Между вчера и завтра

Амэли

Срыв

На первый взгляд, этот день ничем не отличался от других: серое небо, холодный чай и волосы, торчащие во все стороны — я собирала их на бегу, одновременно пытаясь впихнуть учебники в рюкзак. За окном мёрзла Москва, и даже солнце будто не особо хотело появляться.

В школе всё шло как по накатанной. Толпы в коридорах, кто-то ржал над мемами, кто-то списывал домашку прямо на подоконнике. Я зашла в класс в своём обычном стиле — кожаная куртка, наушники, лицо с выражением «не подходи». Меня это спасало. Люди оставляли меня в покое. А мне этого и надо было.

На биологии всё развалилось.

София, с которой я когда-то дружила, наклонилась ко мне и прошептала: — Ты видела фотки твоей мамы? С малышкой? Такая лапочка. Прям вылитая ты в детстве.

Я повернулась к ней, будто она сказала что-то на китайском. — Что?

— Ну... в сторис у неё была. Вчера. Там она с какой-то девочкой, месяцев шесть от силы. Подпись — "Моя маленькая Лайла". Такая милая, в розовом капоре.

Внутри меня будто что-то порвалось. Грудь сжала холодная пустота. Лайла? Моя мама... у неё ребёнок? Шестимесячный? А мне она даже не сказала. Не позвонила. Ни слова. Ничего.

Я не помню, как поднялась и вышла из класса. Всё словно в тумане. Ноги несли сами.

Вика меня догнала у лестницы: — Ам, эй! Ты куда?

Мы с ней дружим уже несколько лет, и она одна из немногих кому я доверяю.

— У неё... у моей матери... у неё, чёрт возьми, ребёнок! — выдохнула я. — У неё новая семья, Вика. А я что? Я призрак? Забытая ошибка?

Слёзы стояли в глазах, но я сжала челюсть. Я не плачу. Я никогда не плачу. Пусть все думают, что у меня броня.

Я шла в столовую. Почему? Не знаю. Просто ноги туда повели. И, конечно, именно там сидела Алина — моя бывшая подруга и королева сплетен.

— О, поздравляю, Амэли! Ты теперь старшая сестричка! — воскликнула она, даже не подняв глаз от телефона.

Клик. Щелчок. Что-то щёлкнуло у меня в голове.

Я подошла и смахнула её телефон со стола. Он полетел вниз, с громким звуком, от которого у всех замерли рты.

— Ты офигела?! — закричала Алина.

— Заткнись!

И понеслось. Она схватила меня — я толкнула. Она ударила — я ответила. Всё как в замедленной съёмке. Крики. Чьи-то руки, пытающиеся нас разнять. У меня на душе был не гнев. Не злость. Просто боль. Боль, которая прорвалась наружу и разорвала всё на части.

Через двадцать минут я уже сидела в кабинете директора. Губа разбита. Кофта растянута. Участковый рядом. Слишком знакомое лицо.

— Это не первый раз, Амэли, — сказал он, устало глядя на бумаги. — Мы уже предупреждали.

— Ну и что? — буркнула я. — Вам-то что?

— Теперь нам придётся звонить вашей матери. Бабушка больше не справляется.

Слово «мать» пронзило, как игла. Та самая женщина, что уехала в Америку и не возвращалась. Та, что теперь выкладывает сторисы с новым ребёнком. А меня будто стерли.

— Я никуда не поеду, — сказала я тихо.

Но все уже поняли: поеду. Хотела я этого или нет.

Комната в участке пахла старым кофе, бумагой и чем-то странно железным. Я сидела на жёстком стуле, уперев подбородок в кулак. По стенам — облезшие обои и кривые часы, которые тянулись, как вечность. Напротив — участковый. Он листал моё дело, как будто читал надоевшую газету.

— Ну, Амэли, — начал он, — это уже третий случай за два месяца. Драка в школе, до этого граффити на стенах школы, ещё до этого — курение в подъезде. Неужели ты не понимаешь, к чему это идёт?

— Прекрасно понимаю, — ответила я сквозь зубы. — Но разве вам не всё равно?

В этот момент в кабинет вбежала бабушка. Слёзы на глазах, волосы растрёпаны, лицо уставшее, будто ей не шестьдесят два, а девяносто.

— Простите, я... я сразу, как только позвонили... — Она посмотрела на меня. — Амэли...

Я отвернулась.

— Мы уже говорили с вами, Галина Сергеевна, — строго сказал участковый. — Если ситуация не меняется, придётся передавать дело в комиссию по делам несовершеннолетних. Вплоть до направления в интернат. Вы справиться не можете.

Бабушка осела на стул, как будто её сдули. Я услышала, как она выдохнула: — Я правда не знаю, что делать. Она совсем не слушает. Я боюсь, что она пропадёт, как её отец...

Я вздрогнула. Не люблю, когда его упоминают. Его давно нет. Ни в моей жизни, ни вообще.

— Нужно связаться с матерью, — добавил участковый. — Теперь ответственность на ней. Как её зовут? Далия, верно?

Бабушка кивнула.

Комок в горле мешал говорить.

Участковый набрал номер с бумажки. Гудки. Один, второй, третий. И вдруг — голос.

— Hello? — с акцентом, но всё ещё знакомо. Мама.

— Добрый день. Вас беспокоят из России. Это касается вашей дочери, Амэли.

Пауза. Длинная, слишком длинная.

— Что случилось?

— Она снова в отделении. Бабушка не справляется. Нам нужно, чтобы вы взяли над ней контроль. И, возможно, забрали её к себе.

Я слушала этот разговор, будто через стекло. Мама молчала. А потом, вдруг, голос её изменился:

— Я... я подумаю. Дайте мне пару дней. Пожалуйста.

Я встала.

— Не надо думать. Я вам не нужна — не притворяйтесь.

Молчание. Только шорох в трубке.

— Амэли, — прошептала она. — Я... не всё так просто. Я свяжусь с вами.

Звонок оборвался. И стало ещё тише.

— Мы дадим ей трое суток, — сказал участковый, он старался не смотреть мне в глаза. — Если ответа не будет, комиссия примет решение.

А я смотрела в окно на серое небо. И думала, что хуже уже не будет.

Меня отстранили от школы на неделю. Формально — "до выяснения обстоятельств". Неофициально — чтобы школа не имела проблем, пока полиция и комиссия решают, куда меня пристроить.

