Меч, наследница и черный волк

Он был красив и статен – настоящий скакун- огневик , рожденный в Холода, но с горячей кровью, — и Вёльнару пришлось позвать на помощь мальчишку-конюшего, чтобы удержать его на месте. Наследница с сестрой глазели из окна, не в силах отвести взгляда — да уж, конь так конь, усидеть на нем сможет далеко не каждый!

И всадник был под стать коню: рослый, широкоплечий, светловолосый, как почти все жители Северного Края, с мощными крепкими руками и покрытым шрамами обветренным лицом. Он отнял у Вёльнара поводья и протянул руку к морде скакуна, дав ему унюхать свой запах – и дикарь тут же успокоился, перестал гарцевать на месте и дергать головой.

Вёльнар был не против такого вмешательства. Ему тяжело было удерживать поводья рукой без перчатки, пока конь рвался на волю. От мальчишки-конюшего никакого проку – схватился за узду, но скакун дернул головой, и паренек отлетел на несколько шагов, едва удержав равновесие. Светловолосый великан засмеялся, откинув с головы капюшон, стрельнул взглядом наверх, туда, где из окна башни смотрели на него дочери хозяина.

— Что же, невестушка не выйдет встретить своего любимого? – И прибывшие с ним трое воинов загоготали, разгоняя полусонную тишину двора.

Девушки тотчас исчезли в темноте спальни.

Вёльнар посмотрел на свою руку. Кровавая полоса пересекла засаднившую ладонь. Наверняка будет беспокоить. К счастью, в замке есть целебные настои и отвары, можно сделать примочку. В Розе редко болели тяжело — и все благодаря дару младшей дочери покойного хозяина, которая знала травы лучше всякой деревенской ведуньи.

Альсика наложит повязку, и через пару дней рана заживет.

— Дази, Орьса тебя забери, отведи коня господина в конюшню! – рявкнул Вёльнар, увидев, что их гость нетерпеливо оглядывается вокруг. – Быстро, ленивый мальчишка!

Парнишка подбежал к присмиревшему коню и опасливо потянулся за поводьями. Швырнув их ему в лицо, Вёльнар похлопал себя окровавленной ладонью по груди и торопливо опустился на одно колено, приветствуя владетеля соседних земель.

— Ольврен, хозяин Ледяной птицы, — сказал он, глядя себе под ноги. – Да овеют ветра Орьсы твой лик. Меня называют Вёльнар, я веду дела замка в отсутствие хозяина и с легким сердцем передам их тебе.

Рука Ольврена легла на его плечо.

— Ты писал мне, Вёльнар, — сказал он теплым, как тлеющий очаг, голосом. – Поднимись и прими дары для своего замка.

Выпрямившись, Вёльнар увидел, что сопровождающие Ольврена воины снимают со спин своих коренастых белых кобыл большие мешки.

Ветер взметал снег и бросал его прямо в лицо, но из уважения к Матери Орьсе мужчины все важные дела решали там, где достает ее око. Только дела женщин были ей безразличны. Они могли рожать, умирать, лечить, не спрашивая ее благословения и не принося ей жертв. Женщины были для Орьсы мешками, в которых она давным-давно насыпала семена воинов. Женщина рождалась, чтобы рожать воинов, и умирала, когда больше не могла выполнять свой долг.

— Самогон из молока хиктуце , — начал перечислять Ольврен. – Шкуры цук-цук , мирёнский пух, яйца. Теплое одеяло для моей нареченной.

Вёльнар пощупал легкую непродуваемую ткань, заглянул в выложенную соломой корзину с яйцами. Небогатые дары, но всяко пригодятся. В Холода любое подспорье может спасти тебе жизнь. Из шкур цук-цук можно сделать теплые сапоги, мирёнским пухом набивали перины, а яйца просто очень вкусны.

— В замок, — кивнул он Ольврену. – Очаг горит, разделите его тепло с нами.

Ритуальные приветствия окончились, и гости, передав лошадей подоспевшим мальчишкам из конюшни, направились вслед за Вёльнаром к воротам.

В Розе уже давно не видывали гостей. С тех пор, как три Жизни назад скончалась жена хозяина, в замке не звенел смех. В начале Холодов вслед за хозяйкой в колесницу Матери Орьсы ступил и сам Мельхир, хозяин Розы, – старая, полученная на давней охоте рана неожиданно открылась, и, несмотря на все усилия дочери, он истек кровью еще до заката.

Две девочки, старшей из которых исполнилось девятнадцать Жизней, остались на попечении Вёльнара. Именно он, первым оправившись от горя, написал письмо наместнику Эзы в северных землях, гёнгару Оксеньшере. В Розу один за другим прибывали неизвестно откуда взявшиеся родственники покойного Мельхира. Каждый из них горел желанием присоединить, пусть не большой, но доходный лен к своим владениям. Никому из них не было и дела до судеб осиротевших девочек.

Оксеньшера ответил так, как того и ожидал Вёльнар. Один из бастардов гёнгара, Ольврен, владетель крошечного приграничного лена Ледяная Птица, был совсем не прочь жениться на наследнице Розы и объединить земли под своей властью. Нашелся и повод — отряд Ольврена только что вернулся из похода, привезя черьскую кровь – добытое под золотой луной снадобье, которое могло лечить любую болезнь и, если верить слухам, воскрешать мертвых. В походе Ольврен потерял добрую половину своих людей и едва сам не лишился руки. Ему нужны были отдых, награда и теплая женщина под боком.

Вёльнар знал, что Мельхир наверняка не одобрил бы такой союз. Он происходил из древнего и могущественного рода, был прославленным воином и мудрым политиком. Ольврен же, несмотря на свои заслуги, оставался лишь плодом чресл гёнгара и одной из его служанок. Прочитав письмо Оксеньшеры, Вёльнар сразу же написал в Ледяную Птицу, и только потом показал послание наследнице.

Линнаинь, по-домашнему Линнаи, в это Цветение исполнялось двадцать. У нее были длинные русые волосы, серые, как Ледник, глаза и стройная фигура, но мать Орьса еще не наделила ее женской красотой, и Вёльнар иногда с грустью думал, что уже и не наделит. Ее сестра Альсикань, Альсика, как ее звали в замке, расцвела ярким цветом еще в двенадцать и радовала взор любого, будь то мужчина или женщина.

Вёльнар любил обеих девочек одинаково, но его любовь жители Розы совсем не разделяли.

Кроткая Альсика умела найти подход к любому, будь то дерзкий стражник или обезумевший от запаха молока конь. Она знала травы, умела лечить и никогда не повышала голоса.

Наследница была горда и обладала взрывным норовом. В замке ее не любили. Линнаи стреляла острым словом без промаха и не скупилась на пощечины прислуге. Только Вёльнар не успел еще узнать на себе тяжесть хозяйской руки. Но когда он закончил читать последнюю строчку письма и поднял глаза, наследница была близка к тому, чтобы его ударить.

— Я не понимаю, Вёльнар- то , — сказала она с приглушенной яростью в голосе, — почему ты позволил себе обратиться к гёнгару за моей спиной?

— А тебе не кажется, сестра, что Вёльнар- то сделал все правильно? – Альсика, сидевшая тут же, в общей спальне, за шитьем, подняла голову и посмотрела на нее. – Такие дела должны решать мужчины.

— Мать Орьса забрала у нас единственного мужчину, который имел право решать такие дела, — проговорила Линнаи, не глядя на нее.

Она взяла у Вёльнара письмо и пробежала глазами по строчкам. Остановив взгляд на подписи Оксеньшеры, вздохнула.

— Сделанного не воротишь. Гёнгар наверняка рад, что наш лен уплывает не куда-нибудь, а к его бастарду, да еще и так быстро.

— Ольврен – хороший человек. – Вёльнар был искренен в своем желании убедить хозяйку в том, что не ошибся. Да и послание уже летело в Ледяную Птицу, и остановить поворот колеса было невозможно. – Я слышал, что он строгий хозяин, хороший воин, отец двух или трех мальчиков.

— Мальчики не помешают роду, сестра, — заметила Альсика, бросив красноречивый взгляд на правую руку Вёльнара с пятью пальцами вместо шести.

У Мельхира не было мизинцев на обеих руках – знак того, что он плохо следил за своей женой. На кухне работали парни, у которых не хватало по три-четыре пальца. Мать Орьса засыпала в каждую женщину одинаковое количество семян. Если мужчина плохо поливал ее поле, вырастали не злаки, а пустоцвет. В те Жизни, когда в замке рождались только девочки, Мать Орьса насылала на Розу мор или голод, или сильный ветер, задувающий пламя в очагах и сбивающий с ног прямо у дверей.

Вёльнар честно предупредил Ольврена о том, что в роду Розовых много девочек. Он не хотел, чтобы новый хозяин узнал об этом уже в день наложения брачной цепи. Любой мог отказаться от брачного союза из-за пустоцвета в роду. Обманщиц наказывали жестоко. Псы мустеко , дремлющие в Холода возле замковых стен, с удовольствием расправлялись с несчастными девицами, выброшенными на мороз.

— Первым ребенком отца был мальчик, — напомнила Линнаи, но возражать не стала.

Вёльнар не показал сестрам письмо самого Ольврена. В нем были четкие указания, касающиеся времени прибытия и числа воинов в свите. Будущий владетель Снежной Розы намеревался провести церемонию безотлагательно. В родовом замке оставалась мать Ольврена, и она была слишком стара для того, чтобы оставаться одной в лютые холода. Решили наложить брачную цепь спустя две ночи после прибытия жениха в Розу. Спустя четыре дня, если не будет ветра и сильного мороза, молодые супруги уедут в Птицу, а как только наступит первая оттепель — в Темно-Синий Холм, встретиться с Оксеньшерой, который передаст Ольврену все права на владение замком жены.

Стукнув кулаком в створку ворот, Вёльнар распахнул их перед гостями, впустил в замок ледяной ветер и выпустил из него клубы дыма и тепло.

Горели очаги и огневые ямы. Зал был ярко освещен, клубившийся под потолком дым пах жареным мясом и рыбой. Вёльнар подал знак стражникам, они поспешили затворить ворота и задвинуть тяжелый засов.

Весь люд высыпал навстречу будущему хозяину: Еньдуан со своим стражниками выстроились в ряд по правую руку, Саль и личная охрана дочерей хозяина встали рядом с ними. По левую руку Хеллаи выстроила тех, кто работал в сараях – скотников, птичниц, доярок, конюхов. В замке не было случайных людей, каждый занимался своим важным делом. Влетевший из кухонных дверей Дази занял свое место рядом с Дажосой, которая чуть подальше от остальных собрала домашних слуг: кухарок, подметальщиков, смотрителей. Поняв свою оплошность, он сделал было движение в сторону Хеллаи, но потом передумал и остался там, где встал.

Вёльнар остановился и оглядел собравшихся. Он открыл рот, чтобы представить светловолосого гиганта, стоящего рядом, но его опередили.

— Владетель лена Ледяная Птица, зовущийся Ольврен, владение Роза приветствует тебя. Пусть милость Матери Орьсы сойдет на тебя в этих стенах, — донесся с лестницы звонкий голос.

В сопровождении Нарьиша, одного из личных охранников, в зал спустилась Линнаи. Рука об руку с ней шла Альсика, чья красота контрастировала с невзрачностью сестры еще разительнее.

Вёльнар ощутил рядом с собой движение и украдкой проследил за взглядом Ольврена, буквально впившимся в одну из девушек.

Отведя глаза, он сжал в кулак руку, из которой все еще сочилась кровь.

То, что он увидел в обращенном к Альсике взгляде владетеля Ледяной Птицы, ему не понравилось.

На отрог они выбрались только вечером второго дня, когда метель, застигшая их в пути, стихла, и стало видно, куда двигаться дальше.

И их тоже стало видно: два лыжника, два человека в теплых, подбитых мехом пани куртках и высоких сапогах из шкур цук-цук со шнуровкой.

Обычные путники. Брат и сестра.

Настоящие люди .

Кила устала; ей казалось, что она отморозила пальцы, да еще и солнце, отраженное Ледником, слепило глаза — нет, ей совсем не нравилось так долго оставаться человеком. Она, может быть, даже и поскулила бы и пожаловалась, если бы с ней был кто-то еще… Только вот с Хёнсином все это было бесполезно: укоризненно взглянет, нахмурится, но ни за что не сбавит шагу. И ведь Кила сама упросила его взять ее с собой к полосе ловушек, бегала рядом целый день, заглядывая в глаза и заискивающее тычась носом в шею, притащила ему кусок оленьей ноги, который закопала в снег пару дней назад, обещала вести себя очень, очень осторожно.

Не для того же шла она сюда, чтобы расхныкаться, как глупый щенок. Подумаешь, пара дней в неудобной тяжелой одежде и холод, обжигающий голое лицо.

Она докажет Хёнсину, что стала совсем взрослой.

Они выбрались на перевал, за которым начинался спуск к долине, и остановились, переводя дыхание и оглядываясь вокруг. До человеческих земель было подать рукой, но, по-хорошему, здесь все еще действовали волчьи законы, и заходить сюда без спроса люди не могли.

Вот только сами люди так не считали.

Какой-то проклятый Орьсой ублюдок еще в белую луну Чевь расставил на землях черных волков ловушки — и поймал и убил двух подростков-волчиц, даже толком не сменивших цвет.

Одна из них была легколапая Ивинь из их стаи. Ее отец и братья в ту же ночь отправились в одну из пограничных деревень, где рвали на части и убивали всех, кто попался им в пасть: женщин, детей, взрослых людей.

Их месть была страшна, и снег таял и чернел от пролившейся крови. Но это были не те охотники и не та деревня. Ловушек становилось только больше — железные капканы, из которых нельзя было освободиться, жесткие петли-удавки, взрезающие кожу до самой кости, пропитанные ядом дротики, спрятанные в снегу.

Людям нужны были волчьи шкуры. Черные — шкуры взрослых. Серебристые и белые — шкуры молодых волков и щенков. Волки соседних стай не очень доверяли друг другу и предпочитали не рассказывать о своих слабостях и потерях, но это уже становилось общей бедой Ледника, и слухов было не остановить.

Стая Акилавы, жившая чуть севернее по Леднику, предпочла сняться с места и уйти. Их ждали сражения за новые земли, их женщины могли достаться чужакам, но за последние две больших луны они потеряли троих сильных волков. Еще немного — и собственные же соседи начнут выживать их с границы, а то и придут другие желающие ухватить плодородный кусок.

Приграничные леса были богаты зайцем, оленем, цук-цук и пани. Орьса благословила этот суровый край полосой неиссякающего рождения — дар Эзы, Бессмертного избранного, когда-то решившего, что если пищи волкам и людям будет вдоволь, они не станут враждовать.

Волков, желающих здесь жить, всегда было много. Но людям всегда было мало.

Они хотели не только есть заячье мясо и спать под теплыми шкурами круторогих пани. Им нужны были волчьи шкуры, чтобы сделать из них шубы, и шкуры волчьих детей, чтобы украсить их воротниками или согреть в их тепле свои нежные руки.

Кила знала. Их отец, Волк Стаи Фидои, рассказывал даже самым маленьким щенкам всю правду. Щенкам до двенадцати Жизней запрещалось покидать стаю, так что Кила еще никогда не видела людей, но при разговоре о них ее шерсть сама вставала дыбом, а из горла начинал рваться низкий рык.

Хёнсин должен был показать ей. А еще он должен был кое-чему ее научить.

— Мы должны пересечь долину очень быстро, — сказал он ей, оглядевшись и удовлетворенно кивнув, когда убедился, что в долине пусто. — Поднимемся на перевал — и там уже будет лес, в нем легко скрыться.

— Еще долго? — спросила Кила, стараясь четко выговаривать человеческие слова. Щенки обращались реже взрослых, а до пяти Жизней и вовсе постоянно ходили волками. Говорить ртом было непривычно. — Я не ною! Я просто хочу знать.

Хёнсин поправил сползший с ее светловолосой головы капюшон и чуть заметно улыбнулся.

— А я и не думаю, что ты ноешь. Ты же не твой глупый друг Симио, как-никак.

— Он мне не друг! — тут же запротестовала она.

— В конце прошлой луны я видел, как вы двое гонялись друг за другом и хватали друг друга за хвосты.

— Он начал первый! — возмутилась Кила и замолчала, когда улыбка брата стала шире.

Симио был всего на дюжину дней старше, но уже задавался и вел себя, как взрослый волк. Уши еще только почернели, а уже воет и хвастается, что вот-вот пойдет на охоту и принесет ей огромного пани, с настоящими рогами, а не какого-то там теленка, только-только отнятого от материнского соска.

Кила сказала, что он хвастун.

Симио клацнул на нее зубами, заставив отпрыгнуть, и схватил за хвост на виду у половины щенков стаи. Как, ну как она могла такое спустить?

— Нам нужно только добраться до леса, — сказал Хёнсин, нахлобучивая на голову уже свой собственный капюшон, хоть и наверняка знал, что при спуске его тут же снесет ветер. — Там будет небольшой незамерзающий ручей. Нам к нему.

Он оттолкнулся, присел и покатился со склона, оставив Килу одну. Она последовала за ним сразу же, нагнала, запрокинула было голову, готовая завыть от восторга быстрого бега, но удержалась, когда вспомнила, что Хёнсин запретил под страхом сурового наказания.

Никто не должен был узнать о том, что в долине бегают волки, иначе ничего не выйдет.

Земля все еще была их, и, уже находясь в долине и стремительно двигаясь вслед за братом к противоположной ее стороне, Кила пересекла цепочку убегающих вдоль Ледника волчьих следов, но Хёнсин запретил — и она подчинилась, потому что он знал лучше.

Иногда Киле казалось, что он все знает лучше.

Хёнсин был старшим из детей Волка Стаи. Он родился не белым, как все они, а рыжевато-коричневым, и старая волчица-пророчица Миласи долго обнюхивала его, а затем, обернувшись, ощупывала лапы, дула в уши, внимательно осматривала под хвостом.

Она сказала, Хёнсин болен, и умрет, когда желтая луна Черь уступит место белой луне Чеви. Но когда прошла дюжина дюжин лун, умерла, подавившись костью оленя, сама Миласи.

Только тогда, казалось, их мать успокоилась и перестала ждать исполнения пророчества. А когда стая Акилавы, проходя мимо в своем вынужденном бегстве от границы, рассказала им, что видела красных волчат на юге, где в Цветение снег у Ледника тает и земля становится зеленой, успокоилась и вся стая.

Взрослые волки всегда были черными в этом снежном краю. Но рождались они на свет белыми, и начинали менять окрас, только когда им исполнялось двенадцать Жизней — ведь только тогда они становились достаточно быстрыми, чтобы бегать, достаточно умными, чтобы прятаться, и достаточно храбрыми, чтобы молчать.

Свою жену Волк Стаи Фидои привел из далеких краев. Быть может, в ее роду и были когда-то красные волки.

Сейчас об истинном цвете Хёнсина напоминали только отблески пламени в темноте его человеческих волос. Он был черным как ночь в своем волчьем облике — как и все другие взрослые волки Ледника, — и носил имя своего отца с гордостью и достоинством.

Бил без промаха на охоте.

Бегал быстрее северного ветра, летящего с гор.

Был ласков, но строг с братьями и сестрами, и всегда присматривал за ними в отсутствие матери и отца.

Кила, самая младшая из них и самая последняя, ибо мать их больше не могла рожать, была самым избалованным щенком в семье, но именно Хёнсина каждый из них бы назвал самым любимым братом и сыном, если бы кто-то спросил.

В это Цветение Хёнсин должен был найти себе невесту и жениться. Кила знала, что будет долго тосковать, когда он уйдет из общего дома. Возможно, всегда, ведь волки любят всю жизнь и хранят своих любимых даже после смерти.

Они взобрались на перевал и снова остановились, чтобы оглядеть раскинувшийся перед ними в небольшом овраге лес. Деревья тянулись из оврага в разные стороны, убегая вдоль Ледника на север и на юг, и даже отсюда, даже своим человеческим слухом Кила услышала звуки: рев всегда раздраженной безрогой в это время Холодов пани, обдирающей с дерева горькую кору, треск сучьев под копытами пугливых цук-цук, резкие пронзительные вопли коршуна-живоеда, возвещающие собратьям о том, что кто-то в лесу вот-вот умрет, а значит, пора поесть.

— Нам направо, — сказал Хёнсин, определив по одному ему ведомым ориентирам место, где они выбрались на перевал. — И что бы ни случилось, что бы я ни сделал и ни сказал, ты должна молчать о том, что мы волки.

Он смотрел на нее внимательно и серьезно, и Кила так же внимательно и серьезно кивнула.

— Я помню, брат, — сказала она. — Я сделаю, как ты говоришь.

Они пробежали на лыжах еще немного, а потом неожиданно свернули в самую гущу леса, где — так же неожиданно — почти сразу же наткнулись на проторенную тропу.

Человеческие лыжи, в два раза шире тех, что были на Киле, оставили большие борозды, ведущие от края леса к другому его краю. Люди снова забирались туда, куда им не стоило соваться. Может быть, прямо сейчас охотник убивает волка там, в самой чаще, и коршун-живоед кричит по нему.

Кила почувствовала, как встают дыбом волосы у нее на затылке, а руки сжимаются в кулаки.

— Медленнее, — тихо проговорил Хёнсин, и она заставила себя послушаться и даже начала дышать через нос, чтобы унять застившую глаза ярость. — Здесь.

Они оба остановились, и Хёнсин указал ей на цепочку следов, уходящую с тропы — человеческие ноги, обутые в сапоги, — и на еле заметные зарубки на стволах деревьев вокруг, говорящие о том, что человек пришел сюда неслучайно.

Они тоже сняли лыжи — двигаться в чаще на них было неудобно — и сошли с тропы, держась следов.

Совсем скоро в просвете меж деревьев показалась небольшая поляна, и Хёнсин снова попросил Килу замедлить шаг.

— Здесь есть кто-нибудь? — крикнул он так, будто хотел разбудить всю живность на день бега вокруг. — Мы наткнулись на зарубки и просто хотим поймать пару цук-цук. Мы не опасны!

— О, слава матери Орьсе! — донеслось до них откуда-то как будто снизу. — Помогите! Помогите мне, я упал в ловушку и не могу выбраться!

— Сейчас! Идем! — крикнул Хёнсин. — У нас есть лыжа, ты сможешь ухватиться?

— Да. Я, кажется, сломал ногу, но выбраться смогу, — сказал голос, в котором теперь помимо усталости и боли звучало облегчение. — Слава Орьсе. Вы спасете мне жизнь.

