко славящие имя благодетеля. Рёв глоток, стук кулаков, звяканье посуды, топот ног сотрясали крепость. Бальтазару казалось, будто на его голову водрузили медный котёл и ударили кувалдой, – так звенело в ушах. Он смежил веки, а когда распахнул глаза, перед ним всё ещё стоял Рори.

– Возьмите, Кинг, – он протянул исполину кинжал рукоятью вперёд. – Это хорошее оружие. Теперь оно ваше. А что до девушки… Знаете, у меня страшно болит голова, и я бы всё же не отказался, сделай она мне массаж.

Мужчины понимающе усмехнулись. Все, кроме Олли. Бальтазар слышал, как тот сдавленно сглотнул, краем глаза засёк и то, как вытер платком пот с шеи. Рори поклонился, чуть не коснувшись лбом стола. Ничего, Наутикский наиграется и уедет, а Мышка останется, и тогда…

– Милорд Кольдт, это большая честь. Обещаю беречь ваш подарок.

Бальтазар кивнул ему и поднялся, а следом вскочили Оливер и Тобиас.

– Господа, я покину вас ненадолго. Один.

Бальтазар направился к боковой двери, чтобы не идти по длинному проходу между столами. Однако не успел он взяться за медное кольцо, как его нагнал гудящий бас лекаря Морлея:

– Прошу прощения, Ваша светлость!

Кольдт медленно повернул голову, отыскал глазами чудовищную фигуру.

– Я не желаю ничего более, чем быть вам хоть немного полезным. Уверен, ваш дядя ждёт от меня того же. Прошу вас поручить направить девушек утром в мою комн… гхм… в мой кабинет с тем, чтобы провести осмотр и убедиться, что в их организмах не произошло изменений.

Солдаты давно угомонились. Они тихонько переговаривались, обсуждая события сегодняшнего вечера. Слова лекаря коснулись слуха многих, если не всех. При его тембре да при той акустике, что была в зале, их трудно было не услышать. Воздух вокруг ладоней Бальтазара завибрировал. Остаток сил, пока не тронутых мигренью, ушёл на то, чтобы сдержать пламя, затолкать магию обратно под кожу и не дать гневу вновь взять над разумом верх. Годы подле Константина не прошли бесследно – кое-чему он всё же научился. Скрипнули петли, из коридора повеяло прохладой. Бальтазар шёл по каменным плитам, а за ним летело эхо его шагов.

Стражи распахнули двухстворчатые двери перед своим господином. Наконец Бальтазар остался один на один с ночным миром, где воздух был пьяняще чистым, мысли невесомыми, и почти таким же лёгким тело.

Взгляд с трудом охватывал чёрную гряду, которой казался сосновый бор на фоне неба цвета переспелого винограда. Где-то надрывно кричала сумеречная птица, маня, шумел прибой. Следуя зову моря, он обошёл цитадель по кругу и остановился у края кручи, рискуя оступиться в потёмках и сорваться вниз.

«Один шаг, – подумал он, – один шаг до слияния с Акмаром. Чем подобная участь привлекла мать?..»

За спиной хрустнула ветка, но он не обернулся. Если друг, пусть подходит. Если враг, что ж, хотя бы перестанет раскалываться голова.

– Милорд…

– Чего тебе, Грант?

Гвардеец встал рядом с Бальтазаром, плечом к плечу, без всякой боязни высоты.

– Не хватит слов, чтобы описать восхищение вашим поступком…

– Олли, – устало перебил Кольдт, – скажи честно, ты хочешь моей смерти?

– Э-э, что? Конечно, нет!!!

– Тогда избавь меня от пространных речей, говори, чего надо, и иди уже к своей крале!

– Милорд, та девушка… как её… Мышка… она ведь, по сути, ещё ребёнок. Уверен, Морлей болтать не будет. Ну, сглупил однажды, ладно, бывает. Ну не дурак же он, чтобы сознательно идти против вас?

Бальтазар переменился в лице.

– Ты в своём уме, Грант? – ледяным тоном произнёс он. – Указываешь мне, как обращаться с пленной?

– Никак нет, милорд! Виноват, милорд!

– Слушай меня внимательно, Оливер. Чаша моего терпения почти переполнена. Так что постарайся до утра не показываться мне на глаза. Всё! Свободен!

Олли побрёл в крепость, понуро свесив голову.

Бальтазар шумно вдыхал солоноватый морской эфир, разглядывая мачты «Карателя» у плавучей верфи, озаряемые холодными лучами Астеры, и выдыхал, выпуская густые клубы пара, что тут же растворялись в тёмной безбрежности, а с ними таяла и досада, и болезненные воспоминания, и ломота в висках. 

Он развернулся спиной к Акмару и зашагал вслед за Оливером.

Основная часть солдат разбрелась по комнатам. В зале засиделась лишь пара компаний по несколько человек. Они допивали то, что ещё оставалось, и вели меж собой мирную беседу. Глава гарнизона находился там, где Бальтазар его бросил. Одной рукой рассекал поперёк пламя свечи, в другой – покачивалась чаша. Игра с огнём так увлекла смотрителя, что не сразу заметил чьё-то приближение. Подняв глаза, он подпрыгнул со стула.

– Вы вернулись…

– Уинслоу, я говорил вам, что меня замучила мигрень?

– Да, я слышал об этом, когда вы…

– Тоби, мне срочно нужно обезболивающее. Много. Вели принести из погреба лучшее вино. Будем обмывать ваши подарки. Иначе какой от них толк?

Фламийцы не оставили в живых мужчин. Из тех, кто накануне взошёл на борт «Адалин», уцелели двое: Изабел и сама Элли. Каравелла пошла ко дну вместе с останками Гая Даена, капитана Реми Строма и всей его команды, а женщин переместили на огромный галеон с говорящим названием «Каратель».

Никто не снизошёл до объяснений, что их ждёт. С ними не разговаривали. Всю дорогу они просидели в трюме и оттого не ведали, сколько времени прошло с нападения – сутки или, может быть, дюжина дней.