Я валялась на диване, слушала плейлист из грустных песен и делала вид, что мне всё равно. На самом деле мне не было всё равно. Просто уже не было сил злиться. Ни на бабушку, ни на мать, ни на себя. Только пустота.

Вечером бабушка подала ужин. Мы ели молча. Она смотрела на меня как на чужую, а я на неё — как на уставшую женщину, которая просто не смогла меня вытянуть. И мне даже стало жаль её.

На следующий день звонок. Сначала я не узнала номер. Ответила со злости: — Алло?!

— Амэли. Это я. Мама.

Я замерла. Словно воздух перестал существовать. Губы дрогнули, но я ничего не сказала.

— Я купила билет. Ты прилетишь через два дня. Я тебя встречу в Лос-Анджелесе. У нас большой дом, тебе будет где жить. У меня семья... ты познакомишься с ними.

— Зачем? — вырвалось у меня.

— Потому что ты моя дочь. Я... слишком многое упустила, но я не хочу терять тебя окончательно.

Я хотела закричать, что поздно. Что шесть лет тишины не стираются билетом на самолёт. Что я — не чемодан, который можно просто перевезти. Но вместо этого я просто сказала:

— Хорошо.

Мама замолчала. Словно не ожидала этого согласия. Может, думала, что я брошу трубку.

— Тогда... собери вещи. Я пришлю тебе данные билета. И... спасибо, что согласилась.

После звонка я долго сидела в тишине. Рядом лежала старая игрушка из детства — плюшевый волк с одним глазом. Когда-то я не засыпала без него. Сейчас — он просто молчаливый свидетель того, как быстро всё меняется.

Через два дня моя жизнь должна была начаться заново. Только вот... я совсем не знала, хочу ли я этого.

Я проснулась до рассвета. Комната была тёмной и тихой, только где-то за стеной поскрипывал старый паркет. В груди стояла глухая тяжесть, как будто воздух стал гуще, и дышать в нём — тяжелее. Сегодня я уезжаю. Больше не будет школы с облупленными стенами, бабушкиных криков с кухни и даже надоевшего, но родного подъезда, где всё ещё пахло кошками и гарью.

Эти два дня прошли будто в тумане. Я почти не выходила из дома, но всё равно успела — попрощаться.

Сначала был Гоша. Мы встретились на старой спортплощадке за школой, где всё и происходило — разговоры, драки, первая сигарета и первая поездка на мотоцыкле. Он стоял, как обычно, в своём огромном пуховике, хотя уже весна.

— Ты серьёзно летишь? — хмурился он. — К маме?

— Да. Она меня "забирает". Как чемодан с вокзала.

Он молча жевал жвачку. Потом протянул мне чёрный браслет из шнурка и металлической гайки.

— Это… ну. Типа, чтоб помнила, что у тебя были нормальные друзья.

— Нормальные? — я усмехнулась. — Мы с тобой чуть не спалили стройку прошлым летом.

— Именно. Кто ещё тебе покажет, как правильно запускать фаер в мусорку?

Я обняла его быстро. По-дружески. Без слов.

Потом был Мишка и Лиана. Они пришли к подъезду с пластиковыми стаканчиками какао и чипсами. Мы сидели на ступеньках, как раньше, и смеялись. Обычный вечер — только горло щемило от мысли, что больше таких не будет.

Я гуляла по дворам одна. Прошла мимо школы, где под окнами курили знакомые одноклассники. Мимо пустыря, где целовалась с парнем, чьего имени уже не помню ведь это был просто спор. Зашла в магазин, где продавщица всё время ругалась за наушники. Всё дышало прошлым, таким недорогим, грязным, но моим.

И вот я здесь. На кухне, с бабушкой. Чай остывает. Пахнет валерьянкой и ромашкой.

— Устала? — спросила она тихо.

Я села напротив. Плечи словно налились тяжестью. Впервые за долгое время мне не хотелось огрызаться. Я просто кивнула.

— Я правда пыталась, Амэли, — она выдохнула. — Мне шестьдесят два. Я не знаю, как быть с подростком, у которого внутри ураган. Я не справляюсь. Но не потому что не люблю.

Эти слова кольнули в грудь. Я долго молчала. Потом пробормотала:

— Я знаю. Я тоже пыталась. Просто... я всё время злилась. На тебя, на маму, на себя. Я думала, если я буду колючей — станет легче. А стало только хуже.

Мы замолчали. Бабушка положила свою сухую, тёплую руку на мою. Я не отдёрнула. Впервые за много месяцев.

— Напиши мне, когда приедешь, ладно? — сказала она. — И... если что-то пойдёт не так, знай — у тебя всегда есть дом.

Я кивнула. Сдерживая ком в горле. В голове мелькнули все наши разговоры, ссоры, вечера с блинами и малиновым вареньем. Всё то, что я когда-то считала обыденным. Теперь казалось драгоценным.

Аэропорт встретил нас холодным светом и гулом голосов. Толпы людей спешили куда-то — кто-то в командировку, кто-то в отпуск, кто-то домой. А я — в чужую страну. К женщине, которую называю мамой, но которая уже давно стала кем-то незнакомым.

Мы стояли у зоны регистрации. Чемодан рядом. Слёзы подступали, но я всё ещё держалась. Бабушка выпрямилась, как всегда. Только глаза были влажные.

— Береги себя, Амэли. И... будь сильной. Но не прячь всё внутри, как делала здесь. Там тебе, может, и придётся учиться сначала. Но это — не плохо.

Я шагнула к ней и обняла крепко. Как будто в последний раз. Может, так и было.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё. Даже за то, что я не понимала.

Она поцеловала меня в макушку и отпустила.

Когда я повернулась и пошла к контролю, мне казалось, что с каждым шагом сзади остаётся всё, чем я была. Но внутри родился крошечный росток — не надежды, нет. Просто... желания. Понять, кто я. И зачем я еду.

Так закончилась моя старая жизнь.

И началась другая.

Амэли

Под солнцем чужого неба

Я не помню, когда последний раз мне было так неуютно. Не физически, нет — в самолёте было даже комфортно. Но как только я ступила на американскую землю, всё стало казаться слишком ярким, слишком громким, слишком чужим.

Лос-Анджелес встретил меня жарой. Март, говорите? Да в Москве в марте снег лежит, а тут воздух будто подогрели специально, чтобы напомнить: ты больше не дома.