Выкопанная в снегу и прикрытая лапником яма посреди поляны была глубиной с полтора человеческих роста. Сидящий в ней человек был бородат и носил одежду из шкур пани, и глаза у него были синие, как небо над головой.

— Да хранит тебя Орьса, девочка, — сказал он, увидев нагнувшуюся над ямой Килу. — У вас не найдется куска лепешки? Я не ел два дня.

— У меня в котомке найдется даже мясо, — сказал Хёнсин, и Кила проглотила вопрос и ответ, защипавшие язык. — Но давай сначала вытащим тебя, путник. Надвигается метель.

Бородатый путник без раздумий кивнул и, тяжело опираясь на стену ямы, поднялся.

— Кажется, все-таки сломана. Мать Орьса, как же болит! — прошипел он сквозь зубы, но все же оттолкнулся от стены и, шатаясь, приблизился к месту, у которого стояли Кила и Хёнсин.

Хёнсин опустился в снег на колени и протянул ему лыжу. Крепкие руки вцепились в дерево, и бородатый путник в три широких шага выбрался по стене из ямы и упал возле нее на бок, тяжело дыша и держась за ногу.

Кила отступила за старшего, как и полагалось при виде чужака, и обхватила себя руками, потому что волосы на теле вдруг снова начали становиться дыбом. Путник попытался улыбнуться ей, но боль прорвалась за эту улыбку, и ничего не вышло.

— Не бойся меня, девочка. Я всего лишь охотник.

— Ты тоже охотишься на цук-цук, путник? — спросил Хёнсин, доставая из сумки кусок вяленого мяса и подавая ему. Охотник вцепился в него зубами и проглотил, почти не жуя, удовлетворенно заворчав. — И как они тут? Жирные или не очень?

— Зверье, на которое я охочусь, называется по-разному, — отозвался тот, с готовностью приняв еще кусок мяса и начиная жевать уже неторопливо. — Но вам следует быть осторожными, путники. Это уже волчьи земли. Лучше поверните назад, пока не встретились с одной из этих черных тварей.

— Видимо, мы забрались слишком далеко, — сказал Хёнсин, задумчиво глядя на охотника. — А что же ты, охотник , не боишься этих тварей, раз гуляешь в волчьих землях?

Тот хрипло рассмеялся в ответ.

— Ты спрашивал, на кого я охочусь, путник. В двадцати шагах отсюда ты можешь найти самый верный ответ.

— Черный волк?

— Черный волк, — охотник явно наслаждался выражением ужаса на лице Килы. — Не бойся, девочка, эти звери не пройдут мимо моих ловушек. Я умею их ставить, не зря же я зовусь Мердос-ловушечник.

«Это может быть кто угодно из стаи, — плясали мысли в голове Килы, — любой взрослый, ушедший на охоту несколько дней назад, кто угодно, даже Вакко и Тёртси...»

— Этот монстр перестал рычать только вчера ночью, — охотник вытер пальцы о куртку и посмотрел на Хёнсина и Килу холодными синими глазами убийцы волков. — Два дня бился в удавке. Сильная тварь.

Кила уже не могла скрыть дрожи, и брат привлек ее к себе, чтобы она могла подышать его запахом и успокоиться.

— Моя сестра боится, охотник, но я бы хотел взглянуть на этого волка, — сказал он, глядя убийце прямо в глаза. — Позволишь? Я даже помогу тебе вытащить его к деревням, если ты отдашь мне его хвост.

— Хвост волка забирает убивший его. — Охотник покачал головой. — Но мой хозяин, Ольврен, владетель Ледяной Птицы, щедро наградит тебя, если ты поможешь мне добраться до замка.

— Я пойду с вами, — дрожащим голосом произнесла Кила.

Хёнсин обернулся, опалив ее пламенем своих лунных глаз.

— Сестра, это может быть слишком тяжело для тебя.

— Нет, брат. Позволь мне. Я хочу увидеть этого... волка.

Он был на голову выше нее, так что Киле всегда приходилось стараться, чтобы посмотреть ему прямо в глаза, но она не собиралась сдаваться.

Она была дочерью Волка Стаи. Она должна найти в себе силы взглянуть в глаза убитому, даже если это будет кто-то из ее помета.

— Ты храбра, девочка, — одобрительно сказал охотник. Он доковылял до зарослей горекуста неподалеку и быстро и ловко отрезал своим острым ножом крепкую ветку, чтобы использовать ее, как посох.

— Идемте. Моя волокуша недалеко, но волк наверняка вмерз в снег. Нам придется тащить его целиком.

В двадцати шагах от них снег был взбит ударами волчьих лап, а следы крови тянулись от особым образом привязанной к дереву тонкой серебристой удавки, конец которой был оборван. Волка не было — Кила едва не упала от облегчения, когда увидела, что петля пуста, хоть и остались на ней и на снегу вокруг обрывки шерсти и кожи, уже вмерзшие в снег.

Черная шерсть. Это был взрослый волк, а не кто-то из еще не поменявших цвет детей.

— Проклятая тварь. — Охотник ругался так яростно, что начал задыхаться. — Проклятая Орьсой тварь два дня хрипела в петле, но все-таки смогла вырваться и убежать!

Он с трудом поднял петлю и раздраженно потряс ею, будто только сейчас поверил, что добыча упущена.

— Будь проклято все волчье...

Кила едва успела заметить, а человек и вовсе вряд ли понял, что произошло, вот только не успел звук голоса затихнуть в воздухе, как его обладатель оказался лежащим на земле.

Солнце.

Камень.

Смерть.

Кила отпрянула, когда в воздухе запахло плеснувшей на снег кровью, охотник яростно завопил, размахивая руками в попытке сбросить с себя Хёнсина, но тот уже и сам отпрыгнул, держа в руке испачканный красным нож-афатр и позволяя человеку биться со смертью в битве, которую тот уже проиграл.

Кила отступила еще дальше, чтобы не чувствовать этого запаха — странного, какого-то слишком холодного запаха крови, который был ей до этого не знаком, но запах, казалось, впитывался в ее нос, в ее разум, чтобы остаться там.

— Навсегда, — сказал Хёнсин, очищая нож в снегу и чувствуя сестру, будто он был волком сейчас, а не человеком. — За этим я и привел тебя сюда, Кила. Ты теперь будешь всегда помнить этот запах и никогда не спутаешь кровь волка и кровь людей.

Охотник все еще умирал, зажимая рукой взрезанную шею и глядя на них с ненавистью в синих глазах.

— Ты знал, что он будет здесь?.. — пробормотала она дрожащим голосом, скользнув в объятья Хёнсина и снова прижимаясь носом к его по-волчьему пахнущей шее, чтобы не дышать этой кровью Холодов.

— Я, Тёртси и Вакко выкопали по всему лесу целую кучу ловушек для людей, — сказал он, успокаивающе рыкнув. — Они охотятся на нас, но теперь и мы охотимся на них. Притворщики в деревне нам помогают.

Кила повернула голову и посмотрела на застывшего в луже собственной крови охотника.

— А про удавку... про удавку ты знал?

— Нет, сестра. Я бы сказал нашим волкам, если бы знал.

Хёнсин отстранил ее и, подойдя к телу охотника, опустился перед ним на корточки. Серебристая петля-удавка зашипела, как змея, когда он взял ее в руки, и попыталась свернуться, и Кила вскрикнула от испуга.

— Магия!

Хёнсин отшвырнул удавку в яму, и она с шипом исчезла.

— Потому она не тронула его, когда он взял ее в руки, но попыталась схватить меня. Капканы делают так же. Человека они не тронут, пусть даже он станет плясать на них пляску свадьбы, но стоит лапе волка ступить на скрытые в снегу зубы — щелк!

— Щелк, — повторила Кила.

— Совсем скоро ты будешь ходить на охоту с волками, сестра. Слушай во все уши. Смотри во все глаза. Ты знаешь теперь звук этого шипа — слушай его, потому что эта петля шипит перед тем, как изогнуться и напасть. Их капканы просят для своей магии человеческую кровь. Теперь ты знаешь ее запах, и если почуешь его от снега — замирай на месте и нюхай, очень хорошо нюхай воздух, чтобы понять, где тебя ждет опасность. И я хочу, чтобы ты не забывала про кровь еще вот почему. Здесь могут бродить и другие люди, притворщики , рожденные волками, но волей Орьсы не умеющие обращаться. Если вдруг ты окажешься среди них и засомневаешься, кто перед тобой, попроси этого человека пустить себе кровь. Она не обманет.

Они уложили лапник обратно так, как он и лежал, а тело охотника оттащили с поляны поближе к чаще, поближе к коршуну-живоеду, все еще вопящему о смерти где-то в сплетении ветвей. Обувь забрали, но испачканную человеческой кровью одежду трогать побрезговали, как и острый охотничий нож, который наверняка знал вкус плоти волков.

— Пусть во имя матери Орьсы твое семя сгниет и истлеет до конца этой желтой луны, — пожелал Хёнсин напоследок.

Кила подумала о волке, который два дня бился за свою жизнь с петлей, прорезающей его шею, и голос ее, когда она закончила проклятье, был звонок и полон смерти:

— Пусть во имя матери Орьсы будет проклят твой род.

На плоскогорье уже опускалась тьма, когда гости, наконец, наелись и напились. Альсика знала, что сытые животные и обилие еды на столе должно впечатлить гостя. Да, в Розе, хоть и была она на удалении от Ледника, тоже не бедствовали. В реке поблизости было полно рыбы, в ловушки попадалось зверье. Еще отец укрепил и утеплил замковый хлев так, чтобы в него можно было попасть, не выходя на мороз. Животные пережидали Холода в тепле, и люди в любую погоду могли прийти в хлев, чтобы накормить, принять роды или отвести на убой.

На триста с лишним человек в замке было почти сто голов скота и птицы. Круторогие сакху давали молоко и шкуры, перьями хиктуце можно было утеплять одежду. Правда, цук-цук в замке было мало, и их держали на племя.

Дары Ольврена, тем не менее, пришлись кстати. Самогон перелили в общую бочку, и крепкий деревянный бочонок Альсика забрала себе – под воду. Пух уже завтра пустят в дело. Шкуры цук-цук пойдут на новые ботинки для Линнаи.

За ужином Вёльнар уселся по правую руку от будущего хозяина Розы – там, где должен бы был сидеть отец. Линнаи, разгоряченная едой и разбавленным самогоном, тоже сидела рядом с Ольвреном, а Альсика – рядом с сестрой, внимательно прислушиваясь к разговору и изредка делясь собственным мнением. Она доверяла Вёльнару как самой себе; верила ему и Линнаи, но характер отца иногда давал о себе знать, и резкое слово срывалось с губ сестры.

— Я не уверена, что мы успеем приготовиться, — сказала она, когда Ольврен озвучил свое решение. – Это не обычный обряд. Я — наследница земель, и я не собираюсь ложиться в твою постель через два дня, словно мне не терпится.

— К сожалению для тебя, Линнаинь- саи , — проговорил Ольврен, вытирая губы куском сухой лепешки, — гёнгар оставил за собой право последнего слова. И его слово таково, что мы с тобой ложимся в постель как можно скорее, а после обряда уезжаем в Ледяную Птицу. В Темно-Синий Холм ты тоже отправишься со мной, если, конечно, не понесешь ко времени первой оттепели.

Линнаи вспыхнула так, что слилась по цвету с винной ягодой, которую как раз поднесла к губам. Альсика почувствовала, что сестра готова сорваться, но тут кто-то из воинов Ольврена, заметив напряжение за хозяйским концом стола, поднялся с чашей самогона в руке и произнес речь во славу Матери Орьсе.

— Мы прибыли сюда по хорошей погоде, не потеряв ни одну лошадь! Мой хозяин встретил свою нареченную, не застудив своих чресл! – Раздались смешки. – Разве не повод воспеть славу Матери нашей, Орьсе, движущей ночь и день, поворачивающей колесо жизни, Матери, которая заботится о наших мертвых и дает силу живым?

— Во славу Матери! – пронеслось по залу.

Слуги, сидящие на полу у огневых ям, подняли чаши так же воодушевленно, как и хозяева. В эти Холода замок не потерял ни человека. Скотина исправно доилась, давала шерсть и мясо, припасов хватало. Мать Орьса потребует за это платы в начале Цветения, но до первой оттепели еще немало дахх, и еще немало детей родится к наступлению времени великой жертвы.

Вёльнар отвлек Ольврена вежливым вопросом, и вскоре мужчины погрузились в обсуждение дел на южной границе. Обитающие там народы построили у самой Талой реки город, а Талая издревле принадлежала Северному Краю. Поговаривали об открытом вызове гёнгару, но Оксеньшера не ввязывался в войну без надлежащего указания Бессмертного. А его пока не было.

Альсика подлила сестре немного самогона, пытаясь отвлечь ее от грустных мыслей, наложила вареного сауё , корнеплода, вызревающего только под снегом.

— Линнаи, — позвала она. – Не хочешь еще выпить во славу Матери Орьсы?

Та поджала губы, но кивнула.

— Тебе стоит согласиться со словами будущего господина, — сказала Альсика, целуя сестру в щеку после того, как отпила из чаши. – Наш отец хотел бы, чтобы мы сохранили Розу. Ольврен — не лучший вариант, но и не худший.

Линнаи отставила чашу в сторону и метнула через плечо взгляд на беседующих мужчин. С легким вздохом она опустила плечи в знак покорности судьбе и повернулась к сестре.

— Я соглашусь с тобой, как сестра, Альсика, — сказала она тихо. — Но как наследница и голос воли отца — нет. Вёльнар видел подтверждающие бумаги, это на самом деле хозяин Ледяной Птицы. И я обязана покориться воле гёнгара. Но не через два дня. Я хочу помолиться Матери Орьсе. Хотя бы чуть-чуть узнать того, с кем меня свяжет цепь.

Альсика помолчала, залпом осушив чашу, чтобы скрыть от сестры выражение лица.

Ольврен сказал свое слово.

Завтра из сундука матери она достанет тонкую одежду и облачит в нее сестру. Завтра Вёльнар принесет из кладовой замка толстую цепь, чтобы молитвами Матери Орьсе подготовить ее к обряду. Через день руки молодых свяжут этой цепью, а потом Линнаи должна будет лечь в постель с человеком почти в два раза старше себя, чтобы он мог обрести право на владение Розой.

— Я помогу тебе, Линнаи, — сказала Альсика, глядя на сестру твердым взглядом. — Я исполню роль матери в обряде. Ты же знаешь, как все будет.

— Даже ты не знаешь, как все будет! — резко сказала Линнаи, и разговоры в зале моментально стихли, когда она поднялась на ноги с деревянной лавки.

Оглядев гостей невидящим взглядом, Линнаи повернулась к Ольврену.

— Мне нужно помолиться Матери Орьсе перед завтрашним обриванием головы, — сказала она голосом, в котором Альсика почувствовала сдерживаемую дрожь гнева. — Моя сестра останется вместо меня. Доброй тьмы.

Она прошла через зал и скрылась на лестнице, сопровождаемая зевающим Нарьишем. Люди замка заговорили сразу же, как замолчала хозяйка — к выходкам Линнаи здесь все были привычны. Альсика повернула голову в сторону гостя и наткнулась на внимательный взгляд темных глаз.

— Садись поближе, Альсикань-саи, — сказал хозяин Ледяной Птицы, и ее сердце скрутилось узлом от скользнувшей по его губам улыбки.

Она пододвинулась, оказавшись теперь рядом с ним, ощутив терпкий запах проведшего много дней в пути всадника. Альсика сразу же распорядилась насчет жаркой для гостей. В одном из подвальных помещений замка уже вовсю шуровали истопники, подбрасывая торфу в большую печь. Жаркая была гордостью отца, и он не упускал случая прихвастнуть ею перед гостями. В Холода она была просто незаменима. Сколько людей спаслось от простуды, сколько замерзающих путников удалось вырвать из ледяных объятий Матери Орьсы с ее помощью – не счесть.

Каменное помещение над подвалом нагревалось. Воздух в нем становился вязким и горячим, и если плеснуть на камни водой – она шипела и испарялась. Альсика совсем недавно обнаружила, что если разложить по жаркой связки целебных трав, то можно выгнать из груди слизь, из крови – черну, а из костей – ломоту.

Ах, если бы знать об этом раньше, можно было бы попробовать вылечить отца.

Но Мать Орьса дает силы только тогда, когда они нужны и отнимает жизнь только тогда, когда не остается ничего, что лучше смерти. Теперь отец сидит на ее колеснице и вкушает вместе с ней напиток мертвых. Альсика поспешно схватилась на деревянное колесико, висящее на нитке на груди, и помолилась Матери Орьсе, прося прощения за мысли.

— Я вижу, ты набожна, Альсикань-саи.

Она подняла голову и снова столкнулась с взглядом Ольврена. Вёльнар делал вид, что всецело поглощен лопаткой сакху, поданной прямо на углях, но она заметила, что он исподтишка наблюдает за хозяином Ледяной Птицы. Альсике не понравились оба взгляда, один – пристальный, горящий во тьме, и второй — бесстрастный, словно взгляд цветописца, пишущего на поле битвы свою сказку о крови и заносящего в свитки смерть за смертью.

— Да, я предана Матери Орьсе, — сказала она, глядя Ольврену прямо в глаза. – После того, как ты и моя сестра будете связаны цепью, я надеюсь остаться в Розе и продолжать лечить людей. Позволишь ли ты это, Ольврен?

Казалось, его немного удивило это обращение – как к равному, но не как к старшему.

— Ты знаешь силу трав?

Она наклонила голову в знак согласия.

— Тогда ты отправишься с нами в Ледяную Птицу, — сказал он.

Альсика вскинула голову, думая, что ослышалась. Но он не шутил и не ждал ответа. Просто сказал, что будет — как хозяин, мужчина, господин.

— Я не могу оставить замок, — сказала она. – Это мой дом. Ты владеешь… будешь владеть моей сестрой и ее землями, но не мной.

Его глаза вспыхнули яркими угольками и тут же погасли при этих словах, и ей не понравилось, как на эту вспышку отозвалось сердце.

Ольврен был слишком большой. Слишком самоуверенный — самоувереннее, чем все законнорожденные владетели земель, которых она встречала. Бастард, привыкший добиваться всего своим трудом и получивший от отца милость, которую, может быть, еще и не заслужил. Линнаи перечила ему, но Альсика поняла, что не может.

— Ты поедешь со мной, чтобы вылечить мою мать, — сказал Ольврен, опуская свою ладонь на стол совсем рядом с ее ладонью. – Если ты не сможешь ей помочь, я отправлю тебя обратно. Я не владею тобой, я не приказываю тебе. Я прошу тебя.

И ее сердце снова связалось в узел.

Для гостей-простолюдинов в замке не предназначалось отдельных комнат. Возле огневых ям было тепло и уютно, и, завернувшись в шкуры, можно было не опасаться замерзнуть даже в самую лютую морозную ночь.

Один за другим люди Розы укладывались спать. Дажоса и Хеллаи уже давно увели прочь женщин, Вёльнар последовал за женой в кухню, где у жаркого очага устраивались на ночь домашние слуги. Ушшаи пригнала одну из осоловевших девочек-кухарок, и та принялась убирать со стола чаши. Мусти тут же растащили кости по залу и принялись играть, шутливо покусывая друг друга за мясистые затылки и лая на всякого проходящего мимо.

Проводив гостей в жаркую, Альсика дала слугам последние указания и побрела в спальню, которую делила с Линнаи. Ольврена поместили в мужском крыле, там, где когда-то, после смерти матери, спал отец.

В хозяйской спальне ярко горел очаг. Занавешенные шкурами окна не пропускали внутрь холодный ветер, шкуры на полу грели ноги. Линнаи, уже расчесав волосы, молилась, склонившись над поставленным у стены колесом Матери Орьсы. Это была старая, еще давних времен, поделка. Отец говорил, что дед купил и освятил колесо в Пустынных землях и подарил его бабке в день рождения ребенка. Первенцем была девочка, но после того, как колесо положили под кровать, на свет в семье появлялись одни мальчики. Бабка умерла в последних родах, промучившись три дня от заката и до рассвета. Последним ребенком была Таммионь — Тамми — хрупкое и болезненное дитя, ставшее девятнадцать Цветений спустя женой Мельхира Розового и, чуть позже, матерью Альсики и Линнаи.

Альсика увидела, как Линнаи почти ласково провела по деревянной поверхности колеса обеими руками, завершая молитву.

— Ты закончила, сестра? – спросила она.

Линнаи выпрямилась и обернулась.

— Да, закончила. Я как раз очертила круг жизни. Хочешь помолиться?

Альсика наклонила голову и заняла место сестры.

— Ты не боишься, Альсика? – спросила Линнаи, забираясь в теплую постель и укрываясь легким одеялом. Перина из мирёнского пуха отлично грела, да и в спальне хозяек всегда топили на совесть, так что в тяжелых шерстяных покрывалах не было нужды. – Ты не думаешь, что Вёльнар был неправ, когда написал гёнгару?

Альсика положила руки на обод колеса и склонилась над ним, уставившись в самый центр, туда, где сходились лучи. Если долго-долго смотреть в вычерненную точку – Око Матери – то можно потеряться в мыслях навсегда, утверждали старики. Прошептав слова ритуального приветствия, Альсика отвела взгляд, направив его на один из лучей.

— Мать Орьса, — заговорила она тихо. — Встречающая после смерти и дарующая жизнь. Великая и сильная, всемогущая и всепрощающая. Помоги нам. Помоги моей сестре пройти через испытания цепью и не уронить достоинства рода. Помоги.

Она молилась жарко и истово, касаясь отмеченных черным точек колеса там, где нужно было сделать зарок. Снова вспомнила свои мысли об отце, остановилась на мгновение, чтобы, прикусив губу, взмолиться снова. Еще горячее, еще истовее, прося свободы от мыслей о светловолосом великане, вошедшем сегодня в замковые ворота.

Альсика знала, что в отсутствие хозяина Розы имеет право провести с гостем ночь. Мужчина развлекал бы Ольврена разговорами и крепким, уже неразбавленным самогоном. Женщина могла бы помочь в жаркой, приготовить наутро укрепляющее питье, разжечь или наоборот, притушить пламя в очаге.

Ни один гость не посмел бы посягнуть на честь невинной девушки. Бессмертный Эза видел все со своего трона в сердце Пустынных земель. В Розе такого не бывало уже пару десятков Жизней, но в других землях, особенно на краю моря — если верить рассказам забредающих по пути на юг скитальцев – до сих пор встречались оскопленные великим магом мужчины. Покусившись на дар невинности, они подписали себе суровый приговор. Плод чрева женщины, семя мужчины должны были принадлежать только связанным цепью.