Изи мучилась морской болезнью и чувством вины, ведь именно ей взбрело в голову потащить лекарскую дочку на Кристальный, но Элиз не возлагала на приятельницу ответственности за произошедшее, а, напротив, считала себя настоящей причиной катастрофы. Если бы Даен не отвлёкся на беседу с ней, если бы его творение не притянуло внимание огневиков, возможно, от преследования удалось бы уйти. Хотя верилось в это с трудом. Галеон вооружён до зубов, и на борту не один, а сразу несколько магов. И всё же понимание, что у них не было ни единого шанса против «Карателя», не избавило Элиз от отравляющих душу мыслей о молодом повелителе льда. Гай избежал смерти на Багровом поле, чтобы погибнуть, подрабатывая охранителем на торговом судне. Как жестока в расправе своей судьба!

Когда девушек выгнали на палубу, те зажмурились от обилия света. Элли разомкнула веки, взгляд её уткнулся в крепость – тёмную глыбу на отвесной скале. По алому полотну на крыше здания плыли три золотых кораблика, пламя тянулось лепестками к Оку-отцу. Она уже видела эту картинку – те же символы украшали паруса «Карателя».

По мосткам их свели на плавучую верфь, усадили в шлюпки. Вёсла поднялись, затем опустились в воду и проделали этот путь бессчётное количество раз, пока лодки наконец не приблизились к берегу там, где тот был пологим. От бухточки к твердыне тянулась крутая, извилистая тропа, и, одолев её, измученная болью в затылке Элли еле дышала. Но больше физических страданий девушку беспокоил интерес моряка, что обнаружил её на «Адалин». Она то и дело ловила на себе взгляд кошачьих жёлтых глаз, и выражение, с которым смотрел на неё этот Рори, не сулило ничего хорошего.

Внутри крепость была такой же мрачной, как снаружи. Высокий потолок казался чёрной бездной. Стены из тёмного камня усиливали гнетущее впечатление. Сквозь узкие окна едва пробивались лучи. Залитые полутьмой коридоры походили на склеп. По ним, а также по ведущим на верхние этажи ступеням шествовали мужчины. Над головами многих парили огненные шарики, освещая путь по жутковатой лестнице без поручней и балясин. Судя по количеству магов, это был важный военный объект.

Магия льда отмечала лица тех, кому подчинялась, синими радужками, высветляла волосы практически до белизны. Простых фригонцев было нетрудно отличить от одарённых по серому цвету шевелюры и глаз. Во внешности фламийцев не встречалось холодных оттенков. Но пламя было коварным. Оно не помечало своих детей особым образом, чтобы сберечь, и между наружностью местных магов и мирного населения разницы не было никакой. Король Фригона Антуан взирал на мир чистейшими сапфирами, платина рассыпалась по его плечам. Во Фламии же рыжеволосые мужи не превосходили иных по силе, и, увы, только время показывало, кто и на что способен, кого стоит опасаться, а кого – нет.

Капитан «Карателя» выступил навстречу мужчине, облик которого казался вызовом. Короткий ёжик по-военному стриженных волос, аккуратные усы и бородка горели осенним пожаром, контрастируя со спокойным оливковым взглядом. Бордовый мундир на поджаром теле сидел как влитой. Медные пуговицы, эполеты, – всюду пламя, да и сам человек в этом унылом месте смахивал на факел в ночи.

– Хью, – мужчина протянул кисть капитану, хотя маги этого не любили и, как правило, руки свои берегли.

– Смотритель Уинслоу, приветствуем вас!

Капитан сжал ладонь главы гарнизона, остальные склонили лбы, приложив к сердцам кулаки.

– Мне докладывали о ваших подвигах. Я привёл лекаря на случай, если кто-то срочно нуждается в помощи. По вопросам здоровья прошу обращаться к господину Дёрку Морлею.

За плечом смотрителя действительно маячила вытянутая фигура, длиной конечностей наводящая на мысли о насекомых. Тонкие губы кривились в усмешке, по-видимому, приветливой. Глаза навыкате придирчиво изучали людей на предмет повреждений.

– Мои парни крепче скал, им не нужен лекарь. А вот этим цветочкам забота не помешает. У мелкой волосы в крови.

Моряки расступились, как, бывает, расходятся тучи, скрывающие светила, и смотритель узрел двух фригонских девушек в рваных, перемазанных сажей одеждах.

– Они не ледяные! – спохватился капитан.

– Вижу. Однако будет лучше, если в этом удостоверится Морлей.

– Всенепременно! – чрезвычайно низким, как рёв трубы, голосом подтвердил долговязый.

Уинслоу перевёл взгляд обратно на капитана.

– Экипаж каравеллы? – поинтересовался он и, дождавшись утвердительного кивка, задал главный вопрос: – Зачем вы притащили их сюда, Хьюберт? Вы же в курсе, что женщинам не место в гарнизоне.

– Его светлость прибудет завтра? – невозмутимо справился капитан.

– Да, но какое это имеет значение?

– Мы с ребятами кое-что придумали. Позвольте объяснить за чашкой чая у вас в кабинете, Тобиас, если, конечно, вы не против.

– Хорошо, распоряжусь, – сказал смотритель. – А вы, Дёрк, поправьте состояние пленных. Я пришлю к вам солдата, чтобы забрать их после необходимых манипуляций. Что касается остальных, милости просим в столовую. Обед уже закончился, но для команды лучшего судна Амираби что-нибудь соберём.

Когда глава твердыни и капитан «Карателя» удалились под довольный гомон моряков, желтоглазый гигант схватил Элли за плечо, но Морлей остановил его жестом.

– Господа, я сам сопровожу раненых в мой кабинет. Не стоит беспокоиться.

– Они могут сбежать! – возразил силач.

Ироничная ухмылка растянула губы лекаря так, что от них почти не осталось следа, а рот превратился в провал.

– Как вы себе это представляете, уважаемый? Повсюду стражи, а ваши трофеи даже не одарённые. А кабы и были, Антуан пока не настолько отчаялся, чтобы обучать девочек и отсылать на войну.