Я шла через стеклянный коридор аэропорта и чувствовала, как на коже оседает липкий воздух. Люди сновали туда-сюда, болтали, смеялись, тянули за собой чемоданы. Все казались такими уверенными, лёгкими, будто у каждого тут был свой маршрут, своё место. У меня же было ощущение, что я просто шла вперёд, потому что назад нельзя.

И вот они — мама и её новый муж. Далия стояла в белой блузке и узких джинсах, с модными солнечными очками на голове. Она не изменилась. Тот же идеальный макияж, тот же взгляд, в котором больше усталости, чем тепла. Рядом с ней — он. Брендон. Высокий, ухоженный, словно вырезанный из рекламы зубной пасты. Смуглый, с легкой щетиной, и — что раздражало больше всего — с безупречной улыбкой. Словно рад меня видеть. Неужели и правда рад?

— Амэли, — сказала мама. Голос её был твёрдый.

— Привет, — выдавила я и посмотрела мимо неё.

Брендон шагнул вперёд.

— Рад наконец познакомиться, — сказал он по-английски, медленно, отчётливо.

Я кивнула. «Ну и что теперь, аплодировать?»

Мой английский — не самый плохой. Бабушка настояла, чтобы я занималась с учителем, когда поняла, что мама не собирается возвращаться. Мне даже нравилось это занятие: мы читали книги, обсуждали песни, иногда — фильмы. Но говорить здесь, с ними... не хотелось совсем. Я чувствовала, как слова застревают в горле, и даже самые простые фразы звучат фальшиво.

— Поехали, — сказала мама. — Ты, наверное, устала.

Они повели меня к машине — большой чёрный внедорожник с кожаными сиденьями и идеальной чистотой внутри. Я опустилась на заднее сиденье, чувствуя себя не дочерью, а багажом, который просто забрали с выдачи.

Дорога от аэропорта к их дому заняла минут сорок, но казалось, что мы ехали целую вечность. Впереди Брендон и мама переговаривались на английском. Иногда она бросала взгляд на меня через зеркало и что-то спрашивала.

— Всё хорошо?

— Нормально.

— Голодна?

— Нет.

— Тебе удобно?

Я смотрела в окно, как пальмы мелькали одна за другой, и думала, как бы объяснить, что удобно мне будет только тогда, когда всё это закончится. Когда я снова смогу дышать, не чувствуя этой фальши в воздухе. Когда не будет её попыток быть "мамой", когда она сама добровольно отказалась от этой роли много лет назад.

— Ты ведь понимаешь, Амэли, что нам всем придётся адаптироваться, — произнесла она внезапно, повернувшись ко мне. — У нас теперь большая семья, и...

— У тебя, — сказала я тихо. — У тебя большая семья.

Мама замолчала.

— Это твой дом тоже, — добавила она спустя паузу.

Я не ответила. И не собиралась. Домом для меня был хрущёвский двухкомнатник с облупленной краской в подъезде и запахом котлет на кухне. Бабушка, которая ругалась на меня, когда я поздно возвращалась. Моя старая школа, граффити на стенах, скамейки у магазина, где мы тусовались с ребятами. Даже полиция, в которой я оказалась пару раз — всё это было реальным. А тут всё казалось красивой декорацией: пальмы, домики, идеальные газоны.

— У нас три этажа, — продолжала Далия, будто игнорируя мои слова. — У тебя будет отдельная комната. Лайла спит наверху, рядом с нами. Ты познакомишься с мальчиками — у них тоже свои комнаты. Дом большой, места хватит всем.

Лайла. Полугодовалая младшая сестра. Малышка, о существовании которой я узнала случайно, из уст какой-то девчонки на перемене. Мама родила, мама живёт другой жизнью, мама счастлива. А ты, Амэли, просто приложение к её прошлому.

Слово "мальчики" прозвучало особенно неприятно. Сводные братья? Прекрасно. Надеюсь, мы с ними редко будет пересекаться. Особым желание не горю дружить с ними.

— Мы скоро приедем, — сказала мама, будто подводя итог.

Я снова уставилась в окно. Город раскрылся передо мной панорамой: высокие пальмы, неоновые вывески, кафе и торговые центры. Всё казалось ярким, вылизанным, каким-то ненастоящим. Как в сериале, который ты смотришь по вечерам, но не веришь ни одному кадру.

Я сжала в ладони ремень от рюкзака. Всё, что у меня было с собой, помещалось в одну сумку.

"Добро пожаловать в новую жизнь, Амэли", — сказала я себе мысленно, с горечью во рту.

Я увидела дом, когда машина свернула на тихую улицу, затенённую высокими пальмами и одинаковыми, но тщательно ухоженными особняками. Их фасады были вылизаны, словно из каталога по продаже роскоши: ни пятнышка, ни трещины — всё идеально. Окна отражали закатное солнце, и мне казалось, что сама улица улыбается натянутой, фальшивой улыбкой.

Мы подъехали к белой вилле, окружённой высоченным живым забором. Электронные ворота плавно открылись, как будто знали, кто мы такие. На въезде нас встретила тишина — богатая, самодовольная тишина, такая, какую я раньше слышала только в фильмах.

— Вот мы и дома, — сказала мама с какой-то странной гордостью. Я смотрела на дом и не чувствовала ровным счётом ничего.

Три этажа. Светлый камень, стеклянные балконы, тяжёлая дверь из чёрного дерева. Огромные окна, через которые видно минимализм и порядок. Всё выглядело так, будто никто тут не живёт — будто здесь только снимают глянцевые обложки или рекламируют аромат «успешной жизни».

Мы вошли. Внутри пахло свежим кондиционером, каким-то дорогим древесным ароматом и... пустотой. Холодной, чистой пустотой. Белые стены, мраморные полы, гладкие поверхности. Никаких семейных фото, никаких рисунков на холодильнике, никаких следов того, что тут живут дети. Даже звуки здесь будто глушились стенами — голоса не отражались, как в обычных домах, а растворялись.

— Это гостиная, — сказала мама, указывая на пространство с огромным диваном, встроенным телевизором и стеклянным столом. — Там — кухня.

Кухня была огромной, с островом посередине, как в кулинарных шоу. На полках — аккуратно расставленные бокалы, как будто ждали съёмочной группы. Но всё это не вызывало аппетита. Это не была кухня, где пахнет супом или где кто-то по ночам достаёт пирожки из холодильника. Это была кухня, где готовят "статус".