Из черепов насильников Мать Орьса делала чаши для питья. Чресла скармливала псам мустеко, бродящим по снежной пустыне.

Ольврен, без сомнения, не тронул бы ее и пальцем. Но Альсика не смогла заставить себя проявить гостеприимство. В ее груди горело жаркое пламя, и она видела его отблески в глазах Ольврена, когда прощалась с ним у лестницы. Она не смогла бы простить себе прикосновения его пальцев к обнаженной коже, влажности дыхания у щеки, осторожного поцелуя в уголок рта.

— Помоги мне, Мать Орьса, — с новой силой зашептала Альсика. — Помоги мне.

Она подняла голову и чуть пошатнулась, справляясь с туманом перед глазами. Пальцами провела по ободу колеса, очерчивая круг жизни, и отступила.

— Ты долго молилась, — сказала Линнаи. — Что-то не так? Ты какая-то притихшая сегодня.

— Все хорошо, — ответила Альсика. — Я просто устала. Отвыкла от гостей в Розе.

Она забралась под одеяло рядом с сестрой, улеглась на бок, лицом к ярко пылающему очагу.

— Так ты не сказала мне, сестра, — голос Линнаи безжалостно прорезал ее раздумья. — Ты думаешь, что Вёльнар был прав, написав гёнгару? Может быть, наша семья смогла бы нам помочь?

— Я считаю, что Вёльнар поступил так, как поступил бы, если бы успел, наш отец, — сказала Альсика. — Ты же знаешь нашу родню. Брат отца, Тамака – хотела бы ты жить под опекой этого скряги? Тогда не видать бы нам ни мусти, ни лишней пары теплых сапог. Он бы заставил тебя ходить за скотиной, а меня — чистить котлы. На краю моря из мусти готовят еду. То, что мы позволяем им спокойно разгуливать по замку, не значит, что другие это поймут.

— А брат мамы, Сёгге? Я не видела его очень давно. Может, он даже не знает о смерти нашей матери?

— Я не знаю, — сказала Альсика. — Я не слышала о нем вестей с тех пор, как в Глиняной пустоши родился новый летописец.

Сёгге был братом матери, самым старшим из семерых выживших детей, и Альсика навсегда запомнила его улыбчивое бородатое лицо и звонкий смех. На ее памяти он приезжал в Розу всего дважды — дела собственного лена отнимали много времени — но в оба раза привозил в подарок подушки, набитые ароматными травами, и новые истории о жизни там — за границей великих снегов. Он рассказывал о странных горных людях — фассахах — живущих на краю света и строящих дома прямо над пропастью. Их тропы опоясывали глиняные склоны Фассайских гор, Мать Орьсу они называли Офриш и оказывали ей и Слепому Эзе одинаковые почести, считая и его одним из богов.

Альсике казалось странным, что Мать Орьса, безжалостно карающая любого из оёкто за малейшую провинность, позволяет горцам такое кощунство. Все знали, что Слепой Эза — не бог, а лишь посланник воли Матери, ее человеческий сын, сделанный из снега и крови – и именно поэтому у него белые волосы и слепые красные глаза.

Но у диких фассахов было много богов помимо Эзы и Офриш. Зубастый Йургуур умел обращаться в змею, проникать через ноздрю в человека и питаться им изнутри, пока тот не превращался в живого мертвеца. Похожий на женщину и мужчину одновременно Алак-шрид пил кровь детей прямо из утробы матери.

Эти боги жили в пропасти, покидая ее во время Цветения и Жизни. Знакомые Альсике псы мустеко казались ласковыми щенками в сравнении с порождениями Глиняной пустоши, и она дрожала от страха, когда Сёгге принимался зачитывать вслух отрывки из цветописи тех странных земель.

Девять Жизней назад по всему миру пронесся слух о рождении нового цветописца. Гёнгар созвал владетелей Северных Краев в Темно-Синий Холм и провозгласил им эту весть. Сёгге и другие цветописцы должны были забрать ребенка на край моря, чтобы в высоком замке из снежного камня преподать ему мудрость и умение толковать видения прошлого. Тогда же Эза предрек рождение еще трех цветописцев в ближайшие несколько Жизней – на юге, на западе и здесь, в Северных землях. Это означало или кровавую войну, или великий мор, или смертельный голод. Мать Орьса никогда не раздавала дары просто так. Но беда не добралась до Краев. Лихорадка, превращающая кровь в расплавленный камень, докатилась до плоскогорья Нёсе на закатной границе, где под натиском магического заслона Эзы затихла на долгие Жизни.

Ни один человек Края не погиб в те ужасные времена. Матери Орьсе не за что было гневаться на свой народ — он один приносил ей самую большую из жертв во всем мире.

— Если Сёгге отправился в горы, он погиб, — сказала Линнаи.

Альсика помолчала, соглашаясь.

— Потому Вёльнар и написал гёнгару, — промолвила она, вздыхая. — Потому ты должна вести себя, как подобает, и не открывать рта хотя бы до тех пор, пока вас не свяжет цепь.

— Завтра мне обреют голову и смажут ее маслом. Потом напоят водой и оставят до самого заката без еды. А на следующий день мы с Ольвреном, рука об руку, пройдем вокруг замка, по снегу, без обуви и почти без одежды.

— Да, — сказала Альсика, — так и будет.

— Я хочу, чтобы он доверял мне, — сказала Линнаи совсем не то, что она ожидала услышать.

Развернувшись лицом к сестре, Альсика посмотрела ей в глаза. Темно-серый обруч вокруг зрачка был почти черным, в глазах плясали отблески пламени и всполохи внутреннего огня.

— Будь покорной, если хочешь заслужить его доверие, сестра.

— Ты останешься со мной в первую ночь? — спросила Линнаи, и ресницы ее дрогнули, когда она отвела взгляд.

Альсика повернулась на спину и уставилась в потолок, надеясь, что жар, окативший ее с головы до ног, не проявится красными полосами на лице.

— Конечно. Это должна была быть мама, но я буду с тобой, сестра, обещаю.

Линнаи отвернулась к окну и вскоре уже сопела, а Альсика долго не могла заснуть.

Закрывая глаза и пытаясь погрузиться в сон, она снова и снова видела перед собой Ольврена.

Дажоса почти всегда вставала раньше всех. Она умывалась, возносила молитву у старого колеса и ставила на печь тяжелый чан с отваром трав. Будила Вёльнара, поила его подогретым отваром и после шла в общий зал, где уже гоняла кухонных девушек Ушшаи и подметали пол домашние слуги. Мусти хотели есть, им наливали воды в большое блюдо и отдавали остатки вчерашней еды. Сытые псы собирались у огневых ям, и довольно ворча, укладывались спать, изредка поднимая головы на звук шагов или чужого голоса.

Сегодня кроме Вёльнара Дажоса разбудила пораньше и Саля, начальника стражи наследницы. Они вместе с ним спустились в подвал замка, где в одном из темных холодных закутков лежала цепь – одна из главных деталей завтрашнего обряда. Дажоса видела ее уже много раз, но каждый раз вздрагивала, вспоминая свой собственный день наложения цепи и словно ощущая на запястье ее мертвую тяжесть.

Цепь была выкована из металла, прочного, нерушимого. Его не мог рассечь даже афатр, а афатру поддавалось в этом мире все. Где добывался этот металл, никто не знал. В одной из легенд говорилось, что давным-давно с неба прилетел большой шар, ударился о землю и проделал в ней дыру, которую тут же заполнил жидкий огонь, хлынувший из недр. Когда он остыл, люди смогли подойти к этому месту и осмотреть этот странный шар. Оказалось, что он сделан из железа, равного которому по твердости в этом мире было не сыскать.

Много дней пытались отколоть от шара хотя бы крошечный кусочек. Наконец сам Эза наведался в эти края. Он приказал извлечь шар из земли и доставить его в Ян-ниль-лам, где с помощью магии и мастерства лучших кузнецов Пустынных земель выковал из небесного металла десять десятков цепей. Самая длинная – в двенадцать звеньев, осталась в храме Матери Орьсы. Остальные цепи – в десять звеньев длиной, были разосланы гёнгарам подвластных Эзе земель.

Заключающих брачный союз мужчин и женщин Бессмертный приказал сковывать этой цепью. Нарушивших правило — считать изменниками и прелюбодеями.

Целые сутки перед обрядом цепь должна была лежать на молитвенном колесе, и отец и мать будущей невесты должны были по очереди читать над ней молитвы. У Линнаи не было ни отца, ни матери. Дажоса и Вёльнар взяли на себя ответственность за обряд. Покойный Мельхир доверял им как самому себе. Дажоса еще совсем юной девушкой принимала у хозяйки владения роды. Вёльнар ходил с хозяином на охоту, ездил по его поручениям к гёнгару, вел подсчет припасов и оружия. Мельхир не стал бы возражать.

Дажоса попросила Саля отнести цепь в общий зал, где уже собирались на завтрак люди Розы. Они вошли в зал через кухонный проход и почти сразу же увидели спускающихся по лестнице Линнаи и Нарьиша. Личный страж нес за наследницей большое колесо, потертое и старое, но выглядящее величественно и красиво. Дажоса знала, что это колесо – то самое, привезенное из Пустынных земель. Хороший знак – девочки берегут семейную память и уважают ее.

Поймав взгляд Линнаи, Дажоса одобрительно ей кивнула.

За столами уже усаживались гости. Ольврен, засидевшийся вчера допоздна, пока не появлялся, а вот Альсика спустилась, и вскоре по залу зазвенел ее ласковый голос.

Наследница и Нарьиш прошли к праздничному углу зала, туда, где сходились две идущих наискосок каменных плиты. В нише Нарьиш заботливо установил колесо, удостоверился, что оно не упадет и отступил на шаг, позволяя приблизиться Дажосе. От запаха расстеленных в нише трав у нее слегка защипало в носу. Костёрник, вёшина, хабь – аромат этих полевых растений отгонял мошек и жуков, и в замке их стелили везде, где только можно. При помощи Саля Дажоса уложила цепь на колесо и отошла.

Необходимо было подкрепиться перед молитвой и приступить.

Она повернула голову в поисках Вёльнара и увидела того у хозяйского конца стола, за которым уже расселись почти все люди Розы. Обменявшись с ним взглядом, Дажоса сделала шаг в сторону стола, но слова Линнаи ее остановили.

— Когда ты будешь меня брить? – Наследница говорила тихо, но Дажоса отчетливо услышала в ее словах страх. – Я бы хотела, чтобы все прошло побыстрее.

— Только после восхода солнца. Мне и Вёльнару нужно совершить первые молитвы, Линнаи-саи, — ответила она.

— Кто будет заниматься замком, пока вы будете молиться?

Дажоса поглядела в сторону стола. Вот и хозяин Ледяной Птицы появился. Ольврен бросил в сторону нареченной пустой, ничего не выражающий взгляд и направился к своему месту. Похоже, подготовка к ритуалу его не интересовала.

— Не на нас одних держится хозяйство, нас заменят, — сказала Дажоса, понимая, что наследница ждет ответа.

Но Линнаинь это не удовлетворило.

— Ты не слышала моего вопроса? – спросила она резко, хоть и по-прежнему тихо. — Я просила назвать имена. И смотри на меня, пожалуйста, когда обращаешься ко мне.

Саль уже отошел по своим делам, но стоящий рядом и переминающийся с ноги на ногу в голодном нетерпении Нарьиш, без сомнения, слышал эти слова. Дажоса вспыхнула, с трудом сдержав резкий ответ. Она заставила себя говорить спокойно и размеренно, не отводя глаз от лица наследницы.

— Прошу прощения, Линнаи-саи. За пищу отвечает Ушшаи. Распоряжения насчет блюд дала Альсика-саи. Еще вчера. Что касается Вёльнара, его заменят наш сын и Саль.

— Это я и хотела услышать.

Линнаи кивнула и прошла мимо Дажосы, глядя прямо перед собой. Не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней к накрытым столам.

На завтрак в замке кормили яйцами и свежей рувхе – створоженным молоком кобылиц с травами и медом. Сухие лепешки лежали кучками по всему столу, стоящие по центру чаны с травяным отваром испускали пар. Зачерпывали отвар из чана деревянными кружками. Белок и желток крошились ложкой прямо в яйце, туда же добавляли щепотку соли и немного рувхе. Перемешав смесь, получали лакомство, которое было не только очень вкусным, но и сытным. Жирная рувхе пришлась по вкусу Ольврену, и он несколько раз похвалил ухаживающих за скотиной слуг.

— У нас, в Ледяной Птице, давно уже не едали такого лакомства, — сказал он, когда Хеллаи поднялась, чтобы принять похвалу от лица своих подопечных. – Матушка моя больна, а кроме нее рувхе делать некому. Как-то я попытался приготовить сам, но молоко скисло уже на второй день. Добавлял туда даже соль – но не помогло.

— Чтобы сделать хорошую рувхе, нужно не отходить от нее всю ночь, — сказала Хеллаи своим скрипучим голосом. – Не переживай, хозяин, мы с моим стариком наготовим ее тебе в дорогу. Ночами-то мы с ним уж давно ничем другим и не занимаемся.

Вокруг засмеялись; Ольврен тоже улыбнулся, и Дажоса вдруг с удивлением поняла, что ей он даже начинает нравиться.

Она украдкой наблюдала за ним все время, пока сидела за столом. Ольврен поговорил с каждым – с Салем, похвалив бдительность ночного стражника у спальни, с Ушшаи, отметив чистоту посуды и вкус блюд, с самой Дажосой, поблагодарив за подготовку обряда.

Пару раз Дажоса встретилась взглядом с Альсикой. Та улыбалась и наклоняла голову, но Дажоса видела, что что-то с младшей дочерью хозяина не так. Она не приняла участия в ведущемся на хозяйском конце стола разговоре — Линнаи и Ольврен спорили о меткости какого-то оружия, и наследница открыто упрекала нареченного в пустословии, — не ела и почти не пила.

Вот Линнаи громко захохотала, когда Ольврен насмешливо предложил провести наутро после обряда соревнование по стрельбе из шоёру — тяжелого лука, применяемого при осаде крепостей. Альсика бросила на сестру грустный взгляд и отвернулась, лаская одного из подбежавших к ней мусти. Дажоса могла бы поклясться, что видела в глазах второй дочери хозяина слезы.

Неужели она так переживает из-за скорого расставания с Линнаи?

Когда с едой было покончено, Дажоса проводила Вёльнара к колесу. Молитвы, которые они должны возносить сегодня Матери Орьсе, помогут Линнаи с честью выполнить свой дочерний долг. С этого момента и до завтрашнего утра во рту молящихся не будет ни капли воды, ни кусочка лепешки. Они уговорились поменяться перед обедом, и, оставив Вёльнара у колеса, Дажоса пошла наверх, в покои хозяйских дочерей.

Проходя мимо одного из узких замковых окон, она наткнулась на Альсику. Откинув прикрывающую окно шкуру, девушка прислонилась к ней и плакала. Легкий ветерок обдувал ее лицо, заставляя слезы застывать на коже.

— Что случилось, милая? – спросила Дажоса, останавливаясь.

За окном одетая в теплую куртку из шкуры пани Линнаи гарцевала на коне Ольврена. На глазах Дажосы конь встал на дыбы, и наследница полетела в снег. Ольврен подскочил к ней, протягивая руку, но она отмахнулась и поднялась на ноги сама, без его помощи.

— Альсика-саи, — позвала Дажоса. – Давай я принесу тебе успокаивающий отвар, хочешь?

— Ах, какая я тебе «саи», моя дорогая Дажоса, — сказала девушка, закрывая шкурой окно и оттирая сбегающие по щекам слезы. – Все хорошо, просто грустно стало. Линнаи уже совсем взрослая, а мама и отец этого не видят.

— Они увидят с колесницы Матери Орьсы, когда она будет пролетать над Розой, — уверенно сказала Дажоса. – И порадуются вместе со всеми.

— Да, знаю. Но все равно.

— Идем в покои, Альсика, — сказала Дажоса, кладя руку ей на плечо. — Нам нужно достать платье и наточить ножи для бритья.

Каменные ножи точились о кусок камня. Сверкающие искры падали с клинков россыпью, резкий звук пронзал тишину оружейной. Вжих-вжих. Вжих-вжих. Мерный звук гас в набитом оружием помещении. Свет стоящего на полу фонаря заставлял тени на стенах танцевать причудливый танец.

Дажоса подняла руку с ножом и с размаху рубанула им по куску металла, лежащему рядом. На металле появилась глубокая ямка.

— Очень хорошо, — сказала стоящая рядом Альсика, кутаясь в накидку. – Очень хорошо.

Теперь, когда оба ножа готовы, можно было приступать к бритью. Альсика аккуратно и осторожно взяла в руку клинки, стараясь держать их лезвием от тела – даже легкое прикосновение могло взрезать кожу до крови. Ножи назывались так же, как и камень, из которого они были сделаны. Афатр — слово из языка народа, живущего на берегу Каменного водопада. Оно звучало одинаково во всем мире, потому что во всем мире такой камень был только один.

— Готовьтесь, — сказала Альсике Дажоса. – Кто-то из девушек сейчас принесет воду, я пойду надену рукава.

Она спустилась в общий зал, где, склонившись над колесом, Вёльнар снова и снова шептал воззвания к Матери Орьсе, прошла через кухню и поднялась по каменной лестнице в маленькое помещение, где слуги хранили свои личные вещи. Рукава лежали под платьем, в котором сама Дажоса когда-то проходила через обряд наложения цепи. Они выцвели, но были целы. Дажоса оглядела их со всех сторон, поднесла к лицу, вдохнула запах трав.

Рукава были сделаны из грубой шерстяной ткани. Насекомые в такой могли завестись в два счета, и потому внутрь каждого были вложены пучки вёшины и костёрника. Вытряхнув траву на пол – после использования рукава будут снова набиты ею и сложены на прежнее место – Дажоса спрятала их под накидкой и направилась в спальню наследниц.

Уже на лестнице ее окликнули.

— Дажоса!

Она обернулась. Ольврен быстрым шагом пересек общий зал и остановился у лестницы, поставив ногу на первую ступеньку. Подниматься в это крыло он пока не имел права. Только завтра, когда цепь свяжет хозяина Ледяной Птицы и наследницу Розы, они оба рука об руку преодолеют эти восемнадцать ступеней, пройдут по коридору до конца и переступят порог нагретой и украшенной специально для них спальни. Пока же по этой лестнице могли ходить только хозяева и слуги.

Не гости.

Не чужаки.

— Слушаю, Ольврен- атта , — сказала Дажоса, обращаясь к нему, как к старшему, хотя едва ли их разделяло даже пять Жизней.

— Что с подготовкой к завтрашнему обряду?

— Подготовка идет, как надо. Мы готовы прямо сейчас провести очищение мыслей. Линнаинь постится и молится. Все будет хорошо. Мать Орьса благословит ваш союз.

Он качнулся на пятках, словно раздумывая над вопросом, который хотел задать, но передумал. Мотнув головой, Ольврен развернулся и пошел прочь. Немного озадаченная, Дажоса продолжила свой путь наверх.

Пройдя мимо зевающего от скуки Нарьиша, она откинула шкуру, закрывающую вход в спальню, и шагнула внутрь. В жарко натопленной комнате уже ждали. Альсика заплела русые волосы сестры в тугую косу и завязала тесемками у самой головы и у конца. Линнаи сидела на кровати – спина прямая, взгляд устремлен в одну точку, пальцы сплетены. Она обернулась навстречу вошедшей Дажосе, и уголки ее губ чуть дрогнули.

— Ты уже, — сказала Альсика.

В ее глазах стоял страх, но не потому, что острые клинки вот-вот начнут плясать на голове сестры свой опасный танец. Дажоса понимала, что боится вторая дочь Мельхира совсем другого. Можно надеть красивое платье — и снять его. Можно приготовить ритуальное блюдо — и отдать его мусти. Но, лишившись волос, уже нельзя будет взять назад данное слово. До того, как Линнаи понесет, ее будут брить каждые пять дюжин дней. Только когда станет достоверно известно, что она беременна, волосы разрешено будет отпустить.

Обривание головы означало слово, данное богине смерти. И это слово нельзя было нарушить, не лишившись жизни.

Линнаи поднялась и подошла к окну. Откинув шкуру, она посмотрела вниз. Холодный ветер взметнул волосы Альсики и заставил Дажосу поежиться. Закрыв окно, Линнаи повернулась к ним.

— Я готова, — сказала она.

Ковер еще утром слуги сдвинули к кровати, освободив место для стула и чана с водой. Воду почти сразу же после появления Дажосы внесли двое запыхавшихся парней, поставили на пол, жадно шаря взглядами по комнате и снова и снова останавливая их на одетой в тонкое ритуальное одеяние наследнице.

— А ну вон отсюда, — поймав один такой взгляд, вспыхнула Линнаи. – Нарьиш! – чуть повысила она голос.

Стоящий у входа стражник заглянул внутрь.

— Пусть сюда никто не заходит.

— Понял, саи.

Парни вышли из спальни, и Нарьиш опустил шкуру. Почти сразу же Линнаи прошла к стулу рядом с чаном и уселась, сложив на коленях руки.

— Давайте. Я не могу долго ждать.

Альсика взяла с каменной подставки и подала Дажосе афатр. По знаку одна сестра крепко схватилась за косу другой и потянула ее на себя.

— Мать Орьса, благословляющая и наказывающая, — заговорила Дажоса, поднимая нож. – Обрати свой взор на эту невинную деву. Будь свидетелем данного ею слова.

Зажав пальцем край тесемки, Дажоса резким точным движением ударила по волосам прямо возле головы. Альсику отбросило назад, она едва удержала равновесие. Коса осталась у нее в руке. Линнаи чуть слышно ахнула и, подняв руку, коснулась ею задней части головы.

— Готово? – спросила она, поворачиваясь к сестре.

Альсика молча подняла на руках тяжелую косу, ее губы дрожали.

— Давай, Дажоса, — сказала Линнаи с отчаянием в голосе. – Давай, не тяни.

Отложив один афатр, Дажоса взялась за другой. Зайдя спереди, она попросила Линнаи закрыть глаза.

— Мать Орьса, благословляющая и наказывающая, — заговорила она снова. – Будь свидетелем данного тебе этой девой обета. Одели ее своей милостью... Линнаи-саи, прошу сидеть спокойно и с закрытыми глазами. Я запросто могу проткнуть тебе голову, если ты дернешься.

— Хорошо, — сказала Линнаи. – Начинай.