Морлей развернулся и, бросив через плечо: «Прошу следовать за мной», направился прочь из холла. Изабел закинула Эллину руку себе на шею и припустила за ним. Ширина шага лекаря не допускала колебаний.

Аромат пряных трав в кабинете Морлея напомнил Элли о доме. Её сердце сжалось от тоски по отцу при виде кушетки, ширмы, отрезов чистой ткани, блеска инструмента на квадратном столе.

Эвер Итен был самородком, Дёрк Морлей – профессионалом, и Элиз почти забыла о прострелах в затылке, наблюдая за сноровистыми движениями нечеловечески длинных пальцев.

– Как вас зовут? – пробасил фламиец.

– Я Изи, а это Элли. Мы сёстры.

– Это неправда.

– Что?

– Я говорю, что вы не являетесь родственницами, хоть похожи оттенком глаз и волос, как все простые фригонцы.

– Но как вы?.. С чего вы взяли?

– Вижу, – и снова эта жуткая улыбка одними губами. – Врачеванию я учился в эпоху Лусеата. В Пирополе не поступил, зато меня приняли во Фростфортскую школу змея и чаши. Я прожил во Фригоне достаточно, чтобы знать о вашем народе всё.

Он протянул обеим кружки.

– Пейте.

– Что это?

– Всего лишь укрепляющий отвар. У вас обезвоживание.

Изабел покосилась на Элли. Та прихлёбывала из глиняной посудины, прикрыв глаза. Если травница считает снадобье безопасным, то и ей бояться нечего. Она пригубила напиток. Сладость сменилась горчинкой, та осела на языке.

– Вы можете умыться в том углу. Кстати, не будете ли вы так любезны, Изи, заодно полить на ладони мне? А вы, – он обратился к Элиз, – повернитесь, пожалуйста, судя по цвету кожи, вы теряете кровь.

Чтобы осмотреть рану, Морлею пришлось согнуться почти вдвое, от чего его фигура сделалась похожей на рыболовный крючок.

– Вы примете маковый сок, дорогая. Будем чистить и шить.

После выпитого зелья мир словно заволокло туманом. Голова потяжелела, и Элли захотелось пристроить её на какую-нибудь плоскость. Конечности вели себя независимо. Сознание стремилось домой, в Криот, и ему, горемычному, никак не удавалось вникнуть в суть разговора Изабел и Морлея. Зато не чувствовалась боль, только осторожные прикосновения кончиков пальцев к затылку, тепло компресса, капельки за шиворотом и чуть саднящая стянутость от нитей.

– По правилам я должен убедиться, что у вас обеих нет дурных болезней.

– Это обязательно?

Как ни напрягала Элли одурманенный ум, не могла взять в толк, почему голос Изабел дрожит. Хворь – это плохо, лечение – хорошо. Разве не так? Металл звякнул о столик. По ране мазнуло чем-то прохладным, в нос ударил резкий запах, а лекарь, оставив её сидеть на кушетке, подошёл к швее.

– Откройте рот.

– Зачем?

– Вы предпочитаете план «А»?

На несколько секунд стало тихо. Элиз попыталась поднять подбородок, чтобы узнать, что происходит, но тот упорно свешивался к груди.

– Чисто. Жалоб, я так понимаю, нет? Вот и славно. Можно звать конвой.

– Господин Морлей, почему вы не попросили о том же мою подругу?

– Ей это не нужно.

«Что мне не нужно? – подумала Элли. – Может быть, очень нужно, а они не дают!»

– Откуда вы знаете?

– Вижу.

– Как же это?

– Иного ответа у меня для вас нет.

Прогремел шаг, крякнули петли, ступни обдало прохладой из коридора. Оттуда же послышался незнакомый голос.

– Я Ройс. Вы меня помните?

– М-м-м… ах да! Трещина в ребре! Как вы?

– Великолепно, и всё благодаря вам.

– Очень рад.

– Мне велено доставить пленниц в место размещения.

– Они готовы.

Элли ощутила, как её рука вновь легла на чьи-то плечи. В ухо прошептали: «Потерпи немного, скоро отдохнёшь». А когда мимо проплывали чёрные сапоги впечатляющего размера, откуда-то сверху грянул бас:

– Не терзайте себя, Изи, на древе вашей жизни ещё созреют плоды.

Элиз хотела заглянуть в лицо Изабел, чтобы понять, почему та вздрогнула, но всё, что она могла сделать, дабы облегчить ношу подруги, – послушно переставлять ноги. На это занятие, собственно, и ушли последние силы. Когда её опустили на жёсткую койку, та показалась пуховой периной, и Элли утонула в блаженстве, отдавшись без остатка сну.

Впервые за много дней она выспалась. В организме поселилась бодрость, что гнала Элиз из постели, как инстинкт полёта выталкивает птицу из уютного гнезда. Её порывало сбежать в маленький садик, чтобы проверить, пробились ли сквозь землю ростки чёрного тмина и череды.

Воспоминания вернулись вместе с глухой болью в затылке. Травы не взошли, это невозможно. Они в твёрдой, стылой почве томятся в ожидании своего часа. Элиз тоже застряла в коробке из чёрного камня без окон. Свечка в глиняной плошке была единственным источником света. От стола тянуло рыбной похлёбкой, от одежды – застарелым потом. Задубевшая от соли ткань неприятно царапала кожу. Волосы спутались – морской ветер и кровь превратили их в грязный ком.

Элли пошевелила пальцами ног и поняла, что пятки упираются во что-то мягкое. Это Изабел держала её ступни у себя на коленях, сидя на самом краешке узкой койки. Элли поднялась – пламя свечи раздвоилось. Швея и её копия покачали головами.

– Дурочка, нельзя делать резких движений. Чего доброго, рана откроется. Не волнуйся за меня, я поспала. Вот здесь, рядом с тобой. Ты такая худенькая, – по-доброму усмехнулась Изи, – тебе места надо всего ничего.

Брови её слегка приподнялись, а уголки губ, напротив, съехали вниз, как бывает при намерении плакать.