Мы поднялись на второй этаж.

— Твоя комната — здесь, — сказала мама, открывая белую дверь.

Я вошла. Просторная. Большое окно, за которым виднелся сад и бассейн. Двуспальная кровать с идеально натянутым постельным бельём. Белый письменный стол, книжные полки, уже заполненные — явно не моими книгами. У стены — шкаф с раздвижными зеркальными дверями. Всё словно кто-то собирался сюда заселиться… но это точно не была я.

— Мы постарались создать тебе уют, — добавила мама.

— Спасибо, — пробормотала я.

Уют? Он не создаётся мебелью. Он пахнет старыми подушками, любимым пледом, грязной чашкой, которую никто не моет, потому что «это моё». Уют — это не белые стены и дизайнерские бра. Это когда ты чувствуешь: ты здесь можешь дышать.

Я села на край кровати и посмотрела на маму. Она смотрела на меня так, будто ждала реакции. Какую? Радости? Благодарности? Облегчения?

— Мне нужно немного времени, — сказала я.

— Конечно. Располагайся. Вечером ужин.

Она вышла, закрыв за собой дверь. Я осталась одна. Достала из рюкзака наушники и старую тетрадь — из тех, что всегда носила с собой. Села на пол и просто сидела. Комната была чужая. Дом — чужой. Люди — чужие.

Позже я бродила по дому, притворяясь, что интересуюсь. На третьем этаже — игровая и кабинет. Комната Брендона и мамы — безупречный порядок, книги по экономике, дорогой ноутбук, светлая, стерильная, с огромной гардеробной. Рядом — детская Лайлы: пудрово-розовая, вся в плюшевых игрушках и кружевных занавесках. Старших сыновей Брендона — синие стены, геймпады, спортивный инвентарь. И всё это выглядело будто из другого мира, не моего.

Во дворе — бассейн с голубой водой, аккуратные клумбы, подвесные кресла, дорожка к гаражу. Я встала у края воды и посмотрела на своё отражение. Казалась себе пришельцем.

Я не хотела здесь жить. Не хотела начинать с чистого листа. Я не верила в эту «новую жизнь». Хотелось сбежать. К бабушке, к вечерам с чаем, к старой Москве, к шуму маршруток и запаху хлеба у булочной.

Но я знала: назад дороги нет.

Я сидела у зеркала в своей новой, блестящей, идеально чужой комнате и смотрела на два платья, аккуратно развешенных на вешалке. Одно нежно-бирюзовое, будто для прогулки по набережной с мороженым. Другое — бледно-розовое, почти воздушное, как сахарная вата на каруселях. Оба — не мои.

Я выбрала шорты. Старые джинсовые, с потрёпанными краями, те самые, в которых гоняла летом с ребятами на скейтах. И простой белый топ. Волосы оставила распущенными. Без макияжа, без украшений. Это — я. Та, которая ещё не потерялась совсем.

На первом этаже уже пахло чем-то мясным, дорогим и явно не из полуфабрикатов. Мама хлопотала на кухне, перекидываясь с кем-то фразами на английском. Я спустилась по лестнице медленно, чувствуя, как меня будто рассматривает весь дом.

— Амэли, — услышала я мамин голос, почти робкий. — Всё готово, садись.

В столовой, больше похожей на ресторанный зал, был накрыт стол. Белая скатерть, бокалы, блестящие приборы. Брендон — высокий, чересчур ухоженный, в светлой рубашке — уже сидел и что-то проверял в телефоне. Он кивнул, когда я вошла, и сразу вернулся к экрану. Стивен сидел возле отца и даже не думал со мной здороваться, как будто я пустое место.

— Привет, — сказала я тихо.

— Привет, — бросил он читая что-то в телефоне. Я не знала, как к нему относиться. Мамин муж. Чужой челожек. Но вроде он настроен хорошо ко мне.

На руках у мамы была малышка. Лайла. Моя сестра. Крошка в ромашковом бодике с круглым личиком и зубастой улыбкой. Когда я посмотрела на неё, она рассмеялась. Настояще, искренне. Вот кто в этом доме точно никогда не притворяется.

— Привет... — шепнула я ей, не понимала как себя вести с ней, поэтому старалась не трогать её.

Мама усадила Лайлу в высокий стульчик и пододвинула к ней игрушку.

— Лео где? — спросила мама у Брендона.

— Сказал, будет позже. У него тренировка затянулась. Или ещё что. Ты же знаешь, какой он, — сказал он устало, словно речь шла о погоде.

Лео. Второй сводный брат. Почти взрослый, живущий по своим правилам. Он на год старше меня. Судя по голосу Брендона, его поведение — не сюрприз. Мама вздохнула и села напротив меня.

Ужин начался. Курица в каком-то сладком соусе, запечённые овощи, салат, французский хлеб. Мама старалась. Даже слишком. Спрашивала, удобно ли мне, не холодно ли, нравится ли комната. Я кивала. Коротко. Без подробностей. Не хотелось разговаривать.

— А как тебе Америка? — спросила она, глядя в глаза.

— Слишком солнечная. Слишком правильная, — ответила я.

Она улыбнулась с усилием.

— Думаю, со временем ты полюбишь это место.

— Или сбегу, — буркнула я, ковыряя еду.

Брендон ничего не сказал. Только поставил вилку на тарелку с лёгким металлическим звуком. Лайла болтала ножками и щёлкала погремушкой, не подозревая, как натянуто всё вокруг.

Через двадцать минут в дом влетел кто-то. Быстрые шаги, открытая дверь — и вот он, Лео. В кроссовках, с растрёпанными волосами и рюкзаком через плечо. Он остановился на пороге столовой и замер, увидев меня.

— Это и есть Амэли? — спросил он, даже не скрывая удивления.

— Да, это она, — ответила мама. — Твоя сводная сестра.

Он приподнял брови и хмыкнул. Без улыбки. Без приветствия. Сел на стул напротив, положил перед собой телефон.

— Ты опоздал, — сказал Брендон.

— Бывает, — бросил Лео и взял себе хлеб.

Я почувствовала, как между нами натянулась нитка. Не любопытства. Не интереса. Противостояния. Он смотрел на меня будто на постороннюю, которую не просили, но с которой теперь придётся делить территорию.

