Медсестра для сиротского дома

– Я что же, умерла? – это была первая мысль, которая пришла в тяжёлую, словно чугунную, голову, когда открыла глаза. Странная и нелепая мысль, учитывая, что тело вроде цело, что-то там думаю, а значит – существую, если верить Канту.

Я лежала ничком на траве, надо мной раскинуло свои ветви, усыпанные широкими листьями, неведомое дерево, а с ветки, переминаясь с ноги на ногу и поворачивая голову то на одну то на другую сторону, с интересом поглядывал то ли воробей, то ли скворец… Мои познания ботаники и зоологии всегда оставляли желать лучшего.

Как-то странно рассуждать о видовой принадлежности птиц, когда понимаешь, что того, что видишь вокруг, быть не может, а ты, скорее всего, мертва. Может, психика таким образом абстрагируется, чтобы осознать и принять весь этот абсурд?

Я потянулась и села на душистую траву, осматривая конечности на предмет травм. Широкие, не модные, но любимые джинсы, сапоги с небольшой танкеткой, длинное пальто, в котором я уже начинаю потеть – вроде бы всё цело и без каких-либо пятен крови.

Последнее, что помню – скрежет шин по обледеневшей дороге и бьющие прямо в глаза фары машины, мчащейся на нас; рука Рауфа, пытающаяся меня отодвинуть, как будто это спасёт от лобового столкновения; короткий вскрик Фуада, раздавшийся с заднего сиденья.

Фуад! Я резко вскочила и начала кричать что есть сил:

– Фуад! Рауф!

Лес оставался безмолвным, только испугавшаяся истошных воплей птица вспорхнула с ветки. Меня начало мелко трясти, стало трудно дышать, а сердце словно пыталось вырваться из груди.

Диагностировать у себя паническую атаку не составило труда. Надо как-то успокоиться, паника никогда не помогает – уж я-то, медсестра с многолетним стажем, это прекрасно понимаю.

Как же объяснить, что со мной произошло и где я, а самое главное – куда идти и у кого просить помощи? После дыхательного упражнения стало полегче. Сняв пальто и шарф, направилась туда, где по редеющим деревьям лес должен был заканчиваться.

Передо мной раскинулась поляна, усыпанная цветами, с высокой колышущейся травой, а впереди показался небольшой деревянный дом с трубой. Интересно, что это значит? Там никто не живёт? Дом – это хорошо, это хоть какая-то цивилизация, а одна в лесу я точно не выживу.

Осознание того, что я в другом мире, пришло на удивление легко – почти с первым вдохом. Не верилось, что где-то на Земле мог сохраниться такой чистый воздух. Да и растения выглядели иначе: во всяком случае, дома таких округлых листьев на деревьях я никогда не видела. К тому же дома была зима, до Нового года оставались считаные дни, а здесь, похоже, весна. Я - попаданка, вроде тех, о которых читала в глупых женских романах?

* * *
Несколькими днями ранее.

* * *

– Ты выйдешь сегодня в ночную смену? – обратилась ко мне дежурная врач.

– Да, могу заменить Светлану, – ответила я с готовностью, стараясь не обращать внимания на её понимающе-укоряющий взгляд. Как ей удаётся совмещать в одном выражении лица такие противоречивые эмоции – не знаю, но чувства мне понятны.

Если первая заповедь медицины – «не навреди», то первая заповедь отделения детской онкологии – «не привязывайся к пациенту». И как медик я потерпела полный крах, потому что с того мгновения, как увидела не по возрасту мудрый, медово-карий взгляд этого ребёнка, я пропала.

Не знаю, что сыграло свою роль: не вовремя проснувшийся материнский инстинкт, нерастраченная любовь или то, что в потерянных глазах этого одинокого мальчика я увидела свой собственный взгляд…

Не знаю. Но последние полгода, пока этот семилетний ребёнок, так и не пошедший в школу, лежал в нашей клинике, я проводила в отделении каждую свободную минуту. С радостью брала ночные смены и сидела у его постели, пока он засыпал, сжимая мой палец своей маленькой рукой.