– Я пыталась узнать, что с нами сделают, – сказала она жалобно, – правда, не удалось. Мне пришлось рассказать этому Ройсу, кто мы и откуда. Врать побоялась.

Это был момент слабости, а после к Изабел вернулась обычная деловитость.

– Ты бы поела. Он уху принёс. Неплохую, кстати. А ещё артефакт для обогрева. Видишь угольки у стены? Представь, они не тухнут с месяц. Удобно, да?

Элли часто задышала и закусила губу. Хотя она чувствовала, что голодна и что из-за этого в теле поселилась слабость, её замутило при упоминании еды. Но друзья на то и друзья, чтобы заставить встать, когда сам не можешь.

– Давай хотя бы бульон с куском хлеба?..

Элиз как раз дожёвывала ржаную лепёшку, когда дверь приотворилась, впустив внутрь огненный шарик. Следом подтянулся конвоир. На сгибе его локтя висели какие-то сумки, и он, приподняв руку вместе с ними, пояснил:

– Ваши вещи с корабля. Еле отыскал среди награбленного добра… Язык мой – враг мой! А вы чего таращитесь? Ну-ка марш в купальню! Еле дежурных разогнал!

– Спасибо, – сказала Изи, и рядовой отчаянно покраснел.

В гарнизоне нет женщин. А эта к тому же ещё и красавица, хоть и фригонка. Уж он бы с ней погулял под Астерой!.. Ройс мысленно обругал сам себя. Да за такие думы его убьёт смотритель, а потом – отец. Последний, кстати, говорил при встрече, мол, пора бы подумать о женитьбе. Что ж, пожалуй, родитель прав… Солдат похлопал себя по карманам, достал склянку с мутной массой.

– Вот, – сказал он, протягивая банку Элли, – господин Морлей просил передать, чтобы ты обработала рану после купания. И это… он ещё говорил, нельзя парить. То есть никакого кипятка, только тёплая водичка.

– Мы поняли, Ройс, спасибо.

«Ух ты, – подумал парень, – имя запомнила. Может, понравился? А что если… Нет! – снова одёрнул сам себя. – Ты здесь, чтобы думать о службе, а не о… проклятье, как избавиться от мыслей?! Ум мой – враг мой!»

Ройс тихонечко застонал.

– С вами всё в порядке?

– Просто замечательно! – недовольно буркнул он.

Пленницы, полагая, что перемена в настроении молодого человека вызвана их медлительностью, активно засобирались. Мало ли, чего можно ждать от огневика, когда тот зол? А Ройсу, бдящему у дверей купальни, за которыми скрылись девушки, пришлось совершенствовать силу духа, вспоминая полный текст присяги. Он закрепил результат гимном Фламии, прокричав его про себя дюжину раз.

На обратном пути в комнату без окон им никто не встретился. Гарнизон притих, точно покинутый улей. Изабел спросила Ройса, что происходит, а тот ответил, что не может знать. Она предприняла ещё одну попытку выведать хоть что-то насчёт их с Элли будущего, но реакция была всё той же. А потом за ними пришли.

За то время, что они с Рори не виделись, в его звериных, жёлтых глазах прибавилось ненависти. Он выдернул Элли из комнаты с таким остервенением, будто там от него скрывали законную добычу, и, таща её по коридору, сжимал пальцами хрупкий локоть сильнее, чем требовалось. Элли боялась сделать вдох, лишь бы не дразнить гору мускулов. Она заворожённо смотрела на пятки Изабел, мелькающие впереди. Подруге повезло, что её вёл Ройс.

Элиз втолкнули в зал, где воздух был спёртым, пропитанным винными парами, смесью специй, запахом оплавленного воска, вонью мужского пота. Повсюду были крикливые физиономии с блестящими от хмеля глазами, лоснящимися губами. Они сливались в единую массу, а их голоса – в дикий хор.

Элиз крутила головой, но взгляду не за что было зацепиться, пока их не подвели к возвышению. Там, за столом, сидели трое: слева – Тобиас Уинслоу, глава гарнизона, которого она уже знала, справа – неизвестный господин, ещё не старый, но уже с проседью в русых волосах, а посередине – тот, кого присутствующие называли «Ваша светлость», перед кем склоняли лбы, и замолкали, когда говорил. Значит, их жизни вверили местному герцогу, и теперь они с Изабел зависели от его воли.

Во Фригоне имя Бальтазара Кольдта не сходило с уст, но мало кто знал хозяина Лайт-Тауэра в лицо. А лицо это поражало бледностью. Красок ему не придавали даже отблески свеч. На фоне алебастровой кожи особенно выделялись тёмные глаза. Нос казался крупноватым, рот слишком широким. Однако каштановые вьющиеся волосы до ключиц сглаживали линии, придавали облику обманчивую мягкость.        

 Вроде бы, он назвал её мышью. Хор голосов желал ей смерти на все лады. Может, к лучшему? Изабел, кажется, попала в добрые руки. Вон как плещется жалость в коричных глазах этого Оливера. А Элиз? А она скоро встретится с отцом. Не об этом ли ей так мечталось?

Мечты, однако, существуют не только для того, чтобы сбываться. Рори Кинг воспользовался моментом, удачно ввернув в просьбу упоминание о жертвах войны. Элли очутилась на волоске от своего личного кошмара. Кольдт подарит её моряку, иначе и быть не может, но на этот случай на столах полно ножей. Она почти улыбалась, представляя разочарование на физиономии здоровяка.  

Кто же знал, что Бальтазар, которого побаивались даже свои, из-за которого воды Акмара окрасились в красный цвет, тот Бальтазар, которого клял весь Фригон, почему-то сохранит её маленькую, никому не нужную жизнь.

Уинслоу клялся и божился, что пытался отговорить моряков от затеи с подарком. Бальтазар не слушал. Он думал, что избавил себя от нытья, отправив Оливера спать, и вот смотритель, вместо того, чтобы пить в удовольствие, напоминает о вечере, который, кроме как недоразумением, иначе назвать нельзя.