— Надеюсь, ты не ешь людей? — сказал он вдруг, криво улыбнувшись.

Я не ответила. Только кивнула. Прямо и хладнокровно. Он удивился. А мама тут же вмешалась:

— Лео...

— Что? Я просто шучу.

Ужин закончился молча. Я помогла маме убрать тарелки. Лайла захихикала, когда я коснулась её руки. Это была единственная искренность за вечер.

Когда я поднялась к себе, в голове осталась лишь одна мысль:

Меня сюда не ждали. Просто поставили в список.

Амэли

Правила

Прошла неделя, все было почти стабильно.

Я только начала привыкать к звуку собственных шагов на мраморной лестнице, как с утра он испортил мне настроение. Сразу с разбега — как будто мы с ним жили в одном доме последние сто лет и давно друг друга терпеть не могли.

Лео стоял у холодильника, держа в руках последнюю банку колы. Он посмотрел на меня, как будто я вторглась в его личную вселенную.

— Ты бы постучала, что ли, — хмыкнул он, отрывая банку. — Тут, знаешь ли, не бабушкин подъезд.

— Прости, я не знала, что кухня теперь твоя спальня, — огрызнулась я, подходя ближе.

Он отпил, шумно, нарочно. Потом кивнул на мой завтрак — я держала в руке миску с хлопьями.

— Ты взяла последние.

— Ну прости, я же не знала, что ты ешь только эти шарики с сахаром. В магазине больше нет?

Он закатил глаза, бросил банку в мусор и направился к двери.

— Типа "девочка с улицы", да? Решила вести себя круто? Здесь всё по-другому, Амэли. Не Москва твоя.

Я поставила миску на стол и скрестила руки.

— А ты всегда такой доброжелательный по утрам?

Он резко развернулся:

— Послушай, я не просил, чтобы ты сюда переезжала. Никто из нас не просил. Ты тут... временная. Не веди себя так, будто это твой дом.

Эти слова ударили в самое больное. Я резко встала.

— Спасибо, что напомнил. А то я уже начала думать, что это может быть мой дом. Или, знаешь, моя мать.

Лео сжал челюсть. Напряжённо. Потом рассмеялся.

— У тебя острый язык, девочка. Только будь осторожна — не у всех здесь хватит терпения его выносить.

— У тебя уже не хватает, да?

Мы смотрели друг на друга как два бойца перед поединком. Мне хотелось швырнуть в него что-нибудь. Он явно тоже был не прочь высказаться погромче, но нас прервала мама.

— Что происходит?

Она вошла, поправляя волосы. Её взгляд метался между нами.

— Всё нормально, — сказал Лео. — Просто делим территорию.

— Твоя проблема в том, что ты думаешь что мне нужна твоя территория. - Сказала громко желая что бы это слышали все.

— Хватит! — Далия повысила голос. — Амэли, на кухне не место для ссор. Лео, ты ведёшь себя по-детски.

— Она первая начала! — воскликнул он.

— Оба хороши, — сказала мама резко. — Но в этом доме действуют правила. И если вы оба хотите жить спокойно, вам придётся их соблюдать.

Лео поднял руки:

— Я свои правила знаю. Это она у вас дикая.

Он ушёл, даже не дождавшись маминого разрешения. Стук его шагов эхом прокатился по дому.

Я осталась стоять посреди кухни, с жутким чувством, будто только что врезалась в бетонную стену. Мама подошла ближе.

— Я не просила тебя воевать с Лео, — сказала она тише.

— Я и не просила, чтобы он так со мной разговаривал.

— Ты должна понимать: он просто не привык ещё к тебе. Ты появилась слишком неожиданно. Просто... дай ему время.

Я вздохнула. Сильно. Слишком сильно, чтобы не заметить раздражения.

— У тебя для всех есть оправдание, да?

Мама нахмурилась.

— Амэли, я стараюсь. Для тебя. Для него. Для всех. Я хочу, чтобы вы подружились. Но если ты будешь провоцировать его...

— Я ничего не делала, — перебила я. — Он просто не хочет меня здесь.

Она ничего не ответила. Просто посмотрела в окно.

— Завтра я отвезу тебя в школу. Мы записали тебя туда заранее. Там хороший уровень, и...

— Зачем? — Я смотрела прямо ей в глаза. — Зачем делать вид, что я здесь останусь?

Мама смутилась. На секунду потеряла уверенность.

— Потому что... я хочу дать тебе шанс. Новый шанс. Здесь.

Я отвернулась. Новый шанс. Новая страна. Новый дом. Новые люди, которые не рады. Какой ещё шанс?

Я оставила свою миску и молча пошла в комнату. Пусть делают что хотят, себя я смогу отстоять.

Я знала как только выйду из комнаты, начнётся спектакль под названием «Добро пожаловать в новую жизнь». Роли уже распределены. Моя — быть вежливой, послушной и желательно улыбаться на камеру. Поэтому сидела в ней пока не разболелась голова.

Ближе к вечеру я всё же сдалась, и решила пройтись погулять.

Я натянула джинсы, накинула старую футболку, ту самую, с выцветшим принтом, которую бабушка всё просила выбросить. Вышла в холл и почти сразу услышала шаги.

— О, ты готова, — мамин голос. — Хорошо, что сможем выехать раньше. Сегодня мы идём за школьной формой.

Я остановилась у перил, склонившись вниз, словно во дворце — только настроение у принцессы было не сказочное.

— Я не хочу носить форму, — буркнула я. — Я не солдат.

— Это частная школа, Амэли. Здесь так принято.

— Ну, пусть они меня примут как есть.

— Нет, — отрезала мама. — Я не хочу, чтобы ты с первого дня начала конфликтовать. Мы только приехали. Постарайся, пожалуйста.

Я спустилась, стуча каблуками по плитке, и встала напротив неё. Её макияж был аккуратным, волосы уложены, будто у телеведущей. А я? Как будто со съёмок фильма про потерянных подростков.

— Постараться быть кем? — спросила я. — Твоей копией? Девочкой с идеально отутюженными шортами и фальшивыми "пожалуйста"?

Мама сделала вдох. Глубокий. Так дышат взрослые, когда хотят не закричать.

— Амэли, ты сейчас ведёшь себя по-детски.