– Вы останетесь сегодня? – тихо спросил Рауф, отец мальчика, отводя меня в сторону.

– Да, не беспокойтесь, – улыбнулась я, уловив в его взгляде облегчение. – Сейчас можете идти по своим делам. У нас будет обход какого-то очень важного врача из другой клиники, лучше посторонним не мелькать, а вечером я смогу вас впустить.

В этом и заключалась причина его облегчения: я, нарушая больничный порядок, иногда позволяла ему оставаться с сыном по ночам.

– Всё в порядке в отделении? Все палаты и столовую осмотрели? – суетилась старшая медсестра, подгоняя санитаров и свободных медсестёр. – Будут ещё и съёмки, сами понимаете…

– Что же это за важная величина мирового значения? – бормотала я себе под нос, наблюдая за беготнёй санитаров. У меня, почти поселившейся в отделении, точно все в полном порядке, так что достав альбомные листы, продолжила рисовать свои иероглифы.

– Как интересно… Это что? – раздался голос над моей головой. Только тогда я подняла голову и увидела целую делегацию в белых халатах: сам главврач, несколько заведующих и кто-то новый – молодая женщина лет двадцати пяти.

– В свободное время я рисую такие картинки для детей. Им нравится раскрашивать иероглифы, – пояснила я девушке, задавшей вопрос.

Так это она и есть – тот самый врач, которого встречают с таким пафосом? Совсем девчонка. Неужели действительно настолько гениальна?

– А вы знаете, что это не просто иероглифы, а древние руны? – подняв лист, спросила девушка. – Надо же… Вот эта, например, дарует удачу, а эта – силу. Откуда вы их знаете?

– Я во всю эту эзотерику не верю, – замялась я, бросив взгляд на заведующего онкологическим корпусом, уже недовольно поджавшего губы. Понятно: меня ждёт выговор за то, что вместо имитации бурной деятельности занимаюсь «ерундой». – Но детям, помимо лечения, нужно оставаться детьми. Простые раскраски тоже дают терапевтический эффект.

– Безусловно, – кивнула молодая врач. – В своём отделении я регулярно приглашаю художников работать с детьми.

После этих слов выражение заведующего чуть смягчилось. Возможно, обойдётся и без выговора… хотя кто его знает.

– Расскажете нам о ваших пациентах? – обратилась ко мне девушка, легко взяв меня под руку. – Медсестры проводят с детьми гораздо больше времени. Ваши наблюдения будут бесценны.

По виду заведующего было понятно: выговор, скорее всего, всё-таки будет. Кто вообще допустит, чтобы перед камерами говорили не великие врачи, а какая-то никому не известная медсестра?

«Умирать так с музыкой», – подумала я и повела звезду онкологии прямо в палату, где лежал Фуад.

– Сабина! – радостно воскликнул мальчик, но тут же умолк, заметив столько незнакомцев.

– Не бойся, здесь все свои, – сказала я, подойдя к нему и незаметно протягивая палец. Он сразу крепко ухватился за него – словно за спасательный круг.

– Ты любишь рисовать? – спросила девушка, пролистывая альбом с раскрашенными иероглифами. – Покажешь свои любимые?

Пока знаменитая врач, чьё имя я, к своему стыду, так и не вспомнила, разговаривала с мальчиком, я наблюдала за врачами в стороне и гадала, чем для меня закончится эта самодеятельность.

– Вам стоит приехать в мою клинику для дополнительных исследований, – произнесла врач.

– Алия-ханум, уверяю вас, все анализы и томография проведены, – начал наш заведующий.

Алия? Так это и есть та самая онколог, о которой все говорят? Я-то думала, она постарше…

– Есть кое-что, что я хотела бы проверить дополнительно, – ответила ему Алия-ханум. Затем взяла один из листов с раскрашенными рунами, неожиданно разорвала его на три части и одну протянула Фуаду, а две – мне. – Эти руны означают «поиск». Держите их всегда при себе – и в любом мире, как бы далеко вас друг от друга ни забросило, вы обязательно найдёте друг друга.