В тот момент, когда афатр коснулся кожи наследницы Розы, неизвестно откуда взявшийся ветер пронесся по комнате, взметнув пламя в очаге и едва не задув его.

У притворщиков желтые глаза, как у волков, вот только они не волки. Некоторые из них завидуют тому, что не могут обращаться, а некоторые считают волков ниже людей и из кожи вон лезут, чтобы услужить людям, чтобы только доказать, что кроме глаз и запаха крови в них ничего волчьего нет.

Лишь на границе, где волков много и ходят они в человечьем обличье так же часто и долго, как и в волчьем, в деревнях у самого края долины притворщики помнят и уважают свою кровь.

Но волку всегда следует быть осторожным, сын. Всегда помнить, что притворщиками притворщиков нарекли не зря.

Не зря.

Не зря...

Отцовский голос все рассказывал и рассказывал Тёртси о том, что тот узнал, еще будучи щенком, и в конце концов он зарычал и попытался дотянуться лапой, чтобы ткнуть отца в бок и попросить замолчать. Его рука вцепилась в грубую ткань на теле какого-то человека, а вместо рычания из горла, взорвавшегося дикой болью, пролился какой-то щенячий то ли скулеж, то ли вой.

— Очнулся, что ли? — сказал голос, совсем не похожий на голос его отца, и Тёртси открыл глаза и снова попытался зарычать; не понимая, где находится и почему так не слушается и так болит горло, но чуя всем своим волчьим нутром: беда.

— Да лежи ты! Лежи, кому говорю! — рассердился голос, и над Тёртси навис и прижал его к постели двумя руками какой-то седобородый в человеческом обличье.

Мать Орьса! Он даже с разорванной шеей легко бы справился с этими руками, если бы не веревки, опутавшие тело... привязавшие его к кровати, и она дернулась и подпрыгнула, стукнув деревянными ножками о пол, когда Тёртси рванулся вверх, пытаясь дотянуться до человека и вцепиться зубами в его горло.

Боль в шее была такая, что, что он на мгновение ослеп. Сильные руки снова прижали его к кровати, и теперь голос зазвучал раздосадовано и даже испуганно:

— Да лежи же ты, волк ! Хочешь, чтобы сюда нагрянули люди?

Тёртси попытался вынырнуть на поверхность из этой реки боли, а потом образ Килы мелькнул в голове, и все пропало.

Когда Тёртси пришел в себя в следующий раз, он был все так же связан, и все тот же седобородый в человеческом обличье сидел на краю кровати и осторожно, едва касаясь, ощупывал его шею. Тёртси оскалился, и седобородый отпрянул, но потом, увидев, что угрозы нет, снова склонился ниже, обдав его запахом вареного мяса изо рта.

— Кровь не бежит. Кожа нарастает. Хорошо.

— Кто... — Тёртси пришлось облизать губы, чтобы не слипались, когда произносили слова, но это не помогло: вместо голоса он все равно услышал лишь свистящий шепот. — Кто ты?

— Лучше спроси, где ты, — сказал седобородый и поднялся.

Тёртси проследил за ним глазами: стены из бревен, грубо сколоченный деревянный стол в углу, пляшущее по стенам пламя свечей, еще одна кровать у противоположной стены... На кровати кто-то лежал, укрывшись с головой одеялом и издавая запах женщины, у которой пришла кровь... Тёртси принюхался. Кровь была волчья.

— Это моя дочь Ронша, — сказал седобородый, поднося к кровати кувшин и наливая в глиняную чашку немного воды. — Она глуповата и туга на ухо, но не недооценивай ее и не говори лишнего, когда останешься с ней один.

— А кто ты? — повторил Тёртси, двумя большими глотками осушив чашку, которую седобородый поднес к его губам. — Твоя дочь пахнет, как волк, но я не знаю ее запаха.

Седобородый ухмыльнулся и отставил чашку на стол, потянувшись за лежащим там же афатром. Кинжал чуть взрезал ладонь, и Тёртси втянул носом запах крови.

Они оба пахли, как волки.

— Ты притворщик, — прохрипел он, наконец, сообразив. — Я в вашей деревне?

— Во владениях Ольврена Птичьего, — закивал седобородый, откладывая кинжал туда же, где стояла чашка с водой. Девушка на кровати всхрапнула и зачмокала губами, но он не повел и ухом. — Ты лежал в овраге, когда я тебя нашел. Радуйся, что это был я, а не Мердос-ловушечник, иначе у матери хозяина уже завтра появилась бы новая волчья шуба.

Тёртси негромко зарычал, но даже это рычание далось ему нелегко. Воспоминания пришли к нему наконец стаей призрачных волков... и это были воспоминания не вчерашнего дня.

Он вспомнил, как сбегал по оврагу вниз после обхода пахнущей людьми земли, когда вокруг его шеи обвилась тонкая удавка. Вспомнил, как вдавилась она в кожу, разрезала ее и заставила визжать от боли. Вспомнил, как бился в снегу, пытаясь дотянуться до длинного конца этой заклятой петли, а она все шипела и сжималась на нем, постепенно прорезая все глубже и глубже, пока он не сдался и не упал на снег.

Он вспомнил запах человека, глядящего на него откуда-то из-за кустов: застарелый пот под толстой одеждой, травяная жвачка во рту. Страх... человек боялся и ждал, пока удавка сделает свое дело. Он ушел тогда, но Тёртси знал: человек вернется, чтобы забрать добычу. Только дождется, пока добыча будет мертва.

Он вспомнил, как из последних сил, уже падая в серую мглу, вцепился в удавку зубами и крепко ее закусил, не позволяя натянуться еще сильнее. Он каким-то чудом ухитрился не обернуться человеком, как иногда случалось с волками от боли, и только поэтому не замерз насмерть, пока лежал на снегу.

Когда Тёртси очнулся, луна уже глядела на лес одним желтым глазом. Петля лежала смирно и, казалось, спала, пока он не шевелился. Он лежал долго и слушал темноту леса, в которой было много голосов и запахов, надеясь услышать запах кого-нибудь, кто отправился его искать.

Человека ли. Волка ли. Тёртси надеялся сохранить силы и убить первого, если он приблизится, и попросить о помощи второго, пусть даже это будет унизительно для такого взрослого волка, как он.

Он лежал долго, пока не понял, что никто не придет. Петля лежала тоже, терпеливо ждала, пока он пошевелится и разожмет зубы, чтобы впиться глубже в его плоть.

Тёртси чувствовал, как бьется под уже взрезанной кожей его алая кровь.

Петле хватило бы всего одного укуса, чтобы выпустить эту кровь наружу. Тёртси знал. Он видел, на что способны такие петли.

Ему страшно хотелось пить, но он не мог двигаться и не хотел лизать зачервленный его же кровью снег. Собравшись из последних сил и помолившись Матери Орьсе, он впился в удавку и после короткой борьбы, наполненной болью и визгом, разгрыз тонкую прочную нить пополам — а после полз, полз, полз, не соображая, куда и зачем, думая только о Киле и о том, что он обещал ей быть осторожным, когда уходил.

Наверное, решил Тёртси, он обернулся человеком уже возле деревни. Возможно, это спасло ему жизнь: притворщики были трусливы тут, во владении Ледяная Птица, и не стали бы рисковать своей человеческой тонкой шкурой, чтобы спасти волка, даже если бы он умирал у них на глазах.

— Сколько?..

— Три дня, — сказал седобородый негромко. — Я сказал дочери, что тебя погрыз волк, и она поверила. Но я предупредил тебя.

— Я запомнил твое предупреждение, — прохрипел Тёртси. — Развяжи меня, и я уйду. Ни ты, ни твоя дочь меня больше не увидят.

— Тебе лучше пока лежать привязанным, волк, — сказал седобородый все так же негромко, но тверже. — И шея срастется быстрее, и мне будет спокойнее.

— Ты хочешь сдать меня охотникам?

Седобородый засмеялся странным, будто отскакивающим от зубов смехом.

— Нет. Если бы хотел, уже сдал бы. Но мы тут, в Листовице, не слишком вам верим, а ты, волк, не слишком благодарен за свое спасение и сразу же попытался меня убить.

— Я ни о чем не просил, — сказал Тёртси.

Седобородый кивнул.

— Верно, не просил. Но все равно не сможешь уйти до ночи, волк, деревня полна охотников. В замке готовят торжество: сын хозяйки женится и скоро привезет сюда молодую жену. — Он прищурился, глядя на пламя свечи. — Говорят, хозяйка хочет подарить молодухе волчью шубу и теплые рукавицы. Белые рукавицы, волк.

Тёртси сжал зубы так крепко, что они едва не сломались в его оскалившемся рту.

— Еще и поэтому я держу тебя привязанным, — сказал седобородый. — Я хочу, чтобы ты хорошенько выслушал меня, выслушал до конца, прежде чем отправишься на верную смерть... а ты отправишься, потому что мы все знаем, у каких волков белая шерсть.

— Дети, — зубы Тёртси все еще скрипели, когда он говорил, а темнота перед глазами быстро окрашивалась в цвет желтой луны безумия. — Этой облезлой старой суке нужны наши дети, чтобы надеть их на руки молодой суке, когда она сюда придет!

— Когда наступит ночь, я развяжу тебя. Только ночью я смогу выпустить тебя отсюда незаметно, волк, иначе все увидят твои глаза, а удавки и капканы почувствуют кровь. Ты умоешься, оденешься — и уйдешь, если сможешь. Ты расскажешь другим волкам, что слышал от меня, и пусть они держат ваших волчат подальше от границы хотя бы до конца желтой луны.

— Кила, — пробормотал Тёртси, закрывая глаза и молясь Матери Орьсе о том, чтобы она не пошла его искать.

— Кто это «Кила»? — спросил седобородый. — Ты несколько раз повторял ее имя, пока спал. Она — твоя волчица?

— Моя сестра.

Наверное, седобородый подмешал ему что-то в воду, которой поил, но почти сразу же Тёртси уснул. Он не спал так никогда в жизни: без сновидений, будто провалившись в темную дыру бездны у Каменного водопада, и вынырнул из нее только тогда, когда в дверь дома громко постучали.

В доме пахло едой; горела масляная лампа, и тень — тень девушки, Ронши, тугой на ухо и дурковатой, но той, с которой следовало быть осторожным, — бродила по стенам. Она что-то мешала у очага, который Тёртси видел краем глаза, и, похоже, не слышала стука.

Ему нужно было помочиться.

Мать Орьса знает, как седобородый справлялся с этим, пока он лежал безмолвный и неподвижный, но сейчас тело требовало и низ живота болел.

Тёртси скосил глаза вниз и попробовал двинуться. Бесполезно.

Конечно же, веревки, пусть и скрытые теплым одеялом, которое набросил на него седобородый, были на месте. Заговоренные веревки — теперь, когда боль в шее не была такой всепоглощающей, он чувствовал эту магию. Живая кожа — скорее всего, кожа пани, была сплетена с шерстью овцы, и на эту живую кожу наложили заклятье смертельного врага.

Пани считали волков своими врагами. Магия позволяла им мстить за весь убитый волками род. Жаль только, что нельзя содрать с пани кожу для заклятья, пока не убьешь, так что эта вражда и месть шла на пользу только людям.

Стук повторился; нетерпеливая россыпь ударов костяшками пальцев сменилась барабанным боем кулака, и Тёртси задергался под одеялом, пытаясь освободиться.

Проклятая пани. Проклятая петля. Проклятая шея!

Он готов был зарычать от бессилия, когда девушка у очага напряглась и застыла, подумала — и все же двинулась к двери, чтобы ее открыть, неторопливо переставляя ноги, так, будто засыпала прямо на ходу. Она была светловолоса и худа; длинная коса спускалась меж лопаток почти до пояса, и востроносое лицо на мгновение повернулось к нему, когда Ронша молча задернула занавесь, отделявшую постель, на которой лежал Тёртси, от остального дома.

— Лежи смир-рно. Я тебя спр-рячу, — медленно и проглатывая слова, проговорила она и двинулась прочь.

— Стой! — зашипел он. — Стой же!

Но девушка его не слышала.

Неторопливые шаги почти бесшумно прозвучали до самой двери. Тёртси теперь не видел ничего, что происходило в доме, и задергался под одеялом с новой силой — или в прежнем бессилии, понимая, что как только откроется эта дверь, он окажется в полной милости и власти девушки.

Но что он мог сделать? Выдать себя и призвать смерть, пока она не нашла его первой?

Тр-рах! — дверь распахнулась с такой силой, что ударила о стену. Морозный воздух проник внутрь, а с ним — запах вина и трав от мужчины, шагнувшего через порог тяжелыми хозяйскими шагами.

Тёртси замер и затаил дыхание.

— Где отец? — прогремело на весь дом.

Голос девушки, когда она ответила, оставался тягуче-вялым:

— Вышел.

— Куда вышел?

— Чего?

— Вышел куда? — рявкнул мужчина.

— За двер-рь вышел. Куда еще.

— Глупая девка! — Вошедший не церемонился. — Я спрашиваю, куда он пошел?

Тёртси не знал, что именно злит стоящего на пороге человека: то, что девушка глупа, или то, что ему приходится говорить с необоротным волком, но человек определенно злился.

— Да откуда же я знаю, куда он пошел? — сказала девушка с простодушным удивлением в голосе. — Он мне не докладывает.

Человек отпихнул ее в сторону и шагнул в дом. Тёртси почувствовал, как волосы на его затылке становятся дыбом, когда шаги стали ближе, а на занавеси появилась темная тень. Он услышал собственное тяжелое дыхание, вырывающееся из расширившихся ноздрей, и почувствовал, как бурлит в горле готовый вырваться наружу вой, когда мужчина вдруг круто повернулся на пятке и отступил.

— А это еще что?

— Чего?

— Это что за дрянь, спрашиваю? — заорал человек, ткнув во что-то, что Тёртси не видел. — Это магия или что?.. Раньше тут этой штуки не было!

— Это обер-рег, — проговорила девушка медленно. — Глаза пани, чтобы видеть зло днем. Глаза волка, чтобы видеть зло ночью. Глаза человека, чтобы не видеть зла. У меня не было человеческих глаз, потому и не видел ты его, когда заходил. А теперь есть...

— Хватит болтать!

Гость сплюнул — харкнул на пол, Тёртси услышал этот звук, — и Ронша замолчала.

— Скажи отцу, чтобы зашел к Намдзи. Сразу, как вернется!

— Чего?

— Тупая девка! — Казалось, еще немного — и человек ее ударит. — Отца пришли к плотнику, да пусть захватит с собой свой тайгоби ! Волки бродят вокруг!

Он вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены, но Тёртси и девушка еще некоторое время были неподвижны и слушали — но ничего не услышали.

Волки бродили вокруг.

Тёртси почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом при мысли о том, чем это может обернуться, — и этот Намдзи говорил про охотничий топор-тайгоби вовсе не просто так.

Ему надо было уходить отсюда уже сейчас.

— Ронша! — позвал Тёртси, и звук имени скребнул по горлу.

Движения девушки были такими же неторопливыми, когда она подошла к занавеси и отдернула ее.

— Отвяжи меня. — Он говорил очень мягко, как будто стелил пух, стараясь, чтобы движения его губ были плавными. — Мне нужно по нужде.

— Отец мне сказал, тебя укусил волк, — сказала девушка и неожиданно протянула руку и погладила Тёртси по спутанным волосам, правда, сразу же ее отдернула. — Черный волк, взрослый волк, волк с Ледника... А теперь он пришел за тобой. Он хочет убить тебя?

— Отвяжи меня, — повторил он, но девушка покачала головой.

— Нельзя, нельзя тебя отвязывать, — сказала она, снова погладив Тёртси по волосам быстрой, огрубевшей от работы рукой. — Потерпи немного. Отец скоро вернется. Три глаза укрыли тебя от Намдзи, но за порогом они тебя не спрячут. Попадешь в беду, если я тебя развяжу. Волк тут же учует тебя и убьет.

Они оба замерли, когда снаружи донесся громкий протяжный клич охотников, отправившихся выслеживать добычу, и злобный клокочущий лай собак мустеко — крови от крови волчьей, но по воле Орьсы служащих человеку за кости и миску горячей мясной похлебки во времена Холодов.

Собаки унюхали волка. Они хотели разорвать его на части и принести эти части хозяевам, а потом лечь на снег и стеречь эти части, пока хозяин будет снимать с них черную шкуру.

— Дай, дай, дай! — бились от злобы мустеко.

— Не отдам, — зашептала Ронша, гладя Тёртси по лицу. — Не отдам тебя этому волку, не бойся, не отдам.

— Вон он, вон он, вон он! — заклокотал новый лай.

Тёртси задергался в путах, застонал от бессилия, взмолился отчаянно:

— Развяжи! Ронша, развяжи меня, я хочу сам встретиться с этим волком один на один!

— Ты болен и устал, тебе нельзя на мороз, — девушка отошла от него к очагу, тень скользнула прочь. — Отец скоро вернется. Он оставил дома топор... без него не уходит надолго.

Но бульон уже остыл, и очаг почти погас, когда дверь в дом отворилась снова.

В день наложения цепи погода благоволила. Ольврен ушел из замка, едва занялся рассвет – нужно было отвлечься от мыслей, от голода, от досады, грозящей вот-вот вырваться наружу.

Оксеньшера не зря настаивал на том, чтобы обряд совершили как можно быстрее. Если бы Ольврен провел с этой взбалмошной самодуркой еще пару дней, он бы отказался от лена, от титула, от богатства – от всего, только чтобы убраться от нее подальше. За завтраком, сидя рядом с Линнаинь, Ольврен чувствовал, что еще немного, и рявкнет, рыкнет, грохнет кулаком по столу — только чтобы заставить ее замолчать.

Линнаинь говорила немного, чаще всего по делу, и он вынужден был это признать. Но каждое свое слово она не просто произносила, но изрекала, тоном, не терпящим возражений. Ко дню проведения обряда Ольврен ее голос возненавидел. Когда накануне она пропустила ужин — с момента обривания головы и до наложения цепи Линнаинь не имела права показываться мужчинам — он почувствовал, что тугой обруч, сжавший его шею, чуть разжимается.

Конечно, здесь не обошлось и без Альсики.

Эта девушка была полной противоположностью своей старшей сестры. Ее кроткая улыбка и лучистые глаза сразу же заворожили его. Она была настоящей женщиной — слабой и беззащитной. Она не пыталась поразить его своим умением стрелять из лука, не носилась по снежной пустыне на неоседланном коне, не спорила с ним о том, прав или неправ Оксеньшера, медля с войной на границе Талой реки. Альсика улыбалась — и мир улыбался ей в ответ.

Он старался держаться от нее подальше.

Его к ней тянуло.

На ужине накануне обряда Альсика оказалась рядом с ним, усевшись на то место, которое обычно занимала ее сестра. Он пододвинул к себе деревянную плошку с кашей и принялся за еду, глядя только прямо перед собой.

— Линнаи просила передать, — сказала Альсика, когда он уже поел и готов был подняться из-за стола.

Ольврен повернул голову. Голубые глаза смотрели прямо на него, щеки девушки окрасил румянец.

— Да, — сказал он вежливо. — Говори, Альсикань-саи.

Она помолчала.

— Я говорила с сестрой о том, что ты сказал… в первый день, — с видимым усилием выговорила она.

Вокруг ходили девушки, убирая со стола, говорили мужчины и весело поскуливали мусти, но ему на пару мгновений показалось, что они на свете одни. Она была так близко, что можно было, протянув руку, коснуться ее нежной щеки. Но Ольврен знал, что последует за этим прикосновением. Вёльнар попросит его положить руку на стол, взмахнет афатром и отрубит ее за нарушение данного гёнгару слова. И будет прав, ибо сам Ольврен поступил бы так же с любым, кто его нарушит.

— Она согласна с твоим решением, но при одном условии.

Очарование мгновения исчезло. Линнаинь как будто оказалась между ними. Она снова вмешалась в разговор и своим хрипловатым голосом сказала то, чего не следовало говорить. Ольврен резко поднялся с лавки, едва не задев Альсику плечом.

— Можешь передать своей сестре, что меня не интересуют ее условия, — сказал он тихо, не глядя на нее. — И впредь прошу не обсуждать мои решения.

Схватив куртку, Ольврен на ходу вдел руки в рукава и вышел наружу. Гудел ветер, облака затягивали хмурое небо. Он долго стоял у замка, бесцельно глядя вдаль и спрашивая себя, что с ним творится.

***

Линнаинь без волос была чуть красивее, чем с волосами. Она держалась прямо и беспрестанно вцеплялась тонкими пальцами в ткань ритуального платья – легкого, полупрозрачного платья, которое красиво смотрится, но совсем не защищает от ветра – словно пытаясь удержать свои руки от движения вверх, к гладко обритой голове. Наверное, ей было холодно. Ольврен подошел к ступеням, встречая свою нареченную, и протянул ей руку.

— Линнаинь.

— Ольврен, — кивнула она, моментально превращаясь в ледяную надменную наследницу. Повернула голову, ища глазами колесо. – Вёльнар!

У колеса уже сгрудились Дажоса, Вёльнар и слуги, имен которых он еще не запомнил. Первая обернулась на голос и склонила голову, давая понять, что молитвы Матери Орьсы завершены, и цепь готова к обряду. Ольврен взял невесту за руку. Ощущение было такое, словно на ладонь положили горсть снега.

— Идем, — сказал он, не отрывая более взгляда от лица нареченной. – Идем, Линнаинь.

Альсика на мгновение задержала сестру на последней ступеньке. Улыбнулась ей и Ольврену грустной улыбкой, смысла которой он не понял, нежно коснулась лица Линнаинь и осталась стоять на месте. До дверей наследницу и ее нареченного будут провожать те, кто молился за нее. Альсика же поднимется в покои и начнет готовить еду и питье для первой ночи. Растопит пожарче очаг, уберет из-под одеяла связки душистых трав, проверит еще раз, все ли здесь, все ли на месте. Она могла бы остаться с ними на всю первую ночь, как женщина рода, обязанная помогать его невесте преодолеть страх перед чреслами воина.

От этих мыслей у него закипела кровь.

— Вёльнар! – снова позвала Линнаинь.

— Мы готовы, — откликнулся тот.

Ольврен по случаю обряда собрал волосы в хвост, помылся и надел чистую одежду. От него больше ничего и не требовалось. Мать Орьса любила своих детей-воинов такими, какими их и создала. Именно женщине требовалось каждый раз убеждать богиню в том, что она достойна, готова, в том, что она может и должна стать спутницей в жизни одного из воинов.