Бог с ними с деньгами – солдат следовало поощрить. Но Слеза… кинжал не раз спасал ему жизнь, а пришлось отдать его горе мышц за девчонку, что даром не нужна. Разумеется, он не собирался идти на поводу у Морлея. Много чести. Пусть, пусть разболтает, что герцог пренебрёг подношением. Кто осмелится поставить это ему в вину?

– Тоби, а помнишь осаду Эмбертона? – Бальтазар побарабанил пальцами по позолоте, призывая смотрителя наполнить кубок.

– О да! Годы утекли, а я до сих пор вспоминаю, как мы уделали того генерала, любимчика Антуана. Я ведь тогда был простым рядовым…

Бальтазар потихоньку вздохнул. Наконец-то беседа сменила вектор.

– Неплохо ты отвлёк его своим огненным лассо. Я и так по нему, и эдак, а у того щит словно из камня!

– Ха! Вот лассо было не самой удачной идеей, просто первой, что пришла на ум. Ледяной когда обернулся и тут же путы сбросил, я думал, мне конец. И как же вовремя вы достали его копьём! Никогда не забуду, как он блевал пламенем.

Тобиас рассмеялся и взъерошил волосы, а Бальтазар произнёс задумчиво:

– Н-да, видать, знатно поредели ряды синеглазых, если Антуан опускается до грязных приёмов…

– Да что он может? Так, парочка пакостей. Не более того. Или вы имели в виду что-то другое?

– Нет, Тоби, – он похлопал боевого товарища по плечу. – Только то, что победа Фламии не за горами.

– Выпьем же за это! – Уинслоу подхватил бокал.

Чаши стукнулись боками – по залу эхом прокатился звон.

Они разошлись незадолго до рассвета, в час, когда крепче всего сон. В коридорах было тихо, только изредка ту или иную дверь сотрясал храп. Тобиас смог проводить Кольдта до покоев, а вот спуститься обратно начальнику помог сторожевой, которого Его светлость великодушно отпустил. Бальтазар сказал им, что в состоянии защитить себя сам, направив все усилия на то, чтобы, произнося это, не икнуть.

Ради герцога, видать, смазали петли – дверь отворилась бесшумно. Он щёлкнул пальцами, и… ничего. Ещё одна попытка высекла из воздуха искры. На третий раз объявилась рыжая сфера и повисла над дверью, заполняя помещение тёплым светом.

Каждый раз, когда он ехал домой через гарнизон, ему выделяли эти покои. Комнату всегда запирали на ключ после отъезда герцога, а, получив весть о его визите, отпирали. В крепости она была самой просторной, сочетала в себе спальню и кабинет.

Под узкими окнами без портьер стоял стол из ореха. На столешнице, обитой телячьей кожей, обосновалась кипа бумаг. Где-то под ней прятались письменные принадлежности. На спинке стула блестело позолотой резное Око. К стене примостился книжный шкаф. На все четыре лапы опирался столик с небольшим зеркалом, кувшином и тазом для умывания. Между ним и стеной разместилась не слишком широкая – примерно на полтора спальных места – кровать с балдахином. Бальтазар не любил тяжёлые пологи за то, что те мешали дышать, однако здесь бархат был уместен, так как ограждал спящего, с одной стороны, от стылости камня, с другой – от глянца утренней зари.      

Это ложе ещё не знало женского тела. Теперь же его вес сминал перину. Она уснула в платье, свернулась калачиком поверх покрывала.

Боль отняла цепкие щупальца от его висков, но вымотала неимоверно. Внезапно, точно летний дождь, нахлынула усталость. И как только он разрешил себе почувствовать, что истощён, организм, сигналы которого долго игнорировали, взбунтовался, потребовал отдыха, а для этого нужно было поднять фригонку и выставить вон.

Бальтазар шагнул к ней, но не приблизился. Споткнулся о медвежью шкуру, растянутую на полу. Падать с высоты его роста – сомнительное удовольствие, но, слава Солису, кисти и колени приземлились на толстый мех. Не обошлось без ругательств. Они-то и разбудили девушку.

Та рывком села на кровати, уставилась на хозяина комнаты. В серых очах ещё стелился туман дрёмы. Губы припухли, распустилась пепельная коса. То ли вино сделало своё дело, то ли мягкое сияние светоча, однако девчонка перестала казаться Бальтазару дурнушкой, и впервые его уверенность в никчёмности подарка пошатнулась. Может, зря он отказывает себе в развлечении, разыгрывает из себя благородство? Кому от этого лучше? Ему, который посвящал службе столько времени, что позабыл, как давно позволял себе нечто подобное? Или деревенщине, для которой согреть постель герцога – честь?

Он щёлкнул пальцами.

– Смотри на меня.

От волнения её зрачки расширились, чёрными стали глаза.

– Твоя жизнь не стоит цены, что я заплатил. Понимаешь?

Элиз помедлила секунду, а затем кивнула, закусив губу. Бальтазар следил внимательно за тем, как её зубки острыми краями впивались в розовую кожу. Взгляд его спустился ниже – к балахонистому платью, скрывающему всё.

– Тогда почему эта тряпка до сих пор на тебе? Или Рори Кинг нравится тебе больше?

Перед тем, как Изабел увели, та успела кое-что прошептать. «Пережить можно всё, кроме смерти». Возможно, это был именно тот совет, в котором сейчас нуждалась Элиз. Её пальцы потянулись к хрустальной подвеске, как всегда, когда ей бывало плохо, но вместо украшения ухватили ткань, дёрнули вверх. Между её наготой и мужским взором осталась только рубашка. Тонкий хлопок натянулся между острыми вершинками, и стало заметно, как вздымается от дыхания и дрожит от стука сердца белое полотно.

Не сводя с девушки глаз, Бальтазар поднялся на ноги. Не без труда расстегнул ремешки, отбросил их на кресло возле кровати. Вслед за портупеей отправился кожаный камзол. Даже скомканной, сорочка оставалась невесомой и до мебели не долетела, растеклась белой лужицей на тёмном полу.  Не с первого раза, но всё же удалось стряхнуть с голеней сапоги – стопы погрузились в прохладную бурую шерсть. Не двинулись с места только штаны из мягкой чёрной замши. Целитель сказал, будто Мышка – скромница, а страх… не его любимое блюдо.