Внимательно посмотрев на Фуада, бережно принявшего листочек, она перевела взгляд на меня и задорно улыбнувшись воскликнула:

- Это будет интересно! Посмотрим, что из этого выйдет.

Попрощавшись, знаменитая врач ушла дальше по отделению со своей свитой, а я так и осталась сидеть рядом, с Фуадом, так и сжимающим мой уже немного онемевший палец, и думала, что бы это всё могло значить.

Верно говорят: все гении немного с придурью.

– Третий лист я отдам папе! – решительно заявил Фуад, аккуратно складывая свой листок.

* * *

Я вытащила из кармана брюк тот самый лист с раскрашенным иероглифом, и во мне вдруг вспыхнула необъяснимая уверенность: Фуад и Рауф тоже где-то здесь, нужно только их найти. А сейчас надо хотя бы выяснить где я и как их искать.

Подойдя к двери одиноко стоящего посреди поля дома, я постучала и нерешительно спросила:

– Есть кто дома?

Я смотрела на небольшой деревянный дом с посеревшими, потемневшими стенами, испещрёнными мелкими трещинами. А дом смотрел на мир через мутные оконные глазницы, затянутые слоем пыли, разводами и паутиной по углам.

Выбирать не приходилось – других домов поблизости не было. Немного потоптавшись у порога и даже подпрыгнув пару раз, пытаясь разглядеть, есть ли кто внутри, я решилась и толкнула дверь. Та неприятно скрипнула, но поддалась, дохнув ароматом дерева, золы и почему-то грибов, или это запах сырости?

Дом был явно жилым, но ощущение создавалось такое, будто хозяева бывают здесь редко, место где живёшь постоянно настолько ведь не запустишь. У дальней стены просторной комнаты, видимо, гостиной, стояла металлическая печь на широком поддоне, от которой в потолок тянулась тёмная труба.

Под окном – деревянный стол, на котором лежали глиняные миски и чашки, прикрытые некогда белоснежной скатертью. По бокам – широкие лавки с выцветшими подушечками, а у противоположной стены, рядом с печью – невысокая лежанка со смятыми подушками и сбившимся одеялом.

– Простите, пожалуйста, я вошла без спроса. Дверь была открыта, – произнесла я, направляясь к двери рядом с печью, полагая, что хозяева могут быть там. – Можно войти?

Ответа не последовало. Я приоткрыла дверь и шагнула во вторую комнату, поменьше, где стояли две лежанки и что-то вроде низкого шифоньера, за которым виднелась ещё одна дверь.
Дверь выходила прямо на улицу, а метрах в двух от неё виднелась небольшая пристройка, примыкающая к дому. Сарай, что ли? Оказалось – туалет, сарай и купальня в одном лице. Впервые вижу, чтобы в деревенском доме отхожее место находилось так близко к жилью. Воспользовавшись «удобствами», я помыла руки из ковша с водой и вернулась в дом.

И что теперь делать? Я в чужом доме, в чужом мире, и понятия не имею, куда податься. К тому же есть хотелось зверски. Людей поблизости не было, а умирать с голоду – не вариант. Утешая себя тем, что всё отработаю, принялась рыться по шкафам в поисках хоть какой-нибудь еды.

В тканевом мешочке обнаружилась крупа, похожая на гречку, рядом – соль. В глиняном кувшине плескалось немного топлёного масла, вроде бы вполне нормального. Под лежанкой в корзине нашлось несколько луковиц и крупных розоватых клубней, напоминавших картофель. На стене висела связка грибов, нанизанных на нитку.

Грибы трогать не рискнула, а вот крупу промыла, засыпала в глиняный горшок – и только потом осознала, что не представляю, как здесь вообще разжигают огонь. Может, остался хоть маленький тлеющий уголёк? Печь была едва тёплой, хотя снаружи дыма я не видела.

Моля всех мыслимых богов, я подняла тонкую палочку и осторожно пошевелила угли и золу.

– Давай же… гори, – шептала я, уже почти в отчаянии. И вдруг заметила слабое тление. – Ну же, зажигайся сильнее, – произнесла вслух, поднося к уголёчку веточку.