В платье Линнаинь уже было прохладно, но босой на снегу ей будет еще холоднее. Но он знал, что она докажет Матери Орьсе свое право называться наследницей. Линнаинь была сильна, сильнее многих женщин, которых он знал.

Она раздражала его.

Ольврен накинул на плечи куртку, подвернул один из рукавов, чтобы Дажоса и Вёльнар могли наложить цепь на голую кожу. Люди Розы выстроились в два ряда. Мужчины – со стороны Ольврена, женщины – со стороны Линнаинь. Улыбок почти не было, смотрели серьезно и настороженно, но не на него – на нее, на дочь хозяина, отныне обретающую законную власть над этими владениями.

Начальник замковой стражи немного перебрал в первый день и сказал Ольврену заплетающимся языком, что в замке многие жалеют о том, что не Альсика стала наследницей лена. Она красивая, добрая, она не скупа и жалостлива.

Линнаинь держала себя хозяйкой с первого дня после смерти отца. Но подчинялись в замке не ее гневным окликам. Тихое слово Альсики значило больше, чем вопль ее сестры.

В замке надеялись, что Ольврен приструнит непокорную. Он и сам уже понимал, что это придется сделать, если он не хочет превратиться в подобие владетеля соседнего лена, Рогвара, чьей землей и деньгами еще недавно распоряжалась жена. Неудивительно, что она родила мертвую девочку и умерла в родах сама. Мать Орьса завещала своим детям-воинам стоять во главе семьи. Когда место воина занимает женщина, жди беды.

— Вытяните руки, — вышедший вперед Вёльнар строго и холодно осмотрел сначала Ольврена, потом Линнаи. – Молитесь Матери Орьсе, чтобы дала вам смелости и сил.

Ольврен крепче сжал руку Линнаинь и исполнил требуемое. Губы его по привычке зашептали походную молитву, но исправляться он не стал. Какая разница, чего он просит, главное — быть услышанным.

Вёльнар взял из рук Дажосы цепь. Она сверкнула, поймав отблеск костра из огневой ямы, и на мгновение показалась почти живой, словно это не железные кольца, а кольца змеи обвили руку, готовясь сжаться и сломать кости. Вёльнар сделал первый виток, сковывая вместе руки Ольврена и Линнаинь. Второй. Третий.

— Тяжесть земной юдоли, железа и пепла, крови и снега, власть Матери Орьсы и Слепого Эзы, — заговорил Вёльнар.

Неожиданно цепь стала тяжелой. Ольврен покрепче уперся ногами в землю, чтобы рука не дрожала. Пальцы Линнаинь побелели, она закусила губу, помогая ему удержать вес железных звеньев, увеличивающийся с каждым сказанным словом.

По залу пронесся ветер. Пламя в ямах затрещало, взметаясь по стенам причудливыми тенями, заискрило в безумной пляске. Старшие Розы стояли спокойно, но в возгласах младших Ольврену послышался страх.

— Пустота, бегущая под нами и над нами, жизнь, холода и цветение, — продолжил Вёльнар. – Будьте свидетелями клятвы Ольврена и Линнаинь, запомните их слова и соедините их судьбы. Крепко.

Цепь сжалась, из прокушенной губы Линнаинь показалась кровь. Ольврен почти слышал, как хрустят и ломаются его кости.

— Призываем в свидетели тебя, Мать Орьса. Распахните ворота!

Вёльнар взмахнул рукой, и по его знаку стражники открыли тяжелые двери. Холод вонзился ледяным клинком в самое сердце замка, затушил огонь в одной из ям, бросил пригоршню снега в лица.

— Мать Орьса! – закричал Вёльнар, и Ольврен услышал в его голосе слезы. – Мать Орьса, скрепи этот союз!

— Идите вперед, — приказала Дажоса, появляясь рядом. — Идите к выходу. Быстрее, пока здесь не намело сугробы.

Она не кричала, но ее голос разрезал вой ветра подобно афатру, разрезающему человеческое тело — легко и беспрепятственно.

Ольврен потянул Линнаинь за собой. Она была боса, и первый же шаг заставил ее втянуть воздух сквозь стиснутые зубы.

Снежные иголки ударили в него и впились в незащищенные части тела – в пальцы, в лицо, в шею. Сквозь сомкнувшиеся над запястьями звенья цепи просочилась капля темной крови, но он не смог бы сказать, чьей была эта кровь – его или его нареченной. Боль была сильной, казалось, запястье сломано и вот-вот оторвется.

Они вышли из дверей. Только что за стенами было ясно, но вот уже небо затянули пеленой темно-серные облака, из которых Мать Орьса мешок за мешком принялась вытряхивать колючий снег.

— Они отдают тебе свою кровь и свое тепло, Мать Орьса! – донеслись до Ольврена слова оставшегося на пороге замка Вёльнара. – Наполни этого мужчину силой. Наполни эту женщину смирением и мудростью.

Двери захлопнулись, и в темноте они остались вдвоем. Чевинь, луна Холодов, выглянула на мгновение из-за туч и тут же скрылась за ними, словно не желая видеть стоящих на снегу людей.

— Идем, — сказал Ольврен. – Идем, Линнаинь, нам нужно сделать сто шагов по кругу.

Она сжала окровавленные губы и последовала за ним.

***

Свадебный пирог был выше всяких похвал. Ольврен и Линнаинь взяли по куску и удалились в спальную, провожаемые шутками гостей. От некоторых острот у Линнаинь краснели щеки, но Ольврен был невозмутим как замковый камень.

Нужно было покончить с этим как можно скорее.

— Эти шутники будут всю ночь орать похабные песни, — сказал он, захлопнув за собой деревянную тяжелую дверь. — Завтра утром тоже, так что будь готова. Ляжем?

Бросив взгляд на расправленную постель, Линнаинь задрожала. Он понимал почему. Кровать казалась просто огромной; шкуры на ней лежали небрежно, будто понимая, что скоро их сбросят на пол разгоряченные ласками любовники. Жарко горел очаг, в углу стояли тазик для мытья и кувшин с водой, на столе – кувшины с вином, которое должно было укрепить молодых и дать им силы на всю ночь.

— Ляжем, — сказала Линнаинь тем не менее твердо.

— Тогда снимай одежду.

Она все же отвернулась, когда Ольврен стал раздеваться.

Он знал, что по правилам в первую ночь с ним и его женой должна была бы остаться мать девушки, покойная хозяйка Розы. Но все же Ольврену показалось, что дыхание выбили у него из груди ударом палицы, когда, откинув шкуру, в спальню вошла смущенная и испуганная Альсика, за которой следовала невозмутимая Дажоса.

— Я должна провести эту ночь с вами, как женщина рода, — сказала первая. — Но поскольку я младше Линнаи и еще невинна, — Ольврену послышалась дрожь в ее голосе на этом слове, — меня заменит Дажоса. Надеюсь, ты не против, сестра.

— Дажоса сказала мне, — бросила Линнаинь, небрежно кивая. — Уходи, Альсика, Ольврен уже раздевается. Тебе нечего здесь делать.

Их с Альсикой взгляды встретились, и Ольврен увидел, как она облизала губы, будто они у нее пересохли. Перед глазами все поплыло, но он усилием воли взял себя в руки и продолжил раздеваться.

Он едва услышал, как захлопнулась дверь. Бросив взгляд на Дажосу: женщина встала в изножье кровати и ободряюще смотрела на Линнаинь, которая уже развязала завязки ритуального платья, Ольврен стянул с себя сапоги, одним махом снял верхние и нижние штаны, и уже совершенно голый подошел к столу. Взяв кусок пирога с блюда, он обернулся к женщинам.

— Ты так и собираешься стоять передо мной в одежде, Линнаинь? – спросил он, глядя на нее и с каким-то удовольствием отмечая, что от надменности и высокомерия наследницы с каждым мгновением остается все меньше. – Время ночи уже началось.

— Прости нас, Ольвр... — начала Дажоса, но Линнаинь ее перебила.

— Я бы хотела сначала выпить вина.

Она подошла и встала рядом с ним возле стола, чтобы налить вина из кувшина с разрисованную узорами глиняную чашу. Обмороженные руки и ноги наверняка болели, но Линнаинь не показала это ни звуком, ни выражением лица. Она опустила взгляд, пробежав им по нагому телу своего мужа, покраснела, но не отпрянула и не отвернулась, когда он встретился с ней глазами.

Он не выдержал и усмехнулся ей прямо в лицо.

Налив в чашу вина, Линнаинь осушила ее одним глотком. Потом молча отошла прочь, и через мгновение Ольврен услышал, как шуршит, падая на пол, ее одежда.

Неторопливо допив из своей чаши, он повернулся к кровати.

Линнаинь лежала в постели, накрытая шкурой до самого подбородка. Она могла храбриться сколько угодно, но в глазах ее стоял страх, и Ольврен испытал удовлетворение от осознания того, что ему не придется бороться с этим страхом.

Он просто исполнит свой долг.

Он просто сдержит данную Орьсе клятву и сделает то, что должен.

Он прошел через спальню, стараясь не думать о том, как ясно сейчас Дажоса понимает нежелание его тела прикасаться к телу девушки, лежащей в кровати, забрался в постель и повернулся к Линнаинь, накрываясь шкурой.

— Я не настроен на разговоры сегодня – меня догнала весть о том, что на границе Ледника неспокойно, — сказал он холодно, не собираясь изображать то, чего не чувствовал. — Так что давай сделаем, как хочет Мать Орьса, а потом я хочу поспать. Нам нужно будет уехать отсюда уже скоро. Моя мать слаба и стара. Я не хочу оставлять ее одну, когда рядом бродят волки.

Рукой он надавил на плечо Линнаинь, вынуждая ее лечь на спину — и она повиновалась.

— Лежи спокойно. Когда будет больно, прикуси губу или укуси себя за запястье.

— Я знаю, что делать, — сказала она.

Не теряя более времени, Ольврен забрался на Линнаинь сверху под накрывающей ее шкурой и раздвинул коленом ее плотно сомкнутые ноги. Ее кожа была теплой и гладкой, грудь — небольшой, с торчащими сосками, а живот — мягким и плоским, но вся эта ладность и приятность глазу не вызывала в нем ни малейшего трепета.

Он не хотел ее. Он хотел другую — до сжатых и сломанных зубов, до боли в паху, до безумия, граничащего с исступлением, — тонкую, слабую, покорную, другую ...

Мать Орьса, помоги ему.

Он уперся руками по обе стороны от плеч своей новой жены и заглянул в ее лицо. Потемневшие, слегка затуманенные вином глаза Линнаинь смотрели на Ольврена со страхом, но без страсти. Он постарался представить себе нежное лицо Альсики, надеясь, что поможет хотя бы это, но не смог. Линнаинь слишком пристально смотрела на него, как будто старалась проглядеть в нем дыру.

— Ты боишься меня? – все-таки спросил Ольврен.

Она мотнула головой, поспешно отведя взгляд.

— Нет.

— Тогда закрой глаза. И молись.

— Мать Орьса, — раздался торжественный голос Дажосы позади них. – Всевидящая и всезнающая, мать воинов и заступница. Озари своей милостью это соитие, наполни чресла этого воина жизнью и дай утробе этой женщины принять и выносить эту жизнь.

Ольврен взял Линнаинь за подбородок и наклонился, тоже закрывая глаза, чтобы не видеть этого лица. Коснулся сухих губ своими, раздвигая их, нащупал языком ее язык и принялся его сосать, пытаясь хоть немного расшевелить себя... ее... хоть кого-то из них . Она терпеливо позволяла делать с собой все, что он хотел, ее руки лежали по бокам неподвижно. Губы Ольврена опустились к шее, потом — ниже. Линнаинь сжалась и издала какой-то неясный звук, когда ощутила его язык на сосках, и Ольврен отступил, понимая, что затея с самого начала была неудачной.

Даже вино не смогло заставить его захотеть эту женщину. Даже образ Альсики, который он снова и снова пытался вызвать за закрытыми веками, не помог ему побороть то холодное равнодушие к телу Линнаинь, которое зародилось в миг, когда он увидел ее на ступеньках в зале.

Ольврен опустил руку ниже и коснулся ее, и — Орьса! — она была сухая, как пустыня. Его плоть, казалось, уже тоже смирилась с тем, что никакого соития сегодня не будет, и повисла между ног, совсем обмякнув. Даже голой, даже лежащей под ним эта девушка не могла разгорячить его кровь.

— Лежи спокойно, Линнаи, — сказал Ольврен уже раздраженно, хотя она даже не пошевелилась.

— Повинуйся своему мужу, Линнаинь-саи, — вторил его голосу голос Дажосы, и Линнаинь сжала зубы и промолчала, хотя Ольврен видел, что ей есть, что сказать.

Он снова стал сосать ее соски, украдкой сжимая и дергая свою плоть под укрывающей их шкурой, представляя себе на месте своей руки маленькую розовую ладонь Альсики, ее губы, ее узкий влажный рот — и, слава Орьсе, это помогло. Все это время Линнаинь молчала и, казалось, думала о чем-то своем. Дажоса, отвернувшись, молилась Матери Орьсе, за окном завывал ветер, и Ольврена охватывала все большая злость.

— Расслабься. — Он почти зарычал, нависая над ней и приставляя плоть к по-прежнему сухой щели между ее ног. — Будет больно. Сейчас.

Она закусила губу, когда он проник в нее, но не издала ни звука.

— Тихо! — сказал он, начиная двигаться, и Линнаинь дернулась от новой боли. — Лежи смирно. Лежи смирно, жена !

Неожиданно ему захотелось ударить ее, чтобы вырвать из плотно сжатых губ хоть вздох, хоть полвздоха. Линнаинь молчала и терпела, но ее тело не хотело терпеть — ее бедра сжимались и внутри все тоже сжималось, пытаясь вытолкнуть Ольврена и не дать ему пройти дальше.

– Не дергайся! – зашипел он, чтобы не слышала Дажоса, которая снова начала читать молитву.

— Я не могу! — прошептала она. — Мне больно!

— Прекрати хныкать!

Ольврен схватил Линнаинь за шею, и она вцепилась в его плечи — почти бессознательно, как будто пыталась найти хоть что-то, за что можно удержаться. С губ все-таки сорвался всхлип, и теперь Дажоса услышала его и остановилась.

— Успокойся, Линнаи. — Голос звучал, казалось, почти над ними. — Эту боль переносит каждая женщина. Ты должна быть сильной.

— Да замолчи ты! – зашипела та и охнула, когда Ольврен сделал новое движение, намеренно грубое, резкое, наконец позволившее ему войти до конца. — Ольврен! Хватит!

Но это ему было и надо. Не говоря больше ни слова, не останавливаясь и не слушая вскриков, Ольврен вонзался в тело своей жены до тех пор, пока не почувствовал приближение экстаза, а потом захрипел и навалился на Линнаинь, изливаясь в нее и молясь Орьсе, чтобы сегодняшней пытки оказалось достаточно и его семя зародило в этой утробе жизнь.

Он не был уверен, что сможет заставить себя прикоснуться к этому телу второй раз.

Спустя немного времени Ольврен сполз с жены и потянулся за лежащей в изголовье тканью, чтобы оттереть с себя кровь и семя.

— Ты можешь идти, Дажоса, — сказал он, подавая ей ткань, которую она должна будет предъявить народу Розы как доказательство потери Линнаинь невинности завтра утром. – Соитие завершено. Мать Орьса благословила наш союз.

Они двинулись смешанным отрядом: половина волками, половина — в человеческом обличье, укрытые от мороза кожей пани и меховыми шапками, надвинутыми по самые глаза. Одежда была крепкая и ладно скроенная. Еще в прошлую Пору Охоты ее выменяли в одной из деревень на свежее мясо. Притворщики торговали с волками осторожно, но все же торговали, и человеческими принадлежностями при желании Стая разжиться могла.

Топоры-тайгоби с длинными рукоятками, позволяющими ударить так, чтобы сразу раскроить череп, висели на поясах. Их тоже обменяли честно: топор, убивающий волка, в обмен на жизнь человека, который хотел этого волка убить.

Те, что в человеческом обличье, несли с собой еще и ножи. Волкам хватало зубов.

Деревня, стоящая на холме длинной цепочкой домов, горела огнями факелов, хрипела человеческими голосами, бряцала оружием. Листовица — сплошь притворщики, приютившиеся на границе Ледника, на границе волчьих и людских земель, чужие среди людей и не признанные волками, хоть последние всегда и отличались снисходительностью к тем, кто лишен оборотности волей Орьсы.

Даже брали их в жены, хоть вожаки стай и не всегда одобряли такую связь.

Хёнсин остановил их у края леса, там, где деревья спускались в лог, чтобы сдаться под напором накатившей сверху ледяной степи и остаться там. Мустеко исступленно лаяли, готовые грызть себя от нетерпения, но охотники пока не были готовы спустить их с поводков — ждали, пока волки придут — знали , что волки придут, и ждали.

— Тихо, — сказал Хёнсин, и отряд, и без того безмолвный, почти перестал дышать. — Сколько здесь мустеко, слышите? Два десятка, а то и три. — Он обернулся к другим, они согласно наклонили головы. — Это не обычная охота. Вся деревня стоит на ушах.

Вакко не отрывал морду от земли и молчал все время, пока волки переговаривались между собой: пока спорили о том, жив Тёртси или мертв, пока проклинали именем Орьсы охотника, поставившего на их землях ловушку-петлю, пока смеялись над молодым Фанши, ткнувшим лежащую на снегу петлю лапой и заскулившим от страха, когда она дернулась и зашипела.

Даже разорванная на части и бесполезная, эта петля могла злобно шипеть.

Вакко не вмешивался; без остановки искал и читал следы Тёртси-волка, а потом и Тёртси-человека, ползшего по тогда еще мягкому, но спустя ночь затвердевшему от мороза и оттого сохранившему отпечатки следов снегу, и все же сейчас и он поднял голову и посмотрел на Хёнсина, как и остальные.

— Что будем делать? — спросил Сона, почесывая кудлатую голову под меховой шапкой и глядя в сторону деревни. — Откуда их столько тут собралось?

— Откуда-откуда, — заворчала взрослая волчица Ками, дернув длинным носом. — Самый глупый волчонок сообразит, что если в руки людей попал один из нас, то другие придут за ним, рано или поздно. Они не просто собрались, они ждут. И твой брат уже мертв, Хёнсин, помяни мое слово. Люди уже убили его. Его шкуру уже развесили сушиться над большим костром, а мясо...

Вакко прыжком сбил ее с ног быстрее, чем она успела сделать следующий вдох, вскочил ей на грудь и зарычал, тихо, но угрожающе, прямо в лицо. Волки беззвучно прянули в стороны позади них, не желая вмешиваться в ссору.

— Ваккоши, — Хёнсин не повышал голоса, но имя прозвучало в ясном воздухе четко. — Успокой свою кровь.

— Слезь с меня, неразумное дитя Фидои, — закряхтела Ками, нимало не испуганная, но хотя бы ударившаяся о землю так, что у нее выбило дыхание. Она не договорила — большего Вакко и не было надо. — Если бы твоего брата не нашли люди, откуда бы взяться всем этим огням и куче охотников с мустеко?

Вакко снова зарычал, наклоняясь еще ниже, чтобы глухой людской нюх Ками наконец учуял зловоние мяса из его пасти, но потом все же спрыгнул и отошел в сторону, не обернувшись.

Тёртси был жив, он чувствовал.

Эта Ками... она просто слишком рвется занять место пророчицы стаи.

После смерти Миласи много Холодов назад в стае не осталось осененных даром Бессмертного, и сразу несколько волчиц, одиноких и старых, как и полагается, попытались убедить Фидои в том, что именно им незадолго до смерти пророчица завещала указывать путь .

Но Волк Стаи оборвал все разговоры разом. Что за дар могла им завещать Миласи? Старая волчица в последнее время путалась в предсказаниях и видела смерть в жизни и жизнь там, где ходила смерть. Она предсказала, что Хёнсин умрет волчонком — и ошиблась. Вакко слышал рассказы других волков о том, как тоскливо и печально выла его мать, когда услышала эти жестокие слова, и только мог себе представить, как разрывалось ее сердце.

Хёнсин пережил Миласи на много Холодов.

Молодой и сильный Тёртси тоже на много Холодов переживет пустоголовую Ками.

Хёнсин подал Ками руку, и она поднялась, отряхивая подбитую мехом куртку и недовольно ворча, но уже себе под нос. Вакко оглядел остальных: никто не посмеет называть брата мертвым, пока не найдется его тело или шкура — но остальные и не собирались ничего говорить. Вакко и Тёртси были волчатами одного помета. Все знали, что волки одного помета могут чувствовать жизнь и смерть друг друга, как если бы это была их собственная жизнь и смерть.

Так же близко Вакко чувствовал только Килу — их белоснежную младшую сестру, последнего и самого любимого волчонка матери и отца.

Кила рвалась вместе с ними в деревню. Хватала Хёнсина за ноги, стелилась по земле, скаля зубы и рыча ему в морду, как никто больше и не посмел бы. Она — белый волк, она будет совсем незаметной среди деревьев на белом снегу. Она сможет подползти вплотную к домам и узнать; глупые мустеко всегда держат нос по ветру, а она зайдет с подветренной стороны и сможет...

Только веское слово отца усмирило ее недовольство. Но Вакко и Хёнсин слишком хорошо знали свою сестру. Хёнсин шел человеком и не мог бы ее увидеть, так что Вакко делал все сам — оглядывался, присматривался, принюхивался, готовый при малейшем отблеске белой шерсти схватить Килу за шкирку и тащить домой.

Кила была храброй и смелой, но еще не научилась различать храбрость и безрассудство. А безрассудство никогда не доводило волка до добра.

— Волки пойдут вторыми, — сказал Хёнсин наконец, и те, что шли в человечьем обличье, переглянулись и пружинисто напряглись. — Первыми пойдем мы втроем: я, Сона, Наске. Мы притворимся охотниками, забредшими далеко от своей деревни и завернувшими на огни, и попробуем разузнать, что случилось. Ками и Ашиха останутся здесь на страже. Если почуете опасность, издайте тревожный клич.

Ками с важным видом кивнула сыну Волка Стаи.

— Вакко, — продолжил Хёнсин, — когда мы уйдем, вы обойдете деревню, зайдете мустеко и людям в спины и будете стоять за границей огней и ждать моего зова. Они вряд ли держат Тёртси где-то снаружи. Он — человек сейчас. Притворщики знают, что волки в человечьем обличье не спят на снегу.

— И не оборачиваются, пока не залечат свои раны, — добавил Наске тихо.