Элли хотела отвернуться, но куда ей было смотреть, как ни на единственный источник опасности в комнате? По габаритам этому Кольдту было далеко до Рори Кинга – и слава Астере! Тем не менее его тело было тренированным, к тому же тени подчёркивали каждый мускул. При вдохе приподнимались плечи, бугрилась грудь, при выдохе две продольные борозды на животе отделяли прямые мышцы от косых, делая и те, и другие более выраженными.

Он наклонился, и Элли увидела, как в его радужках золотятся блики огненной сферы. Кончики каштановых завитков коснулись ключиц, когда он рванул на себя покрывало вместе с Элиз. Та нелепо взмахнула руками и забарахталась, отчего рубашка сползла вверх, открывая щиколотки. Тяжёлый бархат упал на медвежью шкуру. Девушка восстановила равновесие, подтянула колени к подбородку, накинула полы не ахти какого одеяния на голые ступни.

Бальтазар опустился на край кровати. Элли дёрнулась, когда он поднёс руку к её лицу. Она ждала от фламийца жестокости, но тот заправил пепельную прядь за ушко, прошёлся кончиками пальцев по скуле, слегка сжал подбородок, заставляя разомкнуть уста и высвободить из капкана нижнюю губу.

– Вот здесь у тебя капелька крови, – прошептал он, не отрывая взгляда от её рта, и, опередив Элли на долю секунды, слизал рубиновую росу языком.

На её губах остался вкус северных ягод. Она ощущала дыхание солёного ветра, запутавшееся в его волосах.

Бальтазар мягко отвёл её колени вбок, потянул шнурок на вороте, и его ладони вместе с тканью заскользили вниз по белым плечам. Он оставил покров на девичьих бёдрах, не хотел спешить. Элиз торопливо прикрыла руками грудь. Напрасно. Он успел всё рассмотреть. В платье фригонка казалась тощей, но на деле её тело имело вполне гармоничные формы. Длинная шея, покатые плечи, высокая грудь, бледно-розовые монетки сосков, плавная линия живота, мурашки на коже, нежный пушок, трогательные ключицы, а под ними – мерцающий шарик. Молодой герцог прижал к губам кулак. Видит Солис – не зря он решил сорвать с подарка обёртку, взять себе всё, забыться, а самим собой сделаться лишь на утро, оставив эту ночь там, где ей место, – в пыльном хранилище сбывшихся грёз.

– Красивый кулон.

 Элли знала талисман до мельчайших подробностей. Кончики пальцев помнили гладкость, глаза – неяркое свечение, уши – лязг цепочки. Хрусталь холодил кожу, и девушке не нужно было убеждаться, что вещь по-прежнему на ней и всё так же чудесна, однако Элиз почему-то опустила взгляд вниз, а когда подняла, Кольдт положил ладонь ей на затылок, потревожив едва залеченную рану, и поцеловал.

Вскрик не сорвался с девичьих уст – фламиец отобрал дыхание. Он обхватывал её губы своими, то верхнюю, то нижнюю, и снова, и снова – до головокружения, до дрожи в коленях, до полузабытья. А когда кончик его языка коснулся её языка, она поняла, что ей не хватает воздуха, и отстранилась, толкнув ладонями мужскую грудь. Этим сделала только хуже. Открылась, ослабила броню. Кожа мага пламенела, жар проникал в тело Элли через кисти, тёк по предплечьям выше, выше и огненным водопадом ухал вниз, к сердцу, превращая то в уголёк, к животу, где разлетался на искры, жалящие больно и сладостно, будящие чувства, до сих пор не изведанные.

Дорожка поцелуев пересекла шею, от мочки уха до ключицы. Язык прошёлся по звеньям серебряной цепочки к подвеске. Губы сомкнулись на высшей точке груди. Элли задрожала – её будто пронзило призрачным копьём. Вновь попыталась отпихнуть мужчину, но сама утратила равновесие и рухнула в подушки навзничь. Всё, всё, что она делала, лишь усугубляло положение, приближало к тому, чего не миновать.

Бальтазар стянул с её бёдер рубашку. Распустил шнурок на своих штанах. Давно он не избавлялся от этого предмета одежды так быстро. Нетерпение сводило с ума. Он устроился сверху, упираясь локтями в постель по бокам от её головы. Нега в глазах девушки опять сменилась страхом, взгляд заметался по его лицу. Ощутив чужую плоть у себя между ног, Элиз не выдержала, отвернулась, отгородилась веками, закусила запястье, захлебнулась воплем. Движение – и по её щеке на шею сбежала слеза. Бальтазар слизнул солёную каплю. Он старался не торопиться, действовать аккуратно, но понимал, что долго не продержится. В его буднях слишком много одиночества, и мало радости. Вид шелковистой кожи подталкивал к финалу, и он попробовал прикрыть глаза. В тёмном мире ощущения сделались лишь острее, голову кружил исходящий от волос девушки сладкий аромат мяты, и терпкий – тимьяна. Вдруг по его скуле скользнула прохладная ладонь. Касание было почти невесомым, будто почудилось, будто и не случилось вовсе, но эта мимолётная ласка подвела Бальтазара к черте, за которой есть только чистый восторг. Прерывистый выдох – и он упал на Элли, обессиленный, оглушённый стуком собственного сердца, ошеломлённый блаженством.

Фламиец не двигался, только глубоко дышал, и Элиз испугалась, что тот, задремав, так и не сменит положения. К её великому облегчению, мужчина с неё всё же сполз.

В тот момент, когда он отдал кинжал моряку, Элли стала приобретением, а у собственности нет права на свободу.

 Кольдт сгрёб её в охапку, придавил собой, ещё и ногу сверху закинул. Девушка не сомневалась, что в этих тисках, после всего, ей не удастся расслабиться, но тепло сильного тела, мерное движение грудной клетки, прижатой к её спине, и рокот волн где-то за стеной унесли её сознание туда, куда уходят с надеждой вернуться, – в мир беспечных снов.