Я произносила слова вслух – просто чтобы услышать хоть какой-то звук. Тягучая тишина дома давила, будто я осталась одна во всём мире, а мой собственный голос, пусть и дрожащий от напряжения, создавал иллюзию чьего-то присутствия и дарил крохотное утешение.

Веточка, наконец, послушно вспыхнула. Подбросив несколько сухих поленьев с поддона, растопила в горшке масло, добавила лук, нарезанный кое-как на неудобной доске тупым ножом, и высыпала крупу, залив её водой из чайника.

Подумав, решила проявить наглость до конца и поставить второй горшочек – для грибного супа с картошкой. Чем больше смотрела на эти грибы, там больше крепла уверенность, что с ними все нормально и они вполне съедобны.

Сухие грибы, наверное, надо бы сначала замочить, но эти ещё не совсем подсохли, так что максимум через полчаса вкуснейший суп и гречка были готовы. То ли я безумно голодна, то ли продукты здесь экологически чистые, но кажется это была самая вкусная еда в моей жизни. Наевшись я с тоской посмотрела на оставшуюся еду в горшочках (желудок уже распирал от сытости, а глаза всё ещё голодны)

Вымыв за собой посуду, села на лавочку, и взглянула в окно, надо бы подумать, что делать дальше. Не знаю сколько я так сидела, бесцельно глядя вдаль, но в какой -то момент на краю леса, за деревьями и высокими кустами, что-то шевельнулось.

Вскоре появился мужчина в тёмно-зелёном костюме и высоких сапогах, держащий в руках птицу. Рядом с ним шагал крупный пёс, отчаянно виляя пушистым хвостом. Он заметил меня в окне, на мгновение замер, а затем продолжил путь.

– Здравствуйте, – произнесла я, вставая и глядя на вошедшего высокого, худощавого мужчину лет шестидесяти. – Вы меня извините за вторжение. Я попала сюда случайно, а ваш дом оказался единственным в округе.

Мужчина молча положил птицу на стол, снял длинный пиджак, и повесил его на гвоздь у двери.

– Случайно попала? – хрипло отозвался он наконец, осмотрев меня с головы до ног, а затем бросив взгляд на печь, где стояли горшки с едой.

– Я была голодна и приготовила обед из ваших продуктов, – пролепетала я, стоя в центре гостиной и не зная, куда девать руки. Кажется, я ещё никогда так не смущалась.

– Я тоже голоден. Накормишь меня? – спросил мужчина, проходя в другую комнату, наверное, мыть руки.

– Ну, рассказывай, откуда ты такая необычная «случайно появилась», – сказал мужчина, садясь за стол и прихлёбывая суп прямо из горшочка.

– Я не знаю, как объяснить всё, что со мной произошло, – замялась я. – Сама бы в такое никогда не поверила.

Мужчина слушал, не перебивая: то задумчиво прикрывал глаза, то странно щурился, будто пытаясь разглядеть во мне что-то скрытое, иногда так же прищурившись смотрел на суп или оглядывал гостиную, словно видел её впервые. А я говорила и говорила, боясь, что если остановлюсь, то снова не смогу собрать слова в предложения.

От волнения я перескакивала с одной темы на другую: то упоминала автомобильную аварию, в которую, кажется, угодила, то говорила о ребёнке, которого нужно срочно найти, вспоминала рисунок с иероглифом и ещё какие-то мелочи, вовсе не стоящие внимания. Лишь пару раз он переспросил:

– Что такое автомобиль?

– Это средство передвижения, – пояснила я. Вспомнив, что в телефоне есть короткий ролик, где я снимала Фуада во дворе больницы, и там точно должны быть машины, я вскочила, достала телефон из сумки. – Сейчас покажу.

– А это что? – он покрутил в руках телефон и с интересом посмотрел на заставку с водопадом.

– Это телефон, средство связи. По нему можно разговаривать, отправлять сообщения, записывать что-то, – торопливо объяснила я. – Вот, смотрите: это автомобиль, мы на нём едем.