Он был высокого роста, худой и нескладный, с длинными руками и ногами и мог бы показаться безобидным и даже неуклюжим. Но его волк, чьи по-паучьи тонкие и длинные лапы заставляли других волков пялиться и суеверно поминать Мать Орьсу, слыл самым быстрым волком округи, да и всего Ледника.

Наске может догнать даже ветер, говорили в стае.

Наске отмечен Орьсой, шептались за ее пределами.

Деревенские дома — почти все — были ярко освещены изнутри, и тени двигались в окнах, затянутых пузырями пани или заделанных прозрачницей , которую добывали в каменных ямах. Прозрачница была хитра — позволяла видеть улицу из дома, но в дом с улицы заглянуть не давала. Вакко даже не пытался угадать, какая из теней — Тёртси. Только изо всех сил нюхал воздух и следил за ветром, не давая унести его запах к деревне, в ноздри обезумевшим от злобы мустеко.

За улицей высились кучи снега, сметенные с дороги после последней метели. Вакко и остальные обошли ее, крадучись, и улеглись в снег, не спуская с деревни глаз. Ветер дул к ним и нес голоса. Громкие людские голоса, говорящие о наградах за голову каждого пойманного волка, о молодом владельце Ледяной Птицы, Ольврене, который скоро привезет в замок молодую жену, и о хозяйке, которая обещала двойную награду за белого волка, доставленного ей живым.

Вакко с размаху ткнулся мордой в снег, когда ярость, такая же чистая, как лик Чеви над головой, затмила его разум. Он слышал, как еле слышно рычат рядом с ним другие волки, как тяжело дышит Майтако, чей сын Симио только-только почернел ушами и хвостом.

Но все волки совладали с собой.

Пока совладали, ведь сейчас они пришли не убивать тех, кто готовился охотиться на их детей, а спасать волка, уже попавшего в беду.

Вакко вытащил морду из снега, когда стало нечем дышать, и когда Майтако ткнул его плечом в плечо — смотри ! Хёнсин и двое его спутников, оглядываясь по сторонам, но без страха, уверенно, но без нахальства, шли бок обок по дороге, ведущей к деревенскому костру, возле которого собрались охотники. Мустеко лаяли не переставая — на Ками и Ашиху, которых чувствовали у кромки леса, на клочки волчьей шкуры, которые совали им под нос, чтобы разозлить.

На Хёнсина тоже залаяли, но как на чужака, подошедшего близко, а не как на волка. Человеческая одежда — ее шили люди и носили тоже только в человеческом обличье — сбивала с толку. Волк, носящий одежду и стоящий на двух ногах, мог быть только притворщиком, а притворщиков мустеко трогать запрещалось.

Пока на них не объявлена охота.

Разговоры у костра смолкли сразу же, как деревенские заметили чужаков. Люди придвинулись друг к другу ближе, трое охотников отделились от остальных и вышли вперед, чтобы лай собак не так сильно заглушал слова.

— Стойте, где стоите, путники! — раздался окрик, и на Хёнсина и его спутников нацелились стрелометы.

Они остановились. Подозрение было нелишним в селениях, граничащих с волчьими землями, и волноваться пока было не о чем.

— Вы, кажется, готовитесь к большой охоте, — сказал Хёнсин с вежливым любопытством в голосе.

— А вы что делаете на наших землях? — спросил самый низкорослый из троицы. — Назовитесь, поклянитесь Орьсой.

— Мы ищем своего заблудившегося брата, — сказал Хёнсин, доставая из-под одежды деревянное колесо Орьсы, висящее на нитке на шее. — Он отправился на охоту и не вернулся. Мы поклялись нашей бедной матери найти его, живым или мертвым, и пусть мать Орьса поразит меня молнией, если я лукавлю.

Но холодное серое небо осталось безмятежным и спокойным после его слов. Охотники, казалось, немного успокоились, хоть и не опустили стрелометы. Мать Орьса никогда не медлила с наказанием.

Выждав еще немного, Хёнсин убрал колесо под одежду и огляделся вокруг. Его голос прорезал гул лая собак и прозвучал громко и ясно:

— Вы не видели здесь чужака?

— Мы не видели здесь никаких чужаков, а теперь идите своей дорогой, — сказал низкорослый тут же. — Ты был прав, намечается большая охота. Если мы встретим в лесу твоего брата, мы скажем, что ты его ищешь.

Вакко увидел, как Хёнсин переступил с ноги на ногу, как будто в нерешительности.

— Ты можешь поклясться именем Орьсы, что в деревне нет чужаков? — спросил он.

Шерсть на загривке Вакко приподнялась, когда он заметил, что охотник колеблется.

— С чего бы нам прятать твоего брата, если мы его нашли?

Хёнсин пожал плечами; Вакко восхитился тем, как легко он использует человечьи привычки. Ему самому людские повадки тоже были знакомы, но все, о чем он мог думать сейчас — это Тёртси, и то, что он здесь, и, может быть, все еще живой. На месте Хёнсина он наверняка уже обнажил бы зубы и зарычал.

— Я не знаю. Может быть, он шел с хорошей добычей, которую было тяжело нести, а вы убили его и отняли ее. Я не знаю.

— В приграничных лесах не забыли о чести и не присваивают чужие трофеи, — обозлился охотник, и позади него согласно заворчали другие. — В деревне и в самом деле есть чужак, и я не стану клясться Орьсой, что это не так. Но этот чужак — не твоего ума дело.

— Он нарушил ваши законы? — спросил Хёнсин.

— Хуже! — рявкнул охотник раздраженно. — А теперь уходите отсюда, пока ваше любопытство не довело вас до беды.

Вакко знал, что Хёнсин сделает, как сказали, и отступит. Глупо было ввязываться в открытый бой сейчас, когда деревня полна вооруженных людей. Разумнее было дождаться, когда дома опустеют, и под покровом ночи пройтись по улицам.

Его сердце билось быстро: охотник говорил о Тёртси, как о живом, а значит, у них есть надежда. Надо только сохранять спокойствие и не позволять ярости взять верх.

Они могли лежать на снегу весь остаток дня и, если потребуется, то и ночь, дожидаясь, пока люди уйдут.

Но Орьса, как видно, привлеченная клятвой и именем, решила взять все в свои руки.

Хёнсин едва успел отступить и начать говорить слова прощания, как откуда-то с дальнего конца улицы раздались крики. Вакко не смог бы удержать себя, даже если бы попытался: среди криков боли и отчаяния он услышал отчетливый голос брата, и в голосе этом звенела последняя песня умирающего волка.

Он сорвался с места и бросился навстречу голосам. Остальные последовали за ним.

— Волки, волки, волки! — зарыдали от злости мустеко, и люди спустили их с цепи, вскидывая стрелометы и выхватывая из-за пазухи ножи и топоры.

Вакко бежал все быстрее. Белый снег взметался клочьями из-под его лап, нос чуял кровь, и зубы ныли от желания вонзиться в чужую плоть.

В пятидесяти шагах от него Тёртси упал в окровавленный снег, корчась в судороге обращения — и не в силах сменить обличье. Мустеко раскрыли свои рты и неслись к нему, готовые рвать на части.

Вакко завыл, огромными прыжками нагоняя стаю собак, напрыгнул на самого крупного пса и сбил его с ног, вцепившись в загривок. Они покатились по земле, кусаясь и рыча. Зарычал в безумии крови Майтако, завыл Сона, но их было слишком мало против двух десятков собак, сошедших с ума от запаха волка. Кто-то все равно доберется до цели.

Короткий вопль боли — и это был голос Тёртси.

Еще один, но более пронзительный и высокий крик — и это был как будто... человек ?

Краем глаза Вакко уловил вспышку огня в черной шерсти — Хёнсин тоже обратился и бросился в самую гущу схватки, раскидывая мустеко направо и налево. Майтако катался по земле, пытаясь сбросить с себя сразу двух собак. Ашиха визжал где-то рядом, погребенный под полудюжиной туш, но готовый драться до конца, а Ками скакала вокруг и хватала собак за плечи и бока, вырывая куски мяса.

— Стреляйте, во имя Орьсы, они покалечат всех наших собак! — закричал кто-то из мужчин.

Стрела пропела песню смерти и вонзилась в снег у самой головы Майтако. Заворчала рядом в окровавленном снегу Ками, и огонь в черной шерсти Хёнсина мелькнул снова, когда он зубами схватил за ногу только что убитую собаку и швырнул ее в сторону охотников, не подпуская их близко.

Но они уже были близко.

— Отступаем , — прозвучал, перекрывая лихорадку боя, мысленный приказ.

— Нет! Я не оставлю его! — У Вакко был располосован бок и прокушена до кости лапа, но он упрямо пробивал себе путь к лежащему на снегу и стонущему от боли обращения Тёртси. Собаки кружили вокруг него, не трогая — но в тот момент Вакко не задумался почему.

— Отступаем, или они перебьют нас всех! — повторил Хёнсин.

— Я не оставлю его здесь! — крикнул он.

— Именем Орьсы заклинаю тебя, Ваккоши!

Вакко истошно завыл, но теперь он был вынужден подчиниться. Охотники окружали их. Волки не боялись умереть, они шли сюда, зная о смерти, но Тёртси был для них потерян — и на его месте каждый из них не хотел бы оказаться свидетелем бессмысленной жертвы братьев.

Оставив позади себя искалеченных и мертвых собак и умирающего Сону, волки стаи Фидои покинули деревню.

Охотники не стали стрелять им в спины. Новая встреча — и обе стороны это знали — была не за горами.

Волки вернулись в стаю потерянные, опустив морды долу и поджав хвосты. Симио даже не рискнул подойти к отцу, когда увидел, что тот ранен — столько злобы и недовольства излучало его тело, так тяжела и полна когтей была поступь черных лап.

Сама, без зова, Стая стала собираться в круг на опушке леса, у домов, в которых переживали свое обращение неопытные волки. Фидои, только что вернувшийся с охоты с зайцем в зубах, выплюнул его в снег у ног своей волчицы, и так, с окровавленной мордой, предстал перед ними, чтобы выслушать недобрые вести.

Симио видел, как ищут глаза Волка Стаи Тёртси, и как наполняются они печалью и гневом оттого, что не находят. Хёнсин уселся в круге первым и глядел прямо на отца, а Вакко беспокойно ходил туда-сюда позади него и шумно выдыхал через ноздри свое нетерпение. Остальные волки отряда, покрытые своей и чужой кровью, сели за ними.

Их раны говорили о схватке.

Отсутствие Соны говорило о потере.

Симио с Килой заняли свои места в кругу Стаи, позади взрослых волков, там, где обычно сидел не переменивший цвета молодняк. Кила пахла волнением и болью, которую Симио чувствовал, как свою; она видела, что Тёртси не вернулся, и ощущала, как и все остальные, дух поражения, витавший вокруг. Он ткнул ее носом в плечо, ободряя, но она будто не заметила. И тогда он просто молча уселся рядом с ней, обвил хвостом лапы и стал тоже смотреть вперед.

Молча — но когда придет время, в ее песню горя будет вплетен и его голос.

После долгого обсуждения, рычания и даже небольшой схватки между Волком Стаи Фидои и его растерянным и озлобленным горем и неудачей сыном Ваккоши было решено: Тёртси считать мертвым и петь по нему, как по ушедшему во тьму. Ками тут же заголосила, но теперь уже Хёнсин рявкнул на нее и приказал замолчать, пока вой не подхватила вся Стая.

Они рассказали не все новости. Песне следует подождать.

— Мы принесли и другие вести, Волк Стаи, — сказал Хёнсин, как всегда в кругу, обращаясь к отцу уважительно. Фидои склонил голову, показывая, что слушает. — Люди, которые собрались в той деревне, говорили об охоте не только на черных волков. Владелец Ледяной Птицы скоро привезет молодую жену, и у замка появится новая хозяйка. К тому времени, как она понесет, старая хочет преподнести ей в дар шкуру белого волка.

Его слова потонули в диком рычании взрослых волков и волчиц. Симио припал к земле подле Килы и скалил зубы, не в силах совладать с яростью, застившей разум: охота, кровь, белая шкура, снятая с волка и разложенная на снегу, белая шкура на руках человеческой женщины, и эта женщина смеется, смеется, смеется...

— Я прошу тебя запретить покидать Стаю волкам, не сменившим цвет, и выставить у края леса дозор, — продолжил Хёнсин, когда стало чуть потише. — За белых волков обещана большая награда, и охотники будут забредать далеко на Ледник. У нас нет волков, чтобы выставить дозоры по всей границе. Но если мы будем охранять наши Норы, и если наши дети будут осторожны, мы наверняка сможем обойтись без потерь.

Симио заворчал, как заворчали от недовольства этими словами и другие волки.

— Засесть и прятаться, — проговорил Вакко зло, и Хёнсин почтительно посторонился, впуская брата в круг. Тот уселся и обвел тяжелым взглядом Стаю, хотя все волки и так смотрели на него. — Засесть и прятаться, пока люди будут ходить по нашим землям и искать наших детей. Ждать нападения и бояться, трястись от страха, как пани, поджав хвосты. Прятаться. Бояться. Ждать.

Волки ворчали все громче с каждым его словом.

— Волки Стаи Фидои не будут прятаться от врага. Мой брат и твой сын, — повернулся Вакко к отцу, — погиб от рук людей. Но Тёртси был взрослый волк, готовый к смерти и успевший узнать жизнь. Каждый взрослый волк знает, что может защитить себя — или умереть защищаясь. Но наших детей мы людям не отдадим!

Волки и Симио вместе с ними согласно завыли и защелкали зубами. И только Кила молчала и смотрела на братьев блестящими глазами, все такая же неподвижная и полная горя.

— Мы должны собрать всех взрослых волков и ударить первыми, — продолжал Вакко все более взволнованно, расхаживая перед волками, внимавшими каждому его слову. — Пробраться в одну из деревень и вычистить ее полностью, не пощадив ни их женщин, ни их детей. А потом во вторую и третью, пока они не начнут бояться темноты и не запрутся в своих домах, трясясь от страха. Мы напомним им о том, что у нас есть зубы, когти и храбрость!

— Но на границе живут притворщики, — проговорил негромко Наске. Его раненая передняя лапа казалась изжеванной, настолько глубоким был укус, и он держал ее приподнятой, чтобы не наступать. — Убив их, мы ничего не докажем, только обратим всех притворщиков на границе против нас. Ледяной Птице не будет больно от их смерти.

Больно. Симио почувствовал, как наконец пошевелилась, отмерла на этом слове Кила, увидел, как чуть приоткрывается ее пасть, чтобы показать два ряда острых зубов, но она по-прежнему не издала ни звука.

Больно. Он тоже открыл пасть и тихонько зарычал, глядя на Килу и показывая, что делает это для нее, что видит ее и разделяет ее чувства. Тёртси, красивый, сильный и молодой волк, отдан в руки людям — и Стае Фидои было больно, и эта боль разъедала их сердца, подобно яду паука- таипи , разъедающему рану до самых костей.

Людям тоже должно быть больно.

— Мы должны предупредить волков соседних Стай, — заговорил, наконец, Фидои, пока Ваккоши не разразился еще одной горячей речью, и теперь ни один волк не осмелился бы его перебить. — Они должны знать об опасности, которая им грозит. Вакко, ты и небольшой отряд отправитесь вдоль границы Ледника и расскажете всем о том, что вы слышали.

Он на мгновение устремил взгляд своих темных, глубоко посаженных глаз на Килу, потом повернулся к волкам, вернувшимся из деревни, и продолжил:

— Мы не сможем прятаться сами и прятать наших детей вечность. Люди объявили нам войну, когда стали ставить на наших землях ловушки, и по волчьим законам мы должны были ответить на этот вызов еще много дней назад. Но вы видели, что не все Стаи готовы на открытое противостояние. Некоторые предпочли уйти от границы. Те, кто остался... Никто не посмеет осудить их, если они уйдут сейчас, когда объявлена охота на наших детей. Но может быть и так, что эта угроза не испугает их, а воззовет к гордости. И если это случится — объединенным отрядом мы сможем пробиться вглубь Ледяной Птицы, к человеческим деревням, и показать им, на что мы способны. Но до возвращения Вакко мы будем следовать совету Хёнсина. Мы будем осторожны.

— Перемирие между людьми и волками на границе было нерушимо многие Холода, — напомнил Хёнсин, когда Волк Стаи улегся в снег, показывая, что сказал все, что хотел сказать. — Нелишним было бы узнать, почему оно было нарушено сейчас.

— Этот вопрос тебе стоит задать ублюдку гёнгара, Ольврену, а лучше — чернавке, которая его родила, — проговорила со своего места явно злая на Хёнсина Ками. — В Ледяной Птице уважали волков, пока не появились эта пустынная змея и ее змееныш. А сейчас змееныш привезет в свое гнездо новую змею, и ей уже хочется свернуться клубком на шкуре твоей сестры!

Ваккоши и Симио прыгнули к Ками одновременно — и оба налетели на Хёнсина, прикрывшего собой старую волчицу, не умеющую держать за зубами язык.

— Назад. — Фидои не двинулся с места, только сел, и даже не оскалился, но и его младший сын, и Симио были вынуждены затолкать поглубже белоснежную ярость и вернуться на свои места.

Симио снова сел рядом с Килой, сердце его колотилось в груди. Пусть только кто-нибудь тронет ее. Он разорвет этого человека или волка на части, даже если это будет последнее, что ему придется сделать в своей жизни.

— Старая Ками, — сказал Волк Стаи все так же спокойно, но воздух задрожал от силы, которая наполнила воздух при этих словах. — Говорить о смерти волка в его присутствии — плохая примета. Ты хочешь привлечь к моей младшей дочери взгляд ока Орьсы?

Все вокруг обратили свои взоры на Килу, и теперь каждый заметил, как встала дыбом, шерстинка к шерстинке, ее белая шерсть.

— Она точно так же говорила о Тёртси! — выкрикнул, не сдержавшись, Вакко.

Под пронизывающим насквозь взглядом Фидои Ками медленно улеглась на снег и положила поседевшую морду на передние лапы.

— Я сражалась наравне с тобой, Ваккоши, и проливала свою кровь, чтобы спасти твоего брата. Ты можешь наказать меня, Волк Стаи, за мои жестокие слова, но я вижу впереди большую беду, — проговорила она печально, и волки беспокойно переступили с лапы на лапу, услышав эти слова. — Смерть, которую сможет отвести от нас только другая смерть. Боль, которая принесет нам другую боль. Око Орьсы уже смотрит на границу Ледника. Поворот колеса уже не остановить.

— Ваккоши и два волка-добровольца отправятся завтра в путь, — заговорил Фидои, когда стало ясно, что кроме туманных предсказаний от Ками, как обычно, не дождаться ничего. — Вы пройдете по всем известным Стаям и расскажете им, что происходит и предложите им союз. То, что от моего имени будешь говорить ты, Вакко, послужит достаточным проявлением уважения. Они или увидят угрозу, или нет. Ничто не помешает людям занять опустевшие угодья, а Ледник не бескраен и пани на нем водятся не везде. Голод скоро заставит ушедших повернуть назад, но что их будет ждать по возвращении? Стая Фидои не станет делиться своими землями с кем бы то ни было.

Волки одобрительно заворчали.

— Что ты поручишь мне, отец? — спросил Хёнсин.

— Все то же, что ты делал раньше, — отозвался Фидои, не раздумывая. — Твои повадки смогут обмануть любого человека, поэтому ты будешь, как и раньше, следить за людьми. Но теперь я хочу, чтобы ты перебрался поближе к Ледяной Птице. Слушай разговоры. Заглядывай в окна. Считай охотников. И, главное, не упусти день, когда у замка появится новая хозяйка. — Симио навострил при этих словах уши. — Быть может, нам не придется далеко ходить за окончанием этой охоты...

В ночь перед отъездом Нарьиш попросил Муркёла ненадолго заменить его — ему нужно было помолиться у колеса владетелей замка, пока его снова не унесут из зала наверх.

Он давно уже заметил, что молитва у колеса, сделанного отцом, редко помогает добиться желаемого, найти ответы на вопросы, да и просто очистить мысли. Мать Орьса не отказывала воинам, но в это колесо она словно не заглядывала вообще, обходя вниманием все, даже самые сокровенные просьбы.

Однажды, когда наследница принимала ванну в примыкающей к спальне комнатушке, он не удержался от соблазна и заглянул за шкуру, укрывающую вход. Увиденное поразило Нарьиша, но еще больше поразил его собственный поступок. Колесо хозяйки стояло на обычном месте у окна, и он кинулся к нему и упал на колени, и заплакал, моля Мать Орьсу простить ему этот грех. Черненый глаз откликнулся почти сразу. Его ногу пронзила долгая судорога, от которой Нарьиш едва не лишился разума. Уткнувшись лицом в ладони, он закашлялся и едва успел добежать до окна, как изо рта полилась кровь. Мать Орьса не медлила с наказанием, но, получив его, Нарьиш понял, что грех искуплен, и встретил вышедшую из ванны наследницу с ясным взором и чистой совестью.

С тех пор он упускал шанса помолиться за этим колесом. Дела пошли на лад. Никто не заметил пропажи лепешек и целого кувшина рувхе с хозяйского стола, и он съел все ночью под лестницей, давясь от наслаждения, а потом повторил подвиг — и снова не попался. Наследница пересадила его за свой стол и разрешала обращаться к ней первому. Даже Альсика стала обращать на него внимание и начала улыбаться, когда он откидывал перед ней шкуру, закрывающую вход в их спальню.

Конечно, о том, чтобы заслужить милость дочери владетеля Розы, не могло быть и речи. Она была прекрасна, он мог только коснуться ее платья или задержать взгляд на лице, но о большем и не думал.

В ночь, когда Линнаинь-саи стала женой светловолосого здоровяка из северных краев, Нарьиш задремал на посту от выпитого самогона и съеденного гуляша.

Ему приснился сон, в котором Мать Орьса спустилась к нему со своей сияющей мертвенным светом колесницы и подошла так близко, что он увидел трещины на ее выточенном изо льда лице – там, где давным-давно бежали по щекам богини горькие слезы. Она была в платье из шкур мустеко – своих детей, и держала в руке большой меч-афатр, на котором Нарьиш отчетливо разглядел капли крови.

— Я знаю тебя, — сказала она, и от звука низкого голоса его обуял дикий страх. – Ты мальчик, сын мужчины, слуга и воин, подглядывающий за своей хозяйкой.

Он бухнулся на колени, лепеча что-то о прощении, но богиня жестом приказала ему замолчать.

— Я наказывала тебя. Помнишь?