Где-то громко хлопнула дверь.

Взмах ресниц… Сверху вишнёвыми волнами ниспадают складки. К потолку тянутся резные столбики из морёного дуба, такого блестящего и гладкого, что пальцы покалывает от желания тронуть узор. Внизу – облака взбитой пены, и так сложно выбраться из этой мягкости, можно отдать небу душу, лишь бы утонуть в ней навсегда.

Усилием воли Элиз села, скомканной тканью прикрыв наготу. Ласковое сияние светоча, волнующий полумрак, – всё рассеялось, растворилось в присутствии дня, в его тревожной серости, какая наступает перед тем, как хлынет дождь.

При таком освещении герцогские покои казались нежилыми, покинутыми. Подушка рядом с Элли осиротела, из кресла исчезла одежда. Этажерка отступила от шкафа, словно в обиде. Зеркало затянулось графитовой тенью – отражение куда-то сбежало – и безжизненная поверхность напоминала воды озера в ненастный день. Даже Око на спинке стула и то потускнело, сделалось грязно-жёлтым из золотого. У открытого настежь окна одиноко чернел силуэт.

Рама стукнулась о камень с такой силой, что внутри неё задрожал витраж. Влетевший в комнату поток воздуха растрепал тёмные кудри, скинул часть бумаг со стола и бросился к девушке, чтобы покрыть её тёплую ото сна кожу мурашками, поднять еле заметные волоски на руках. Несмотря на беспорядок, учинённый ветром, Бальтазар всё же услышал шорох простыней и плотно прикрыл створку. Рёв Акмара не должен мешать ему говорить.

Он развернулся, обошёл письменный стол и уселся на его край. Руки скрестились на груди, брови сошлись на переносице, в линию превратился рот. Суровое выражение стёрло юность с его лица. Только бархатистые глаза, подчёркнутые бледностью кожи, не вязались с жёстким образом. Они и каштановые волны вводили в заблуждение, маскировали до поры до времени колючий нрав.

Одного взгляда Элли хватило, чтобы понять: она снова стала обузой. Её сердце вновь сжалось от страха перед неизвестностью. Ночь прошла, оставив смутные образы в голове, тянущую боль в низу живота и тлеющий уголёк в груди. Глупо было бы рассчитывать на перемену в отношении к ней. Яркости лучей, просеянных через тучи и витражи, будто сквозь сито, хватило, чтобы подсветить действительность, явить истинное положение вещей.

– Я сделал для тебя достаточно, чтобы не беспокоиться о твоей дальнейшей судьбе. Однако мы в ответе за тех, кого приручили.

На последнем слове Элиз едва не хмыкнула, но вовремя опомнилась и сдержалась. Говорить с герцогом – честь, быть спасённой им – милость, услужить ему – счастье. И какая разница, что приручают животных? Как же Кольдт назвал её, когда впервые увидел? Ах да! «Серая, невзрачная мышь». Забавная зверушка – и только. Вот чем она была для него.

– Исходя из этого, я решил…

Элли съёжилась, точно в ожидании удара.

– …Взять тебя в Лайт-Тауэр. Люди твердят, будто ты разбираешься в травах. Мой дядя – врач, к нему ходит весь замок, деревня, и порой он навещает солдат здесь, в гарнизоне, – словом, помощь не помешает. Я приближу тебя к нему. Но не к себе. Держись на расстоянии, не высовывайся, не путайся под ногами, не болтай, не предавай, и жизнь твоя будет сытой и безопасной. Поняла?

Он щёлкнул пальцами, как уже делал ночью, чтобы привлечь её взгляд, и Элиз так же, как и тогда, закусила губу до ранок, прежде чем согласиться на всё. Ах, если бы она могла вернуться в Криот – деревеньку, где герцог Наутикский был только героем страшилок, а не живым человеком из плоти и крови!.. Но до родных краёв не добраться, и лекаря там больше нет, и отчий дом, должно быть, продан с молотка. «Пережить можно всё, кроме смерти», а предложение и впрямь щедрое. К тому же Изи будет рядом, ведь, если даже Кольдт сжалился над Мышкой, вряд ли тот воин с добрыми глазами бросит здесь красавицу-швею.

Сжимая в ладони кулон, девушка кивнула. На лице Бальтазара не отразилось никаких эмоций – ни радости, ни досады. Бесстрастным голосом он произнёс:

– Отбываем через час. В твоих интересах успеть. И зайди к Морлею перед отъездом.

Дверь ударила молотком, ставя точку в приговоре. Он ушёл, чтобы дать ей возможность без свидетелей отыскать одежду и прикрыть стыд. Хотя разве такое скроешь? Вчера об этом гудел весь улей. Сегодня… дай Астера, не попасться никому на глаза! Но боги ведут бытие по другим законам, им чужды земные горести и надежды, не по нраву то, что расходится с их замыслом, величие которого не в силах с позиции собственного эгоизма оценить человек. Нет, богиня Вечерней звезды не вняла молитвам Элли. За порогом герцогских покоев ждал Ройс.

При виде девушки щёки солдата заалели. Его сжирало любопытство, но он стеснялся показать это и оттого старательно прятал глаза.

– Доброго дня, приказано сопроводить к лекарю! – выпалил он и развернулся к лестнице.

Слушая мягкую поступь искушения у себя за спиной, Ройс представлял, как во время отпуска отправится в свой городишко, предстанет перед отцом, попросит пособничества в делах сердечных, и, быть может, уже к весне случится то, что до сих пор вытесняла мечта о военной карьере и что порывом ветра ворвалось в его жизнь, стоило ему услыхать в этих строгих стенах женский голос, увидать мягкую улыбку, проследить за взмахом длинных ресниц.    

Элли оставила Ройса с его матримониальными грёзами в коридоре, а сама, стукнув по доскам костяшкой указательного пальца, зашла в кабинет.