– Это и есть тот мальчик, которого ты ищешь? – спросил мужчина, указывая на смеющегося Фуада. – Почему он лысый?

– Он проходил химиотерапию, он тяжело болеет, – сказала я, сглатывая, пытаясь хоть немного ослабить спазм в горле. – Это не заразно, не бойтесь. Но болезнь тяжёлая, он один не справится.

Улыбающееся с телефона лицо Фуада расплылось перед глазами, и долго сдерживаемые слёзы потекли по щекам. Дыхание перехватило, я начала задыхаться.

– Так, девочка, выпей-ка вот это, – мужчина похлопал меня по плечу и протянул толстый гранёный стакан.

– Что это? – выдохнула я, закашлявшись: алкоголь я никогда не любила, впрочем горьковатая жидкость больше походила на травяной отвар.

– Тебе нужно успокоиться. Пока идёт настройка магических каналов, сильные вспышки эмоций могут быть опасны. Пей!

От напитка в животе разлилось мягкое тепло, дышать стало легче, будто даже зрение прояснилось.

– Магические каналы? – переспросила я, только сейчас осознав его слова. – Это как?

– Что – как?

Так же, как я не могла понять, что значит иметь магию, Федун – так звали хозяина дома – не мог представить, как это – жить в мире без неё.

– Так ведь все эти артефакты работают на магической силе, – произнёс он, указывая на телефон.

– Нет, они работают на электричестве. Это как энергия молнии, только проведённая по проводам.

– Это и есть магия! Одна из её видов, – убеждённо заявил Федун.

– Как бы там ни было, мне сейчас важно другое. Как найти ребёнка? – спросила я.

– Если он вместе с отцом, то, скорее всего, они найдут пристанище: отец может устроиться на работу. Молодые мужчины без дела не остаются – он вполне мог попасть в работный дом. А если их разлучило, то ребёнок мог оказаться в сиротском доме.

– Где находятся ближайшие сиротские дома? Можно ли как-то дать объявление о поиске ребёнка? Есть ли службы, которые могут помочь его разыскать?

Истерика вновь подступала. В голове вспыхнули образы: Оливер Твист – босоногий, в рваной одежде; Джейн Эйр, которую наказывают плетьми за малейшую провинность… Миллионы картин, где одинокие дети терпят боль и унижения, голодают, ищут кров.

А вдруг, пока я здесь попусту трачу время, мой малыш голоден и слаб? Вдруг его обижают?

– Пей! – жёстко произнёс Федун, поднося стакан с недопитым отваром. – Не знаю, что ты себе там напридумывала, но детей в нашем королевстве не обижают! Завтра в ближайший город отправится повозка. Мы поедем на ней и посетим ближайший сиротский дом. Ты ведь говоришь, что эта руна «поиск» приведёт вас друг к другу?

Я посмотрела на клочок бумаги, лежащий на столе – тот самый, который Фуад вложил мне в карман своей маленькой рукой. Кто бы мог подумать, что этот кусочек бумаги станет символом спасения.

– Дай-ка взгляну на твои руны, – Федун потянулся к листку, сиротливо лежащему на столе. – Слышал о подобном, но никогда не видел действующие руны своими глазами. Ты их сама составляешь?

– Я и не подозревала, что это руны, – пожала я плечами, машинально гладя измятый лист. Казалось, стоит лишь прикоснуться – и я снова ближе к своему мальчику. – Я просто рисовала, когда уходила в мысли или когда становилось скучно. Так когда мы сможем поехать в город?

Федун снова внимательно посмотрел на меня, и мне опять стало неловко.

– Простите… Я ворвалась в ваш дом, хозяйничаю тут, а теперь ещё и прошу о помощи. Но где-то там больной ребёнок, возможно совсем один в чужом мире! – голос предательски дрогнул. – Я ничего не знаю о вашем мире, даже не знаю как и чем смогу расплатиться за помощь, но поверьте, чтобы найти этого малыша, я пойду на всё!