Судорога снова скрутила его ноги, но теперь она была намного болезненнее и дольше, чем в реальности. Кровь хлынула у Нарьиша изо рта, и он не смог закричать, потому что не смог вдохнуть и глотка холодного воздуха.

— Ты готов будешь сделать то, что я попрошу у тебя? – спросила Мать Орьса, когда он заскулил и заплакал, цепляясь окровавленными пальцами за ее холодные одежды. – Ты сможешь?

— Смогу, — выдавил Нарьиш из себя. – Смогу!

Она позволила клещам нечеловеческой муки разжаться.

— Ты должен будешь поехать сопровождать Линнаинь в Ледяную Птицу. Ты должен будешь проводить с ней каждый день своей жизни, идти туда, куда идет она, делать то, что велит она, спать там, где спит она, до тех пор, пока я не освобожу тебя от этого наказа. Ты понял меня, Нарьиш?

Он оттер с губ кровь и возблагодарил богиню за то, что она одарила его своей милостью.

— Запомни, — сказала Мать Орьса, наклоняясь к нему и целуя своими теплыми губами его окровавленные губы. — Если ослушаешься, я отдам тебя на растерзание мустеко, бродящим вокруг замка. Если сделаешь так, как я велю, то сохранишь голову на плечах и пальцы на руках.

Он открыл глаза в темноте коридора возле хозяйской спальни, не зная, сон это был или явь, или вино так ударило в голову. Мать Орьса не оставила знака, но как он мог сомневаться в том, что видел ее? Как он мог?

Уже наутро наследница нарекла Нарьиша своим сопровождающим и приказала Вёльнару как следует его снарядить и дать хорошую лошадь. Он ей предан и она ему доверяет, сказала она, когда новый хозяин Розы прищурился и, оглядев Нарьиша, заявил, что он слишком хил.

— У тебя будет сопровождающий и будет страж. Я дам тебе своего человека, мужчину, а не мальчишку.

— Он поедет с нами, — повторила наследница. — Я пока не знаю твоих людей, и они не знают меня, а Нарьиш ловок, умен и умеет держать язык за зубами. Он хорошо мне служит. К тому же, ты всегда сможешь отправить его обратно, если окажется, что в Птице ему нет места.

— Я сам решу, что я могу, а чего нет, — огрызнулся новый хозяин. — Мальчишка останется здесь. Это мое слово.

— Вёльнар, снаряжай его, — сказала Линнаинь, почти перебивая его, но тот не сдвинулся с места и только склонил голову, чтобы не встречаться взглядом с ее пылающими от гнева глазами.

Линнаинь-саи больше не была хозяйкой Розы. С момента, как их руки связала цепь, владеть и распоряжаться замком и людьми начал ее муж.

Нарьиш решил помолиться перед колесом в последнюю ночь еще и поэтому. Если Мать мертвых намерена заставить хозяина передумать, сейчас — самое время. Если решит сказать ему, что передумала — самое время. Он уже подумывал было о том, чтобы украсть лошадь и припасы и отправиться за отрядом тайно, но это было бы путешествие на верную смерть.

До Ледяной Птицы было несколько дней пути по снежной пустыне, а мустеко так любят одиноких путников, что непременно стараются откусить от них и от их лошадей хотя бы кусок.

Он оставил Муркёла у двери спальни, где спала наследница — хозяин еще не ложился, но он всегда приходил глубоко за полночь, допоздна засиживаясь за разговорами с воинами и челядью — и перебежками двинулся к дальней темной лестнице, по которой можно было незаметно спуститься в зал.

Не то чтобы кто-то был бы против его молитвы. Но Нарьиш сам не хотел попадаться никому на глаза.

На дальней лестнице уже были потушены почти все свечи, и тьма хозяйничала в углах и клубилась у стен. Этим коридором пользовались только дочери хозяина и стража, так что можно было не опасаться наткнуться на кого-то чужого.

Нарьиш едва не проворонил опасность.

Он услышал торопливые шаги почти сразу же, как завернул за угол, и едва успел спрятаться за шкурой в небольшой нише стены от Альсики, с легким вскриком метнувшейся навстречу кому-то в почти полной темноте.

Ее шаги были бесшумными, а голос срывался на шепот одновременно радости и отчаяния:

— Нет, нет, ты не должен сюда приходить! Если кто-то увидит...

— Если ты пустишь меня через порог, никто не увидит, — раздался ей в ответ тихий голос нового хозяина Розы, и Нарьиш зажмурился, вжался в стену и безмолвно взмолился Орьсе, чтобы его не заметили. Иначе у этой же стены он и умрет.

— Я не могу.

— Я не сделаю тебе ничего плохого. Клянусь Орьсой. Альси...

Нарьиш сглотнул, услышав имя, которым его госпожу мог называть только муж или возлюбленный. Альсика должна была уже давным-давно звать свою стражу, и Муркёл услышал бы ее, как и люди внизу в зале, но вот звучало имя, звучали клятвопреступные слова — и она позволяла им звучать, а мужу своей сестры — находиться там, где он не должен был находиться.

— Это неправильно, Ольврен, — шептала Альсикань-саи, задыхаясь. — Нет. Ты уже связал себя цепью с моей сестрой. Ты не посмеешь нарушить клятвы...

— Впусти меня, — повторял он, тоже тяжело дыша, — впусти...

Есть особенные звуки, которые ни с чем не спутать, и звук любви — один из них. Они оба — и мужчина, и женщина, встретившиеся в пустом коридоре посреди холодной ночи, звучали этой любовью, и Нарьиш почувствовал, как встают дыбом волосы у него на макушке, когда осознал, что это может значить для них двоих.

Для Розы.

Для него самого, если он не уберется сейчас же подальше отсюда и увидит или услышит то, за что прощения перед колесом Орьсы ему никогда не вымолить.

Он осторожно отодвинул шкуру и выскользнул из ниши. Еще несколько осторожных шагов вдоль стены — и Нарьишу почти удалось добраться до угла, за которым начиналась лестница, но кожаные ножны, в которых сидел кинжал, зацепились за грубые камни и издали еще один узнаваемый в темноте звук.

Дзынь!

Так звучало оружие, готовое нести смерть.

— Здесь кто-то есть, — вполголоса зарычал Ольврен, и пламя свечей на стене испуганно дернулось. — Уходи. Сейчас.

Нарьиш прыгнул к лестнице, понимая, что об осторожности ради спасения жизни можно и забыть, но огромная лапа Ольврена ухватила его за шиворот и отшвырнула к стене, чтобы в следующий же миг сжать горло.

— Что ты забыл здесь, в покоях госпожи, уб... — И тут он узнал его, понял, что видит перед собой личного стражника наследницы Розы, и слова замерли на губах. — Марьиш.

— Нарьиш... — робко поправил тот, но Ольврену не было дела до имен. Он наклонился ближе, так близко, что Нарьиш увидел глубины северных озер в его светлых глазах.

— Ты хочешь умереть сегодня, мальчишка, подглядывающий за госпожой?

— Н-нет, — выдавил Нарьиш. — Не хочу... Я ничего не видел, клянусь Орьсой!

Клятва легко слетела с его губ, потому что слова были чистой правдой.

— Но слышал... — Но Ольврен был далеко не дурак. — Ведь слышал? Или тоже поклянешься?

Нарьиш молча сглотнул.

— Значит, нет. Так я и думал. Ты собирался сказать кому-то?

— Не собирался, — пискнул он, когда каменно-твердая рука чуть сильнее надавила на горло. — Хозяин , я преданно служу наследнице...

— Мертвым ты ей недолго прослужишь. — Но рука стала давить слабее, а Ольврен, казалось, задумался, пронзая Нарьиша тяжелым взглядом. Тот не пытался вырваться, уже чуя, куда все идет.

Нет, хозяин Розы был вовсе не дурак. Убийство или исчезновение Нарьиша на следующий день после ссоры из-за него наверняка заставит наследницу что-то заподозрить. В зале было слишком много людей, которые ее слышали. Убийство мальчишки — не то, чем захочет запачкать свое доброе имя новый владетель замка.

— Если хочешь остаться живым, ты должен молчать, — наконец, сказал Ольврен.

— Я буду, — с готовностью согласился Нарьиш.

— Ты отправишься с нами в Ледяную Птицу. Будешь рядом со мной и Линнаинь день и ночь, чтобы я тебя видел.

— Я буду, — повторил Нарьиш покорно.

— Здесь, в Розе, остаются твои отец, мать и брат. Поклянись мне в верности и поклянись их жизнью.

Нарьиш взмолился про себя, чтобы Мать Орьса увидела его сейчас и пришла на помощь. Но она, похоже, решила, что сейчас он должен разобраться с клятвами сам. Взгляд Ольврена потемнел в темноте, и Нарьиш торопливо достал из-под рубахи колесо на нитке и поклялся в верности новому хозяину Орьсы — еще раз, ведь они все клялись ему в верности еще в день наложения цепи, но теперь в его личную клятву были вплетены имена самых дорогих ему людей.

Он поклялся клятвопреступнику.

Тело под рубахой вспотело, сердце заколотилось в горле — но Орьса снова не наказала его, а значит, того хотела и она.

Ольврен отпустил его, и Нарьиш сглотнул горький ком в горле и потер шею, чтобы унять боль.

— Пока возвращайся на свое место. И молись Орьсе, чтобы я не захотел узнать, а что вообще ты делал в этой части покоев. — Ольврен оглядел его сверху вниз, недовольно скривившись. — Надеюсь, ты усидишь на лошади после бессонной ночи. Иди же!

Нарьиш бросился прочь, но тут же заставил себя остановиться и перейти на быстрый шаг.

Орьса, защити его! Голова шла кругом от всех этих клятв. Но теперь он точно будет рядом с Линнаинь, как хотела Мать мертвых. Он исполнит ее наказ.

Ольврен гнал их отряд вперед так, словно боялся куда-то опоздать или от чего-то бежал. Два привала в день, чтобы накормить лошадей и поесть самим, ночной сон у костра или в перекрестном доме, в общей комнате, где кроме очага и одеял на полу не было никаких удобств — и рано в путь, с рассветом, в котором в Холода не бывало солнца.

Линнаинь составляло большого труда не жаловаться на боль в мягком месте и бедрах и не просить остановиться. Она была привычна к седлу, насколько может быть привычна дочь хозяина замка, и длинные переходы по равнине выматывали ее. Сползая с лошади, она едва не падала на землю от изнеможения.

Мужчины отряда и Ольврен держались так, будто им все нипочем. Линнаинь стискивала зубы и делала вид, что ей тоже. Жалобы не помогут, и, в конце концов, это всего лишь один длинный переход. Потом ей придется выехать разве что в Темно-Синий Холм, а там... судьба женщины, хозяйки замка, вершится в самом замке. Наверняка до конца своих дней ей придется любоваться видом из окна и тем, что ухватит глаз на коротких прогулках до ближайших деревень, а после рождения ребенка придется забыть о лошадях и вовсе.

В Северном Крае у женщин было так.

Везде , где правила Мать Орьса, было так.

Они ложились спать в одежде, Ольврен и Нарьиш — по бокам от Линнаинь, положив кинжалы рядом с собой и не выпуская их из рук всю ночь. Проснувшись от чужих голосов и шороха тел, ворочающихся на жестком полу, Линнаинь чувствовала — ее спутники, защитники тоже не спят, вслушиваются в речи путешественников, покрепче хватаются за кинжалы, если шаги подходят слишком близко, открывают глаза и провожают взглядами тех, кто поддается любопытству и подходит посмотреть.

Они останавливались в двух таких домах, и каждый раз Линнаинь оказывалась единственной женщиной среди десятка, а то и двух мужчин. Холода были не лучшим временем для путешествия, это знали все, а для путешествия женщины — тем более. Непривычно легкая без волос голова мерзла, и Линнаинь ходила и спала в шапке, и пусть наряд и лицо ее еще могли кого-то обмануть, то женственность фигуры и голоса было не скрыть. Правда, размеры Ольврена останавливали желающих поглазеть и потрогать еще на подходе.

Нарьиша угрозой не считали, но всем троим это было только на руку.

Так что Линнаинь не жаловалась и не стенала. Безропотно ходила по нужде в снег чуть подальше от тропы, почти на виду, ибо на равнине не всегда было, за чем укрыться, ела вместе со всеми и спала вместе со всеми. И все же, после трех дней путешествия увидев впереди высокие мрачные башни замка Ледяной Птицы, она возблагодарила Мать Орьсу за то, что родилась дочерью благородного атта .

Сопровождающих ждали огневые ямы, жесткое мясо и жесткие каменные лежаки. Ее — теплый очаг, хорошая еда и мягкая постель.

Они въехали под своды замка в середине серого холодного дня. Вышедшая навстречу высокая женщина, необычно смуглая для Севера, с длинными темными волосами, заплетенными в десяток кос, красивая какой-то жестокой, чужой красотой, поприветствовала их и, подав руки Линнаинь, громко и властно назвала ее своей дочерью. На плечах женщины лежала, спускаясь почти до пола, необычайно красивая черная шкура. Огромная рубиновая брошь в оправе из причудливо переплетающегося металла перехватывала эту шкуру у шеи.

— Меня зовут Рюна, и я веду дела в замке в отсутствие его хозяина и моего сына, — сказала женщина, выслушав приветствия, которые Линнаинь произнесла с положенной скромностью, опустив долу лицо. — Ты выглядишь усталой, дочь. Должно быть, тебя вымотала долгая дорога. После трапезы Харики проводит тебя в покои и поможет принять ванну и переодеться. Когда твой муж поднимется наверх вечером, ты встретишь его отдохнувшей и приветливой.

Она перевела взгляд желтоватых, как у змеи, глаз, на Ольврена, и жесткие черты лица как будто немного смягчились.

— Сын. Мне стало легче от одной вести, что ты возвращаешься домой. Подойди.

Ольврен опустился перед матерью на одно колено и похлопал себя по груди, склонив голову. Отняв у Линнаинь руки, его мать возложила их на голову сына, но почти тут же убрала и отступила, чтобы широким жестом обвести столпившихся вокруг них людей.

— Ледяная Птица хочет познакомиться с новой хозяйкой. Все эти люди собрались здесь и готовы дать тебе клятву верности, Линнаинь-саи.

Линнаинь даже не старалась запоминать быстро посыпавшиеся имена, не вглядывалась в полные любопытства лица. Впереди у нее и этих людей была целая жизнь, чтобы узнать друг друга и заслужить преданность, любовь или неприязнь.

За столом, куда их с Ольвреном усадили сразу же, как они наконец переоделись после дороги и спустились в зал, было много народу, много суровых лиц и голосов, наперебой рассказывающих хозяину замка о событиях последних дней. Линнаи набросилась на горячую еду с непростительной торопливостью голодного ребенка, но, кроме Рюны — мать Ольврена наблюдала за сыном и его женой неотрывно, пристально — казалось, на это внимания никто не обратил. Люди Птицы говорили и говорили, хриплые резкие голоса снова и снова повторяли «черные волки», «охота», «добыча».

Линнаинь не вслушивалась в эти разговоры. Мужчины всегда говорили об охоте; только там, в Розе, это были пани и лисоглавцы , а не волки. Мужчинам нравилась погоня, нравилось бурление крови внутри и запах свежего мяса, наполняющий ноздри сразу же, как охотник, удостоенный права последнего удара, одним точным движением вскрывал оглушенной пани или лисе горло. Они могли говорить об удачной охоте дни напролет, перебивая друг друга и кичась удалью тем громче, чем больше самогона было влито в глотки.

К счастью, от женщин не требовалось восхищения и даже внимания к этим речам. Женщина должна была знать, как разделать тушу, отделив самые вкусные части от тех, что годятся лишь на корм мустеко, как промыть кишки для колбасы и распялить шкуру для сушки, что сварить из копыт и сколько соли положить в бочки, чтобы сало хорошо просолилось. Она должна была знать, что сделать с добычей, которую принес ее мужчина, чтобы ни одна косточка и ни одна шерстинка не пропали зря.

Линнаинь с детства торчала на кухне и первой бежала встречать с охоты отца. Она знала.

Она снова посмотрела на черную шкуру, переливающуюся в свете огней на плечах Рюны, и догадка была почти ленивой — это шкура черного волка, причем целая, снятая одним большим куском, чтобы не испортить ее красоту и богатство. И черные волосы матери Ольврена могли соперничать с мехом волка этой красотой.

Волосы... Линнаинь едва удержалась от прикосновения к своей голове. То, что успело вырасти там за дни путешествия, согревало мало, но с сих пор и до самого дня, когда она войдет в этот зал и объявит Ольврену, что ждет ребенка, Линнаинь должна была ходить по дому с непокрытой головой.

Ее мужу, судя по всему, хотелось поскорее покончить с обязанностью продолжения рода, и забыть вход в ее спальню и в ее тело, возможно, навсегда. Той ночью, когда они после обильной еды и питья легли в постель — и на полу их снова встретила черная волчья шкура, — Ольврен трижды овладел Линнаинь, молча, не говоря ни слова и не издав почти не звука.

Позже той же ночью, когда она встала и скрылась за занавеской в отгороженном углу, чтобы сходить по нужде, Ольврен подал голос.

— Когда у тебя должна прийти кровь?

Во мраке, пахнущем дымом от почти погасшего очага, его голос звучал особенно чуждо.

— Через две дюжины дней, — ответила Линнаинь.

Она вернулась в постель и натянула одеяло до подбородка, хотя в комнате было почти жарко.

— Значит, мы отправимся в Темно-Синий Холм через две дюжины дней, — сказал он. — А если кровь не придет, то позже, когда мое дитя укоренится в тебе, и можно будет отправляться в путь без опаски его потерять.

— Мое тело здорово, а дух силен, — сказала Линнаинь. — Я дам тебе ребенка, которого ты желаешь, Ольврен.

Она поворочалась в постели, будто укладываясь поудобнее, но на самом деле — пытаясь придумать начало разговора о том, что беспокоило ее все эти дни и ночи.

Линнаинь была невинной телом и душой, но обделенной разумом не была. Дажоса рассказала ей о том, что происходит между мужчиной и женщиной, и о боли, которую неизбежно порождает первый раз, но она рассказывала и об удовольствии, рожденном соприкосновением тел и огнем, который они высекают друг о друга по воле Орьсы.

Муж и жена должны были проводить много времени в постели, чтобы зачать ребенка. И для этого их тела постоянно должны были гореть огнем вожделения. Таковы были слова Дажосы.

Но их с Ольвреном тела не высекали друг о друга никакого огня. Линнаинь казалось, ему почти противно касаться ее, и оттого она не решилась коснуться его сама, хотя Дажоса и советовала ей быть с мужем ласковой и податливой, и целовать его и гладить, чтобы показать, как хорошо ей с ним и приятно.

Ей не было с Ольвреном хорошо и приятно ни в первый раз, ни этой ночью. Линнаинь не обольщалась насчет себя — она знала, что красотой ей далеко до Альсики и до большинства женщин замка вообще, — но если Мать Орьса решит, что она плохо исполняет свою клятву, то накажет ее, и наказанием может стать даже смерть.

У Ольврена были женщины. Кто, если не он, не ее муж пред ликом богини, может дать совет, у кого еще здесь она сможет такое спросить?

— Ольврен, — позвала Линнаинь мужа, и почти ощутила кожей его недовольство, когда он откликнулся на зов.

— Что еще тебе нужно?

Она постаралась подавить мгновенно вспыхнувшую внутри досаду, но та все равно прорвалась наружу коротким:

— Еще ?

— Был нелегкий день, Линнаинь, — сказал Ольврен, лежа все так же спиной к ней и не пытаясь повернуться. — Моя мать больна, и я должен как можно скорее принять у нее дела замка. Мне нужно будет встать еще до утренней дойки. Я хочу быстрее уснуть.

— Ты не говорил мне об этом. А я?

— Тебе отдых нужен больше, чем мне.

— Мое место — рядом с тобой, и часть дел я могу принять у твоей матери сама, — сказала Линнаинь настойчиво. — Я — не неумелый ребенок, Ольврен. Мы с Альсикой многому научились от Дажосы с тех пор, как умер отец. Я не управляла замком только потому, что в нем был старший мужчина, и он был не мой муж.

Его молчание было как тьма за окном: холодное и плотное.

— Твое первое и главное дело сейчас — дать мне ребенка, — сказал он немного времени спустя. — Думай и молись об этом, а дела оставь мне. Таково мое слово.

Он сам дал ей возможность заговорить о том, что волновало, так что Линнаинь собралась с духом. Ее голос был так же тверд и сух, как и его, когда она заговорила:

— Твое тело не хочет меня, Ольврен. Как ты намерен сделать мне ребенка, если едва сдерживаешь отвращение, когда прикасаешься ко мне?

И вот теперь он развернулся к ней лицом, пылая от гнева и почти заставив ее отпрянуть на постели:

— Я исполняю свой долг. Большего от меня не жди и не проси.

Лицо Линнаинь вспыхнуло будто от удара, от этого унижения. Зубы ее заскрипели, когда она их сжала, гнев волной прошелся по телу, заставив его задрожать.

— Я — не шлюха, которая просит тебя лечь со мной в постель, а твоя жена, — проговорила она с обидой, которую и не пыталась скрывать. — Мы не нравимся друг другу, Ольврен, это так, но в этом нет моей вины, видит Орьса. И мы должны следовать ее заветам. Я буду им следовать.

— Тогда не пытайся сделать нас чем-то большим, чем мы уже есть, — сказал он неожиданно спокойно, как будто мгновение назад не рычал на нее подобно волку. — Я не хочу тебя, Линнаинь. Я тоже буду следовать заветам Орьсы и держать клятву, которую дал, но только от тебя зависит, какой будет наша с тобой жизнь: спокойной, как жизнь людей, связанных общим делом, или полной ненависти, если ты будешь требовать от меня того, чего я не могу тебе дать.

Он по-прежнему унижал ее. Линнаинь вцепилась ногтями в одеяло, чтобы не вскочить с постели и не броситься прочь.

— Я ничего от тебя не требовала, — повторила она, задыхаясь от ярости, такой густой, что мешала думать. — Но я все поняла, Ольврен. Я тебя поняла.

Когда утром, в темноте, по-прежнему плотной и густой, но уже холодной, потому что очаг больше не грел их спальню, Ольврен поднялся и стал одеваться, Линнаинь так и лежала с открытыми глазами и бьющимся от злости сердцем.