— Я и есть ребёнок. Или ты забыла? Шестнадцать лет. Только теперь внезапно ты решила, что меня можно перевоспитать?

— Не перевоспитать. А направить. Ты живёшь в новом доме, в новой стране. Здесь другие правила.

— Да боже ты мой, хватит! — сорвалось с меня. — Я не проект. Я не "система". Я человек! Со своими привычками, со своим характером. Не хочешь принять меня — окей. Но не проси притворяться.

Она молчала. Мы стояли в прихожей — я с кулаками, она с ровной спиной, будто готовилась к дипломатическому приёму.

— Я не заставляю тебя притворяться. Я прошу быть взрослой, — наконец сказала она. — Потому что мне тяжело. Я боюсь, что ты разрушишь то, что я строила столько лет.

Вот оно. Наконец. Сказано вслух. Не «я тебя люблю», не «я по тебе скучала», а «я боюсь, что ты всё испортишь».

Я кивнула. Горло сдавило, но слёз не было.

— Спасибо,— прошептала я. — Наконец-то ты сказала правду.

Я прошла мимо неё к двери.

— Куда ты идёшь? — окликнула она.

— Подышать. Не волнуйся, в интернат не сбегаю.

— Амэли... — в голосе тревога, но не столько за меня, сколько за ситуацию.

— Я просто хочу быть одна. Можно я хотя бы здесь буду решать, когда мне дышать? Можешь не отвечать, вопрос был риторическим.

Я вышла. Захлопнула за собой тяжёлую дверь. Был пости вечер - но асфальт плавился, солнце било в глаза. Воздух был такой сухой, будто его выгладили утюгом. А я шла — просто шла, не зная, куда. Только бы подальше от этих идеально белых стен и ожиданий.

Я не была готова к новым правилам. Я и старые-то еле переваривала.

Мне нужно было уйти. Убежать от приглушённых голосов, правильных ужинов, маминой перманентной вины и собственного зеркала, в котором отражалась какая-то незнакомая девчонка. Всё было чересчур чистым, чужим и полированным. И слишком тихим. Словно в этом доме пылесосили даже звуки.

Я бродила без особой цели. Сперва по жилому району — одинаковые дома, одинаковые газоны. Все ухоженные до зубовного скрежета. Даже деревья казались подстрижены под уровень «не высовывайся». Потом улицы стали шире, машин больше. Люди на тротуарах, магазины, запах фастфуда — жизнь возвращалась в реальность.

И где-то между "не пойми чем" и "зачем я вообще сюда приехала", я услышала этот звук — щелчок колёс по бетону, визг поворота, хохот. Скейт-парк. Удивительно, но он оказался не на другом конце города, а буквально в двадцати минутах пешком. Я подошла ближе. Местные пацаны гоняли по рамам, кто-то сидел на бортиках, кто-то снимал трюки на телефон.

Я прижала волосы, перевернула кепку назад и спустилась к ним. Было немного не по себе, но в то же время — дома. В таких местах все свои, даже если впервые. Главное — не быть слишком нарядной и не просить кататься на чужом борде, если не умеешь.

— Ты откуда такая? — обратился ко мне один из них. Высокий, загорелый, в рваной майке.

— Из ада, — усмехнулась я. — Только вчера вернулась.

Он засмеялся.

— Ну, добро пожаловать обратно.

— Ты катаешься? — спросил второй. Младше немного, волосы вьются, татуировка временная на руке.

Я кивнула.

— Есть доска?

— Дома оставила.

Он молча протянул свою.

Я посмотрела на свои новые босоножки купленные Далией, и подумала что если порву их то выдохну с облегчением.

Скейт оказался тяжеловатым, но я быстро приноровилась. Пара простых трюков, потом заехала на маленькую рампу, чуть повернула и... пошло. По телу пробежал знакомый холодок — скорость, ветер, контроль и полный отрыв. Мышцы вспомнили, как двигаться, а я — как чувствовать. Хоть что-то наконец поддавалось мне.

— Эй, неплохо! — крикнул один. Я кивнула, собираясь прыгнуть с края, но в этот момент кто-то резко пролетел слишком близко. Я потеряла равновесие и с треском грохнулась о бетон. Скейт отлетел в сторону, а я осталась лежать, раскинув руки, будто позировала для мела на асфальте.

Парни тут же подбежали.

— Чёрт, ты в порядке?!

Я села, огляделась. Колени — в кровь, ладони тоже, но дыхание ровное.

— Всё норм, — выдохнула я. — Не впервой.

— Ты крутая, — сказал тот, что с кудрями. — Обычно новички орут и плачут.

— Ну да, — я улыбнулась. — Только у меня не осталось нервов на слёзы. Потратила все в самолёте.

Мы просидели ещё минут двадцать. Перекинулись парой шуток. Их звали Дэн и Лука. Оказались не такими уж типичными — не мачо, не шуты. Просто парни, которые любят кататься и смеяться. Мне с ними было удивительно спокойно. Они не задавали вопросов про школу, семью или «как тебе здесь». И я за это была им благодарна.

Когда начало темнеть, я встала.

— Пора. А то меня точно сдадут в приют.

— Ты крутая, — повторил Лука. — Приходи ещё.

— Если не депортируют, — подмигнула я.

Дом встретил меня тишиной. Дверь открыла мама. Она молчала, просто посмотрела на мои разбитые колени и вздохнула.

— Даже не начинай, — сказала я первой.

— Ты где была?

— Гуляла.

— До темноты?

— Лучше гулять, чем взрываться. Верно?

Она ничего не ответила. Я прошла мимо неё, снова стуча каблуками босоножек по плитке, и поднялась наверх. В голове вертелось только одно:

«Я здесь не навсегда. Не впускай это место глубоко. Просто доживи.»

Сидя на кровати в своей идеально вылизанной комнате, которая не пахнет мной. Вообще ничем не пахнет — даже воздух тут какой-то пластиковый. Всё будто вырезано из каталогов: белые стены, серые подушки, деревянный стол, прикроватная лампа. Беспорядок отсутствует как явление. Как и я — я тоже тут как явление не прижилась.

Колени щиплет. Я обработала их сама — в аптечке нашла всё, даже бинты с мятным запахом, слишком чистые для настоящих синяков. В голове всё ещё шумит от звуков скейт-парка, смеха Луки и Дэна, ударов доски о бетон. Они хотя бы настоящие. Пусть и случайные, но не глянцевые.