– Осторожнее с такими высказываниями, – строго сказал он. – Не знаю, как в вашем мире, но здесь магия чутко откликается на клятвы и эмоции. Имеет вес каждое слово, так что не успеешь оглянуться как окажешься связанной нерушимой клятвой. Помочь женщине и её ребёнку для меня не проблема, платить мне не нужно. Завтра с утра и поедем, мне самому надо в город, а там уже разберёмся что к чему.

Мне было неловко до ужаса. Этот незнакомый мужчина вынужден помогать решать мои проблемы – а я всю жизнь с трудом просила о помощи и ещё труднее её принимала. Но с появлением Фуада в моей жизни всё перевернулось с ног на голову, и теперь моя гордость уже не в приоритете.

* * *

Я хорошо помню тот день, когда впервые увидела этот пронзительный взгляд ребёнка, вдруг осознавшего, что взрослые тоже лгут.

В кабинете заведующего детской онкологией тогда собралась целая комиссия, чтобы сообщить отцу: надежда только на то, что несколько курсов химиотерапии, возможно, приведут к ремиссии. Я зашла, чтобы забрать историю болезни, но мальчик обернулся на звук двери – и наши взгляды встретились.

Иногда дети смотрят на взрослых с такой отчаянной надеждой, словно верят, что мы можем решить любую беду. Мы ведь взрослые… И в такие моменты хочется быть для них тем самым сильным, мудрым, всесильным человеком, который действительно способен спасти.

– Хочешь, пойдём, я покажу тебе, какие у нас здесь есть рыбки? – обратилась я к мальчику, растерянно сидящему среди взрослых.

– Ух ты, здесь целый аквариум! – восторженно воскликнул мальчик, дотрагиваясь до толстого стекла.

– Смотри, эти оранжевые рыбки – золотые. Красивые, правда? А вон те чёрные, хоть и маленькие, но вечно гоняют этих здоровяков. Такие задиры!

– Я умру, да? – внезапно мальчик повернулся ко мне и замер, ожидая ответа.

– С чего ты взял? – я изобразила недоумение. – Ты полечишься, выздоровеешь и пойдёшь в школу как обычно.

Он разочарованно отвернулся, а я почувствовала укол – словно подвела ребёнка.

– Посмотри на меня, – попросила я, садясь на корточки, чтобы быть с ним одного роста. – Я работаю здесь уже давно, и в мою смену ещё никто не умирал. А сюда приходили дети в гораздо худшем положении, чем ты. С тобой всё будет хорошо, обещаю!

Фуад долго смотрел мне в глаза, не моргая, упрямо дожидаясь, когда я не выдержу и отвернусь, а потом осторожно подошёл ко мне и обнял. Мы долго стояли у аквариума с рыбками в обнимку, потом я отвела его в сестринскую – показать разные инструменты и настоящий скелет человека, стоящий в ординаторской (чего делать категорически нельзя, конечно). И с этого мгновения началась длинная череда нарушений протокола, которые я регулярно устраивала ради этого ребёнка.

С его отцом, Рауфом, мы тоже быстро подружились, так что в вечерние смены частенько вместе пили чай или гуляли по больничному дворику, болтая обо всём на свете. В тот же период я вновь начала простым карандашом рисовать свои иероглифы, которые Фуад часами с усердием и удовольствием раскрашивал фломастерами.

– Тебе нельзя ехать в город в этой одежде! – голос мужчины резко вернул меня в реальность. – Надо подобрать тебе что-то подходящее. Посмотри среди вещей, может, что-то подойдёт?

Федун прошёл во вторую комнату и с трудом открыл сундук, доверху набитый одеждой. Здесь были и мужские вещи, и женские, и куски ткани, сложенные кое-как. Вся одежда пропахла сыростью, но выбирать не приходилось.

Я не знала, как здесь относятся к попаданцам, и потому лучше было не выделяться. Покопавшись, я нашла юбку и жакет из плотной зелёной ткани и белую рубашку с воланами на груди. Казалось, под неё следовало надевать нижние юбки, но сколько? И есть ли здесь набивные мешочки или что там носили дамы в старину?