В последующие дни ей пришлось часто встречать утро с открытыми глазами и бьющимся от злости сердцем, но причина уже была не в Ольврене. Он исполнял свой долг, как и обещал, и, так же как и раньше, этот долг был исполнен в темноте и тишине, над телом жены, которая теперь скорее отдала бы на отсечение руку, чем попробовала бы коснуться мужа. Только раз или два Линнаинь почувствовала что-то странное, когда он трогал ее пальцами между ног, но это ощущение быстро прошло, сменившись уже привычной легкой болью и неприятным чувством сырости и тепла, когда все закончилось.

Он исполнял свой долг.

Она, не требуя ничего большего, исполняла свой.

Нет, бессонные ночи терзали Линнаинь не из-за Ольврена. Его мать, желтоглазая Рюна, была им причиной.

По законам Края молодая хозяйка замка вступала в свои права с того дня, как ей давали клятву слуги. За порогом спальни Ольврен мог давать ей любые указания, но слуги должны были знать, кому на самом деле теперь надлежит подчиняться — а в Ледяной Птице хозяйкой теперь была Линнаинь.

Вот только мать Ольврена властвовала над всеми, а не она. Это ее образ ловили взгляды, это ее шаги слушали уши, это по ее первому слову неслись исполнять приказания, сбивая друг друга с ног.

Всегда в темных одеждах, с наброшенной на плечи тяжелой волчьей шкурой, Рюна появлялась в общем зале самым ранним утром и не уходила, пока не гас последний огонь. Она, казалось, почти не двигалась с места: стояла в дальнем от выхода конце зала, воздев руки ладонями кверху, будто готовилась поймать что-то, падающее с небес, и тихим низким голосом отдавала указания проходящим мимо слугам — но Линнаинь не могла отделаться от чувства, что мать Ольврена присутствует везде.

Слышит.

Видит.

Знает.

Самой же Линнаинь иной раз приходилось дважды окликнуть слугу, а то и вовсе дернуть за рукав, чтобы привлечь внимание. Да и тогда, казалось, ее едва слушали, а указание исполнять и вовсе не спешили, будто оно было лишь прихотью капризной гостьи. Линнаинь вскипела от гнева, когда узнала, что ее распоряжения передаются Рюне — и только потом, получив одобрение матери Ольврена, слуги готовы их исполнять.

Спустя почти две дюжины дней борьбы с собой и досадой, раздраженная еще и тем, что начал болеть, предвещая приход крови, живот, она все-таки попыталась подкараулить Рюну у ее покоев и задать вопрос, колючкой сидевший на языке. Но та снова задержалась в зале, обсуждая теперь уже с Ольвреном какие-то дела. Их дела, в которые Линнаинь снова не посвящали.

Она тогда спустилась с лестницы в зал, испепеляя стоящих рядом мать и сына взглядом, почти ненавидя ласку, с которой Рюна погладила Ольврена по щеке, низкую музыку ее голоса, такого же бархатного, как шкура волка на плечах, тихий смех — такой, подумала Линнаинь со злостью, женщина должна дарить любовнику, а не своему сыну.

— Ольврен! Мать!

Казалось, они оба едва сдержали недовольство при оклике. Обернулись: непохожие друг на друга и все же такие одинаковые в выражении лиц, что родство их отрицать было невозможно.

— Разве ты еще не легла спать, Линнаинь? — спросил Ольврен.

Она отмела вопрос нетерпеливым движением головы. Слуги уже загасили большую часть огневых ям, и в зале стоял мрак, но желтые глаза Рюны, казалось, чуть поблескивали в этом мраке, пока она провожала Линнаинь взглядом.

— Дочь, — она только сейчас отняла руку от лица Ольврена, будто вспомнив, — тебя что-то тревожит? Ты нездорова?

— Я здорова, — сказала, останавливаясь рядом, Линнаинь. Ну, конечно, мать Ольврена тоже знала, что у нее вот-вот должна прийти кровь. Они оба наверняка считали дни. — Но я хотела увидеть тебя, мать, чтобы поговорить.

Ольврен нахмурился.

— Моя мать устала после долгого дня. Ей нужно отдохнуть, и твой разговор может подождать до завтра.

— Нет, не может! — перебила Линнаинь, и лицо мужа сразу же потемнело от гнева.

— Линнаинь, — предупреждающе начал он.

— Погоди-ка, не вмешивайся, Ольврен, — сказала Рюна, кладя руку ей на плечо и заглядывая в глаза. — Ведь что-то случилось. Расскажи мне, дочь, расскажи, как ты рассказала бы своей матери, а я попробую тебе помочь.

Рука на плече была теплой и ласковой, а голос — полон терпения и тих. И в какое-то мгновение Линнаинь была готова дернуться, стряхнуть эту руку и высказать все, что накопилось внутри, но неожиданно она заметила, насколько усталой выглядит стоящая перед ней женщина. Насколько она измождена. Насколько глубоки тени под ее глазами и насколько бледна и суха кожа.

Прошло почти две дюжины дней с их возвращения, и Линнаинь уже успела узнать, что мать Ольврена больна — странной болезнью, вытягивающей из нее жизненные силы и причиняющей внутреннюю боль. В замке шепотом говорили о проклятии, но проклятие означало бы магию, а все знали, что ни один маг не смог бы сделать такую болезнь на расстоянии.

Кому-то пришлось бы жить здесь, в замке, чтобы постоянно подпитывать эту хворь.

В Северном Крае магия была так редка, что иногда люди сомневались в ее существовании. Но все-таки, спрашивал себя каждый, что это было? Болезнь — неизвестная, потому что неизвестны были северянам многие болезни южных племен — или на самом деле проклятие, наложенное кем-то, кто ест с Рюной одну пищу, пьет одну воду и дышит одним воздухом уже много дней? А если так, то почему так спокойна та, чей народ и сам обладает магией, и почему не пытается этого мага отыскать?

Травники замка перепробовали все еще до приезда сюда Линнаинь, но матери Ольврена становилось только хуже. Чем бы ни была неведомая хворь, она ее убивала.

— Я... — Линнаинь открыла было рот, но обнаружила, что слова пропали с языка. — Я хотела узнать, не нужна ли тебе какая-то помощь, мать. Может быть, ты позволишь мне заниматься залом и кухней, пока сама будешь хозяйничать наверху. Из дверей часто тянет холодом, а ты больна...

Рюна погладила ее по плечу тонкопалой рукой, глаза блеснули.

— Благодарю за заботу, дочь. Но я пока справляюсь сама, слава Орьсе. Твоей главной заботой сейчас должен быть ребенок. Ты сама заметила: я больна. Если мне суждено умереть, я хочу сначала увидеть наследника нашего рода.

— У тебя пришла кровь? — прищурившись, осведомился Ольврен. — Ты говорила, что скоро.

И тут Линнаинь все-таки вспыхнула. Сбросила с плеча руку Рюны, сделала шаг назад, скрещивая руки на груди, отгораживаясь от этих двоих, уже в который раз заводящих разговор о ребенке так, будто они были владельцы конюшни, а она — безмозглая племенная кобыла, вдруг придумавшая, что ее предназначение в чем-то другом, а не в том, чтобы рожать.

— А что будет, если у меня придет кровь? — процедила она сквозь зубы, испепеляя Ольврена взглядом. — Сколько еще времени мне придется чувствовать себя гостем в доме собственного мужа? Сколько еще времени прислуга будет делать вид, что не слышит и не видит меня, когда я к ним обращаюсь? Это твое указание, Ольврен? Они вряд ли бы сговорились сами, за твоей спиной!

— Слуги не подчиняются тебе? — с удивлением спросил он.

— Нет! — рявкнула Линнаинь. — И не говори мне, что ты об этом не знаешь! Каждое мое указание сначала обсуждается с ней! С твоей матерью! Как будто я — глупое дитя и могу приказать поджечь замок или выбросить все запасы на мороз!

Рюна попыталась снова коснуться ее, что-то успокаивающе говоря своим напевным голосом, но Линнаинь отшатнулась.

— Я требую, чтобы вы оба уважали мое законное место в Ледяной Птице! — выплюнула она, не заботясь о том, что почти кричит и голос ее разносится по всему залу. — Именем Орьсы!

Она взлетела по лестнице так быстро, что не смогла потом вспомнить, как ноги касались ступенек. В спальне было жарко и светло от очага, и Харики, о которой она совсем забыла, уже сгрызла ногти от беспокойства.

— Линнаинь-саи, ванна...

Только Харики казалось, подчинялась Линнаинь напрямую. Харики — и Нарьиш, которого Ольврен скрепя сердце оставил в личной страже жены. День назад она отправила его с письмом для Альсики в Розу. Ольврен тоже передал свои распоряжения, запечатав их восковой печатью, и оставалось только догадываться, о чем он там писал.

— Иди, Харики, ты свободна, — бросила Линнаинь.

— Вода уже не такая горячая, как ты любишь, саи, — повинилась девушка. — Вода остыла. Прости.

В другое время она отвесила бы нерасторопной девчонке оплеуху и приказала бы наполнить ванну снова, но сейчас было не до того.

— Иди же, Харики!

Девушка без лишних слов исчезла.

Оставшись одна, Линнаинь бросилась на постель. Чужой замок, чужие мать и сын, чужие голоса... Мать Орьса, она бы отдала все, только бы увидеть Альсику, услышать ее ласковый голос, почувствовать ее голову на своем плече. Да даже Дажосе и Вёльнару с их ворчанием и спокойным достоинством старых слуг, раньше так раздражавшим, она была бы рада.

И правда, поскорее бы она забеременела и родила ребенка. Он не был бы ей чужим, он был бы не только Ольврена, но и ее, и уж Линнаинь бы никому не позволила его у нее отнять.

Старшая кухарка едва взглянула на плетеную корзину, которую Хёнсин, отдуваясь, поставил на земляной пол, и тут же повернулась обратно к столу. Ее руки были по локоть в крови и потрохах, и большая туша пани лежала на столе еще неразделанной — и это-то в середине дня, когда хозяева вот-вот спустятся в общий зал на дневную трапезу!

Но кто-то сегодня заболтался с женихом в укромном местечке у мешков с крупами и мукой и сжег целый огромный противень жареного мяса. Кто-то — и этот кто-то сейчас сидел в углу, вытирая подолом окровавленное и заплаканное лицо, и отчаянно молился Орьсе, надеясь, что к вечеру проступок забудется и можно будет вернуться к работе.

Синяки заживут, но если узнают Ольврен или старая хозяйка... Если узнают...

Младшие кухарки и девочки-помощницы носились вокруг как угорелые: мешали бульон, кромсали стебли суповины, чистили овощи. Пар, запах сгоревшего и сырого мяса, резь в носу от перца, который совсем недавно здесь просыпали и убрали наспех — у Хёнсина голова шла кругом и без дикого шума голосов. Ему пришлось подождать, пока старшая кухарка всласть натешится своим гневом и устанет раздавать пинки и удары деревянной скалкой направо и налево. Только когда девушка, скрючившаяся сейчас в углу, перестала вопить — ее незадачливый жених исчез в зале сразу же, как попался, — кухарка успокоилась и, швырнув напоследок скалку в одну из помощниц, вернулась к столу.

В большом чане на треноге тушились овощи, кипящий по соседству бульон уже пенился и набирал цвет. Старая хозяйка всегда требовала к дневному столу по-особому приготовленное мясо с кровью — и одна из младших кухарок, не отводя взгляда от небольшой сковороды, притулившейся с краю, мешала, солила, перчила, добавляла травы и подливала воды.

— Блюдо, Наири, быстро! Свернется кровь — обе на сковородку живьем ляжем!

Хёнсин слушал, нюхал и запоминал. Он склонил голову и красноречиво пнул по корзине, чтобы она дернулась и все-таки привлекла внимание женщины рядом с ним.

— Пестроперы . Три дюжины. Посчитать бы, хозяйка.

— Ух, как будто не видишь, что я занята, дурак деревенский! — рявкнула кухарка, взмахнув тесаком так, что Хёнсину пришлось отпрянуть, чтобы не получить по носу. — Оставь и приди после трапезы. Некогда мне!

Хёнсин замотал головой, впрочем, не слишком ее поднимая, чтобы не показывать глаз.

— Нет, хозяйка, так не пойдет. Знаю я. Вернусь — корзина пустая, птицы нет, а потом докажи, что мы приносили. Моя деревня маленькая. Собрали все, что могли. — Он опустил голову ниже и забормотал жалостливее. — Хозяюшка, посчитай, и я уйду, а? У меня дочка при смерти лежит, единственная, любимая, хотел к вашему лекарю еще за лекарством каким забежать...

Кухарка с размаху воткнула тесак в стол — Хёнсин уже давно успел заметить, что дерево истыкано вдоль и поперек — и с тяжелейшим вздохом, вырвавшимся откуда-то из глубины ее живота, повернулась.

— Ты мне про «все, что могли» не рассказывай, парень, это дело не мое, — отрезала она, вытирая руки о полотенце, которое ей тут же сунула девочка-помощница. — А что до дочери при смерти, я тебе вот что скажу: ни один наш лекарь тебе лекарства никакого не даст, и даже не проси. У нас тут у многих первенцы поумирали в эти Холода, все сплошь девочки. Мать Орьса потребовала дань. Мы все, — она обвела рукой кухню, — ее платим.

Хёнсин шмыгнул и украдкой ущипнул себя за переносицу, чтобы выступили слезы, и кухарка, казалось, смягчилась от его горя. Или смягчилась потому, что он назвал свою дочь любимой?

— Ты, я вижу, парень молодой, и жена наверняка молодая, ведь так? — Он робко кивнул. — Милостью Орьсы еще будут у вас дети, а пока возвращайся в деревню и молись, и не препятствуй воле Матери, если не хочешь навлечь ее гнев. И своим деревенским лекарям скажи, чтобы почаще выбирались в замок и слушали. Много чего полезного можно узнать.

Она снова вздохнула: грудь под забрызганным кровью кожаным фартуком поднялась и опустилась.

— Ладно. Давай своих пестроперов. Наири! — Рев перекрыл голоса с легкостью грома, перекрывающего шелест листвы. — Где питье для старой хозяйки, дура, его надо принести в покои до трапезы, а не после!

— Что ей, не становится лучше? — с любопытством деревенского жителя, редко попадающего в замок, спросил Хёнсин, пока они считали птицу и раскладывали в ровные связки, которые потом слуги вынесут на лед.

— Много будешь знать — недолго проживешь, — буркнула кухарка, но все-таки ответила: — Нет. Не становится... Только все хуже и хуже с каждым днем. Хозяин места себе не находит, всех целителей обещал из замка выгнать, но что толку-то, если болезнь не излечить?.. Так, три дюжины, как и сказал. Хорошо.

Она тяжело выпрямилась и махнула рукой в сторону прикрепленной к стене корзины со свернутой бумагой.

— Идем. Запишу. Опинки , что ли, деревня? Я вспомнила твое лицо. На прошлой дюжине дней ты ведь яйца приносил?

— Опинки, — подтвердил Хёнсин. — Я.

Он подрядился относить припасы в замок еще в прошлую луну. В Опинках жили люди и они, ясное дело, не жаловали волков, но отец всегда говорил, что явный недруг лучше тайного врага и водился с этим недругом столько, сколько Хёнсин себя помнил.

Опинки и Стая Фидои не помогали друг другу, но заключали сделки: обмен на обмен, услуга на услугу, жертва на жертву.

В позапрошлое Цветение Стая оказала Опинкам большую услугу. Волки спасли деревню от огня.

Лесные пожары — напасть страшнее мора; огненный Зверь ест, ест и ест, но никак не может унять свой голод, и путь его в тот раз лежал прямо через деревню. Волки знали, что Зверь сдохнет, едва ступив на Ледник, но пани и особенно мелкие животные уйдут, испугавшись запаха дыма и огня, древнего, темного врага, с которым волки тоже были знакомы еще до начала времен, и охота станет трудной для всех.

Они помогли.

Теперь Опинки были должны волкам — и когда Фидои напомнил о долге и рассказал, что намерен взять в оплату, старший деревни только склонил голову, в глубине души наверняка вознося молитву Орьсе за то, что ответная услуга была такой простой.

Хёнсин ходил в замок вот уже четвертую дюжину дней: относил яйца, сыр или белых пестроперов, разглядывал людей, нюхал воздух и тела.

Собирал слухи. Приносил их отцу.

Молодая хозяйка приехала в замок — это он знал, и даже видел ее однажды, когда она спустилась в зал, и постарался запомнить ее лицо. Он успел заметить, что оно угловатое, с узким подбородком и тонкой полоской рта, когда из кладовой рядом с залом показалась старая змея, на плечах которой лежала шкура черного волка — и ненависть раскаленным красным щитом заслонила и лица, и мир вокруг.

— Тебе не стоит спускаться сюда, дочь, — проговорила низким темным голосом змея. — Здесь бродит ветер, а тебе нельзя простужаться.

И молодая хозяйка покорно остановилась и сказала:

— Прости, мать. Я только хотела узнать, когда вернется с охоты мой муж.

Он едва ли слышал, о чем они говорили дальше, но зато слышал, как равнодушно молодая сука — Линнаинь, называла ее старая желтоглазая тварь — спросила, как много волков они еще намерены убить.

— Как много? — удивилась змея. — Но ведь волчий мех красив, разве нет? Разве тебе не нравится этот мех, дочь, разве не тепел он и не переливается блеском при свете огня?

Крепко сжатые зубы Хёнсина заскрипели, когда молодая хозяйка осторожно погладила блестящую шерсть. Ее голос звучал все так же равнодушно:

— Нравится, мать.

— Когда ты поедешь с моим сыном в Темно-Синий Холм, на твоих плечах будет лежать такая же красивая шкура, я тебе обещаю. Все будут видеть тебя и завидовать красоте этой шкуры и храбрости наших охотников и тебе, жене моего сына... — Голос змеи стал вкрадчивым, зловещим, растекся по залу дымкой, и Хёнсин неосознанно отступил ближе к кухне, возле которой, укрывшись под лестницей, стоял. — А теперь иди наверх, выпей свое питье и ложись отдыхать. У тебя пришла кровь, значит, Мать Орьса считает твое тело слабым для ребенка. Тебе нужно набраться сил.

Он прокрадывался в зал несколько раз, но больше молодой хозяйки не видел, зато старая змея постоянно была там, а иногда и ее сын, они постоянно ходили вместе и шептались, и от звуков их приглушенных голосов у Хёнсина вставали волосы на затылке и сводило зубы.

Он знал, что в краях змеелюдей много обладающих магией, и что змеедевы способны лишать воли с помощью одного только взгляда желтых глаз. Даже их имена несли в себе шипение и раздвоенные языки: Шеела, Ашаисс, Талиассир... Старая змея называла себя Рюной, но Хёнсин мог бы поклясться: это не ее имя. Имеет ли другое, змеиное имя, бастард гёнгара Ольврен? Несет ли в себе магию его мать, колдует ли она ночами, пьет ли кровь живых и носит ли при себе кости мертвых?

Он понимал, что вряд ли когда-нибудь узнает.

Он понимал еще — и теперь, четыре дюжины дней спустя, это нельзя было не понять, — что охоте не видать конца, а значит, надеяться волкам остается только на себя.

В Стае, когда Хёнсин вернулся домой на следующий день, выслушали его с досадой и гневом.

— Я же говорила тебе, Волк Стаи, — залаяла Ками, едва Хёнсин закончил свой рассказ и вышел из круга, предоставляя другим волкам слово, — молодой хозяйке и дела нет до черных волков. Она ляжет спать под шкурой, она завернет свое дитя в шкуру, она будет греть в шкуре свои голые ноги! Даже если старуха сдохнет от своей болезни завтра, это ничего не изменит. Мы должны молиться Орьсе, чтобы молодая сука скинула своего щенка или умерла в родах!

— Наши дети по-прежнему в опасности. А ведь новая хозяйка могла бы остановить охоту одним своим словом, — кивнул печально Фидои, глядя на свою младшую дочь.

Хёнсин заметил, как тут же подвинулся чуть ближе к Киле Симио — и как разом одобрительно шевельнули хвостами Майтако и несколько других взрослых волков, хотя сама Кила не повела и ухом. Он не мог не улыбнуться про себя: сестренка в жизни не признается, что ей нравится чья-то забота или защита, если речь идет не о братьях. Симио еще придется укрощать ее независимый нрав. Стая уже предвкушала славное развлечение в первую оттепель новой Жизни и, не показывая этого слишком явно, все же почти единогласно поддерживала будущий союз дочери Волка Стаи и зубастого волчонка, чья ярость и храбрость уже успели проявиться на первой взрослой охоте.

—Еще шестеро здоровых волков убиты за эти четыре дюжины дней, — продолжил Фидои все так же невесело, когда сказанные слова улеглись в тишине. — Еще шесть жизней оборваны в расцвете, а Вакко еще не вернулся.

— Мы можем убить их, — промолвил Наске, и головы повернулись к нему, когда он на полшага, осторожно поставив все еще не до конца зажившую лапу на снег, выступил в круг. — Мать, сына и его жену. Замок останется без хозяев, и охота прекратится.

— Ольврен слишком осторожен, чтобы сейчас выезжать на охоту за границу Ледника, — сказал Хёнсин. — Пока его жена не носит ребенка, он не станет рисковать своей жизнью. Он лучше будет раздавать награды ловушечникам и охотникам из деревень. Скоро они собираются ехать в Темно-Синий Холм, и он хочет отвезти гёнгару десять черных шкур. Это значит, что будут убиты еще четыре волка, и совсем скоро.

Волки зарычали.

— Тогда мы должны сделать это в замке. Кому-то из нас придется отдать свою жизнь, и я готов идти хоть сейчас, если Волк Стаи... — заговорил горячо Ашиха, но Фидои вздохнул, и Ашиха замолчал, чтобы дать ему возможность сказать.

— Я ценю твою готовность отдать свою жизнь за Стаю, но это не выход, — промолвил отец Хёнсина негромко. — Ольврен — сын гёнгара, и его смерть не будет просто смертью. Убив его, мы навлечем на себя не только месть самого гёнгара, но и гнев Бессмертного.

— И тогда прилетит к нам птица с перьями цвета пепла, глазами цвета крови и клювом цвета меха черного волка, и будет она кружить над нами и выкрикивать весть о смерти, и будут один за другим падать при звуках этой вести волки, и будет...

— Хватит, Кила! — не выдержал Симио, взвыл, ткнул ее носом в бок. — Хватит, накликаешь беду!

Но волки уже обеспокоенно переглядывались, смотрели в темноту леса за кругом, задирали головы в небо, будто пытаясь уловить в нем движение крыльев.

— Вакко вот-вот должен вернуться, — сказал Фидои, когда волнение улеглось, и спокойствие в круге вновь было восстановлено. — Будем надеяться, он приведет с собой союзников. Если нет...