Далия не заходила ко мне. Я слышала, как она тихо разговаривала с Брендоном на кухне. Наверное, о моих новых «приключениях». Могла бы спросить напрямую, но ей проще шептаться через стеклянную стену, где чувства не долетают, а остаются отражением.

Я достаю из рюкзака старую футболку — единственную, которую не разрешили выбросить. Пахнет бабушкиным порошком, дешевым, но настоящим. Ткань — как вторая кожа, растянутая, с пятном от маркера, где когда-то написала "не прикасаться, собственность Амэли". Даже не знаю зачем — никто ведь и не прикасался. И сейчас тоже.

Я закрываю глаза. В голове проносятся отрывки дня: как кричала на Лео, как мамин голос стал высоким и острым, как Брендон просто отвернулся. А потом — улицы, скейт-парк, колени в крови и, неожиданно, — чувство. Почти забытое: быть в моменте. Почти… живой.

Я здесь не навсегда.

Фраза повторяется как мантра. Я даже шепчу её, едва слышно. Будто если скажу вслух, она станет бронёй.

Я здесь не навсегда.

Значит, я могу не вливаться. Не подстраиваться. Не становиться частью этих зеркальных обедов, тупых правил, чужих взглядов. Я просто — прохожая. Гостья. Временное неудобство. Им так легче, и мне тоже.

Стук в окно. Лёгкий.

Я оборачиваюсь. На улице темно. Может, ветер. Может, соседский кот. Может, моё воображение решило тоже погулять.

В голове всплывает бабушка. В её взгляде, когда мы прощались в аэропорту, было всё. Грусть, усталость, любовь, обида и… прощение. Она отпустила меня не потому, что не справилась. А потому, что надеется, что кто-то справится лучше. Глупая.

Сколько я продержусь здесь? Месяц? Лето? До школы? Или до следующего срыва?

Я здесь не навсегда.

С этими словами я засыпаю. Рядом — бинты, у ног — скейт, под подушкой — старая футболка, в голове — Лос-Анджелес, растекающийся, жаркий, чужой.

И где-то глубоко внутри… крошечная искра — не надежда, нет. Любопытство.

А что, если всё же я задержусь?

Амэли

Война

Следующее утро начинается с войны.

Не той, что с криками, тарелками и допросами. А тихой, холодной, стратегической.

Я выхожу из комнаты и тут же спотыкаюсь о кеды, небрежно брошенные посреди коридора. Даже не сомневаюсь, чьи — эти чёрные, будто специально грязные, как сама душа их владельца.

— Классика, — бормочу я, пнув один кед в сторону двери.

В этот момент дверь открывается — и вот он, Лео. Наглая ухмылка на лице, волосы взъерошены так, будто он всю ночь боролся с подушкой. Или с совестью.

— Доброе утро, принцесса хаоса, — кидает он, лениво потягиваясь. — Приятно снова видеть, как ты не вписываешься в стиль дома.

— Приятно видеть, что у тебя нет вкуса к обуви, — огрызаюсь, проходя мимо.

Он сопровождает меня взглядом, словно оценивает очередной ход в шахматной партии.

Но это не шахматы. Это мелкие подколы, язвы, которые не болят, но зудят. Лео каждый день словно проверяет меня на прочность. А я — его.

Игра без правил. Или с теми, которые мы придумываем на ходу.

На кухне уже суетится Далия, наливает себе кофе, бросая быстрый взгляд на мои растрёпанные волосы.

— Амэли, может, попробуешь сегодня завязать хвост? Или надеть ту кофту, что я тебе покупала?

— Может, — отвечаю с самой безразличной интонацией. — А может, сегодня снова быть собой?

Брендон, сидящий у окна с планшетом, усмехается и подмигивает мне.

— Быть собой — звучит как план, — говорит он. — Главное — не забывать кушать.

Я киваю ему в ответ. Он странный, взрослый, но... нормальный. Без претензий. Иногда я думаю, что он вообще случайно попал в эту семью.

Лео врывается на кухню с куском хлеба во рту и шлёпает меня по плечу. Я разворачиваюсь, чтобы врезать, но он уже за спиной Далии наливает себе сок.

Вот и вся утренняя дипломатия.

Иногда мне кажется, что если бы он просто один раз сказал: «Привет. Как дела?» — я бы подумала, что он болен. Или, что конец света.

Но мы так умеем: подколы вместо диалогов, тычки вместо прикосновений. Никто никому не доверяет, и тем более — никто никого не жалеет.

Это наша война. Без крови, но с битвами.

— Так, теперь слушайте оба, — говорит Далия и хлопает по столу, когда мы с Лео уже привычно смотрим друг на друга взглядом заряженого пистолета.

На столе — тарелки, блины, фрукты. И напряжение, как будто вместо завтрака нам сервировали минное поле.

— У этого дома теперь есть режим, — говорит она. — Подъём в семь, завтрак — обязательно. У каждого — обязанности. Лео, ты возишь Амэли в школу, у тебя утром всё равно есть машина. Амэли, в комнате — порядок. Вечером — возвращаться до девяти. И никаких прогулок до двух ночи, как в прошлый раз.

Я фыркаю.

— Это ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — спокойно кивает она, отпивая кофе.

— Я не няня, — отрезает Лео, бросая на меня раздражённый взгляд. — Пусть сама как-то доезжает. Велосипедом, скейтом, вертолётом — без разницы.

— Знаешь, а я согласна. Но ты точно не джентльмен года, — огрызаюсь я.

— Вот именно, я не джентльмен, — ухмыляется он.

— Всё, стоп! — Далия встает, поднимая обе руки. — Вы как два кота на заборе. Я не собираюсь смотреть, как вы перегрызаете друг другу глотки. У этого дома будут правила, и вы будете их соблюдать. Хотите — с криками. Хотите — с молчанием. Но по-моему. Понятно?

Молчание. У Лео сжаты кулаки. Я — закатываю глаза.

В глазах у мамы — не гнев. А… усталость. Вот это странно. Как будто ей надоело кричать.

— Да плевать, — говорю я. — Всё равно здесь ненадолго. Но, не думай что я буду соблюдать правила, я найду выход. - я посмотрела ей в глаза желая дать понять что пр её не будет.

— Да ты даже мусор сама вынести не можешь, — тихо добавляет Лео, вставая из-за стола.