Дёрк Морлей с пипеткой в руках застыл над трупиком лягушки. Он мазнул по девушке взглядом и тотчас вернулся к занятию. Впрочем, длился опыт недолго. Пара капель бурой жижи на образец, ещё пара секунд наблюдения – и лекарь бросился к бюро, откуда донёсся скрип пера по бумаге. Этот звук перекрыл его зычный голос.

– Проходите, дорогая! Я ждал вас, однако моя натура не позволила сидеть сложа руки. Теперь их нужно помыть. Полейте из кувшинчика. Да. Вот так. Спасибо. Нет-нет, всё, хватит. Спасибо. Присядьте на кушетку. М-м-м… Вижу процесс заживления. Мазью пользуетесь? Хорошо, продолжайте. Я напишу лорду Кольдту, дней через десять он снимет швы.

Глаза Элли округлились, Морлей улыбнулся ей, словно младенцу:

– Я имел в виду дядю Его светлости, Киана Кольдта. Он тоже врачеватель, хоть и большой человек. Выдающаяся личность…

На мгновение он задумался, а затем встрепенулся, даже хлопнул себя по лбу.

– Забыл! Держал в голове и забыл! Нет, ну надо же!

Одним гигантским шагом он преодолел расстояние, отделявшее его от столика со склянками, по очереди приподнял каждую, некоторые поднёс к глазам и, остановив свой выбор на жёлто-зелёной эссенции, отмерил той в кружку, а после залил всё водой. Пара круговых движений стеклянной трубочкой закрутили содержимое глиняной посудины в водоворот. Трубка вынырнула из напитка – на кончике её собралось несколько капель, и Морлей, недолго думая, отправил те на язык.

– Фу, ну и гадость! То, что нужно! – он протянул кружку Элли. – Выпейте, дорогая. На всякий случай.

Она поняла, что это, лишь только жидкость коснулась губ. Проломник северный не спутать ни с чем. Популярное растение, несмотря на отвратительный вкус. Элиз выпила всё до капли, и пустая тара вернулась на столик. Морлей довольно улыбнулся.

– Вот молодец. Я также дам вам средство для предупреждения болезней. Преимущество в том, что его не нужно глотать, зажав нос.

С этими словами он снял с крючка у входа тёмно-серую накидку, приблизился к девушке, и на её плечи опустилась плотная ткань.

Элли открыла было рот, чтобы отказаться от подарка, но Морлей не позволил ей возразить. Его огромные кисти сжали ей руки, выпуклые глаза заглянули в лицо.

– Это очень простая вещь, без меха, зато из толстой шерсти. У меня есть лучше, новая совсем. А эту берите. Если умрёте от лихорадки, получится, я зря вас лечил. Напоследок порекомендую ещё кое-что для вашего здоровья. В Лайт-Тауэре о событиях прошлой ночи не распространяйтесь.

Элли выдернула пальцы из его ладоней. Её дыхание сделалось поверхностным. От возмущения защипало глаза. Да за кого он её принимает?! Ей бы забыть о случившемся, да не дают. Убежать бы, да некуда. Оборвать нить – но зачем она тогда вообще взошла на галеон? Проще было бы остаться с экипажем «Аделин» в Акмаре. Теперь же за плечами смерть отца, плен, трюм «Карателя», комната без окон и постель Кольдта. Для того ли всё пройдено, чтобы сломиться? Нет, прочь, отчаяние, и ты, манящая слабость, прочь!

Заметив перемену в лице девушки, мужчина вскинул руки в примирительном жесте.

– Ну-ну, не сердитесь, дорогая. Вскоре вы поймёте, что совет был добрым. Мне очень жаль.

Элиз вышла к Ройсу, который всё так же ждал у двери, и за ней тянулись полы огромной накидки Морлея, как за королевой – шлейф.

Во дворе она наконец увидела Изи. Некоторое время крепкие объятия подруги закрывали её от любопытных взоров. Когда же они отстранились друг от друга, Элли заметила Оливера Гранта позади Изабел, а помимо него, главу гарнизона и двух незнакомых солдат, что держали коней под уздцы.

Стоило дверям распахнуться, все оживились, но тут же потеряли к вновь прибывшему интерес. По ступеням крепости спускался не тот, кто заставлял себя ждать. Это был всего лишь Дёрк Морлей. Он остановился возле Тобиаса Уинслоу, Оливера Гранта и доставившего пленницу Ройса. Пока врачеватель развлекал мужчин беседой, Изабел наклонилась к уху Элиз:

– У меня всё хорошо, Элли. Оливер… он порядочный человек, хоть и фламиец. А ты? Как ты? Герцог тебя не обидел?

«Обидел?.. – подумала Элли. – Это слово не годится для минувшей ночи».

Она мотнула головой. Лицо Изи засветилось от радости.

– А я верила! Верила! Я так испугалась, что тебя заберёт тот страшный моряк, чуть в обморок не упала!

Элиз хотела поведать ей, что тоже испугалась, и как удивилась поступку Кольдта, и даже испытала нечто вроде благодарности, и… Стража с грохотом распахнула двери – по ступенькам сбежал Бальтазар. Мужчины, все как один, склонили головы, прижав ладони к груди. Изабел приложила кончики пальцев ко лбу, а Элли застыла, точно изваяние. Её неучтивость осталась незамеченной, никто на неё не смотрел.

– Что ж, Уинслоу, я доволен работой гарнизона под твоим руководством. Отчёт о результате проверки направлю альтеору, как только прибуду в замок.

– Благодарю, Ваша светлость, – сказал смотритель, кивнул на горизонт и предложил: – Не желаете ли задержаться у нас ненадолго? Кажется, сейчас ливанёт.    

– Нет, Тоби, наверху может крутить неделями, прежде чем прорвёт. Я вырос здесь, мне ли не знать? – ответил Кольдт, натягивая перчатки.

Он подошёл к одному из солдат. В раскрытую ладонь легли поводья. Буланой жеребец покорно уставился в землю, ожидая, когда хозяин оточенным движением взберётся в седло. Сидя верхом, стиснув ремни, выпрямив спину, Бальтазар обратился к Морлею:

– Дёрк! Ещё раз влезете в мои дела – убью.