– Они ужасно пахнут, – пожаловалась я. – Если я их сейчас постираю, то до завтра они точно не высохнут. Допустим, я надену это, но как в таком виде показаться перед госслужащими? Они ведь могут не воспринять меня всерьёз и не доверят ребёнка.

– Что касается смотрителей, так они с радостью отдадут ребёнка любому, кто заявит на него права, особенно, если сам ребёнок это подтвердит. А освежить одежду магии моих артефактов хватит, – отозвался Федун, беря выбранные вещи из моих рук и аккуратно развешивая их на плечики на длинной подставке в углу комнаты, которую я поначалу приняла за швабру.

На нижнюю перекладину он развесил сначала нижнюю юбку, поверх неё – основную, а на плечики – рубашку и жакет. Сверху прикрепил шляпку в тон платья и широкую шаль.

– Это артефакт для одежды, – пояснил он, касаясь ногой небольшого рычага у основания конструкции.

В следующую секунду ткань слегка надулась и вздёрнулась, словно её обработали горячим паром, а затем высушили воздухом. Через минуту одежда выглядела как новая, пахла свежестью, а цвета стали насыщенными и яркими. Так это что-то вроде мгновенной стирки и глажки? Толково придумано.

– Вы не слишком удивились, узнав, что я из другого мира, – произнесла я, дотрагиваясь до уже сухой и ставшей приятной на ощупь одежды. – Попаданцы вроде меня здесь частые гости?

– Попаданцы? Странное определение, – хмыкнул мужчина. – Я читал о подобных случаях в старинных книгах, но думал, что это выдумки.

– Скажите, а нет информации о том, как можно вернуться? Те, о ком вы читали, потом вернулись?

– Конкретно те, о ком я читал, остались жить здесь и жили вполне счастливо, – усмехнулся мужчина. – О других не скажу, не знаю. Во всяком случае, в моей семье говорить об этом было не принято.

Как оказалось, в семье приютившего меня мужчины был как минимум один попаданец. По старинной семейной легенде он появился примерно в этом же лесу несколько сотен лет назад. Это был подросток, которого усыновил прапрадед Федуна. Мальчишка, по описанию, был диковат: он возник в одежде, сшитой из шкур, обладал сильной стихийной магией, пользовался странными ритуалами вроде танцев с бубнами и песнопениями вокруг костра, а летом предпочитал путешествовать вместе с названым отцом, сооружая округлые палатки.

– Может, монгол? – предположила я. – Они в старину вели кочевой образ жизни. Так он остался здесь?

– Он стал моим прадедом, – ответил Федун. – Я много исследовал, были ли ещё пришельцы, подобные ему, но достоверных данных не нашёл. В любом случае, вам нужно настроиться на то, что домой вы, скорее всего, не вернётесь, и теперь ваш дом здесь.

– Как я буду здесь жить? – всплеснула я руками. – Не представляю.

– Чем вы занимались дома? Что умеете?

– Я работала медсестрой в большой клинике, – ответила я. – Даже не знаю, пригодятся ли мои навыки здесь. Что умею? Могу делать массаж, пару лет работала в отделении физиотерапии… Не уверена, что умение делать инъекции кому-то понадобится. Умею готовить, немного шью, вяжу… Что ещё?

– Что такое «делать инъекции», я не понимаю, но всё остальное вполне может пригодиться. И вы забыли ещё один навык, куда важнее всех предыдущих – умение чертить руны. Значит, в вас есть магия. Надо понять, какая именно, и начать развивать её. А о жилье не беспокойтесь: первое время можете пожить здесь, а потом посмотрим – возможно, удастся подобрать для вас более подходящее место.

Только для читателей старше 18 лет

Роман участвует в литмобе «Снегурочки такие разные»

Каждая Снегурочка — уникальна, как узор на зимнем стекле! И именно эта неповторимость позволит им создать самые необыкновенные новогодние праздники в своих мирах. Объединяет Снегурочек одна магия – магия предвкушения чуда.

❆  ❆  ❆

Там, где они – всегда праздник!