— Иди уже, — шиплю ему в спину.

И вот так начинается день.

Всю дорогу мы молчали, мне было неуютно. 20 минут казались вечностью.

Как только мы оказались на парковке я вылетела с машины, не желая проводить рядом с ним ни секунды.

Школа. Люди. Лестницы. Я — среди чужих лиц, чужого языка. Как будто попала в сериал, только не тот, где я героиня.

Тот, где я фоновый персонаж, который все игнорируют.

Они здесь красивые, ухоженные, будто напечатанные. Девочки с глянцевыми локонами, парни с идеально белыми зубами.

И вот — где-то в толпе я вижу её. Девушку Лео. Имя не помню. Какая-то из тех, кого называют “популярной”, но у меня таких в Москве называли “слишком уверенная в себе для своего IQ”.

Слышу, как она хихикает. Смотрит на меня и говорит подруге:

— Та самая? Новенькая? А, ясно. Лео говорил, что она типа дикая. Почти как питомец, только с кедами.

И тут… что-то щёлкает.

Я не думаю. Просто подхожу, смотрю ей прямо в глаза и спокойно говорю:

— Ты слишком много открываешь рот для человека, чья личность помещается в Instagram-био.

Тишина.

Она дергается.

— Что ты сказала?

— Повтори, может, поймёшь. А можешь не напрягаться — не уверена, что твои мозги умеют делать два дела одновременно.

Она уже тянется к волосам — универсальный женский боевой жест, но вмешивается учитель. Разнимают. Я ухожу, не оборачиваясь.

Классика. Даже здесь всё по накатаной.

Школа здесь как мини-город: столовая, как торговый центр, три спортивных зала, даже фонтан. Люди шумят, как в муравейнике, каждый со своей маленькой банкой с энергетиком и проблемами.

Я иду по коридору, мимо стендов с достижениями, мимо взглядов. Меня уже узнали. Утренняя история разошлась, как видео на TikTok — и теперь я «та, что огрызнулась на Кэти».

Но сегодня у меня была другая цель.

На большой перемене я увидела его — Лео. Он сидел за столом у стеклянной стены со своими «бойцами невидимого фронта».

Сэм, Мэт, Лиам и Томас. Все — на одно лицо: уверенные, спортивные, в фирменных худи с эмблемой команды.

Девочки моего класса молится на них готовы, всё время обсуждают их. Жалко что ни одной здравомыслящей в классе нет.

И я подошла.

Не тихо.

Не скромно.

А как штурмовая волна.

Подошла прямо к нему, когда он смеялся, рассказывая что-то Томасу. Их взгляды — сначала удивлённые, потом настороженные. А мне плевать. Я чувствовала, как пульс в ушах бьёт в ритм с каждым шагом.

— Лео, — сказала я, — хочешь совет?

Он посмотрел, как будто увидел привидение.

— Ты уверена что он мне нужен?

— Держи рот закрытым, когда речь обо мне. Это не твой сериал, и я тебе не персонаж для обсуждения.

Он приподнял бровь.

— Ты в порядке вообще?

Я наклонилась чуть ближе.

В толпе стало тихо, как будто кто-то выключил фон.

— И ещё… — добавила я, — если ты не можешь держать свою девушку на привязи, то предупреждаю — у меня с полицией опыта больше, чем ты думаешь. Я не против узнать, как тут оформляют вызов в участок. Но может, она не захочет проверять, ведь личико я ей подпорчу хорошо.

Он выдохнул резко.

— Ты серьёзно только что пришла с угрозами на большой перемене в первый же день в новой школе?

— Я предупреждаю, — холодно сказала я. — Чтобы потом не было сюрпризов. Я играю честно, пока не начинают играть грязно.

Я развернулась и ушла.

Оставив их за столом с открытыми ртами.

И пусть теперь весь обед и следующие три урока по школе шёл шёпот и удивлённые взгляды — мне было всё равно.

Я не нуждалась в их одобрении. Мне не нужна была их дружба.

Я знала одно: они теперь не сунутся первыми.

И да, мне было немного одиноко.

Я скучала за друзьями, но...

Тут никто не был настоящим. Все вокруг — в каких-то масках. Улыбки, натянутые до ушей, и разговоры о вечеринках и брендах.

Мне хотелось обычного разговора. Хоть с кем-то, кто скажет, что тоже не в своей тарелке. Но таких тут не было.

Я не собиралась дожидаться Лео.

После шестого урока я просто свернула за угол, вытащила телефон, включила карту и пошла.

Сама.

Без компании.

Без его снисходительных взглядов, без напряжённого молчания в машине, где воздух будто застревал между нами, как зажатая пауза в песне.

Школа осталась позади. Люди толпились у парковки, кричали, смеялись, обнимались, как будто вся их жизнь — это лайфстайл-реклама.

А у меня был маршрут.

Я знала, где поворачивать. Запомнила всё: левый поворот у продуктового, потом прямая улица мимо кафешки с глупым названием «Bean Queen», потом направо — и ты уже почти дома.

Но я не пошла домой сразу.

Погода была тёплая, невыносимо для марта тёплая. Воздух пах пылью и цветами, солнце било в глаза, и я вспомнила, что совсем рядом — скейт-парк.

Мне вдруг резко захотелось туда.

Может, потому что там не надо ничего объяснять.

Ты просто приходишь, катаешься, падаешь, смеёшься, молчишь.

Мир без правил. Без маминых списков. Без школьной фальши.

Я прошла через дворик с граффити, свернула за кирпичную стену, и вот он — скейт-парк, почти пустой.

На рампе катались трое: двое были мне знакомы — Дэн и Лука.

Третий был…

Стивен.

Мой второй сводный брат.

Я замерла у забора, но Дэн заметил меня сразу.

— Амэли! — крикнул он, — Ты жива?

— Почти, — крикнула я в ответ. — Подумаю об этом, когда шрамы сойдут.

Они рассмеялись.

Я прошла внутрь, села на край борта, сбросив рюкзак. Было неожиданно приятно видеть их.

Настоящих, простых.

— Не знал, что ты катаешься, — сказал Стивен, подходя ближе. Он держал доску в одной руке, в другой — бутылку воды. — Далия не говорила.

— Далия много чего не говорит, — усмехнулась я.

Он улыбнулся. Честно. Без напряжения.

— Ну… если хочешь, я могу показать пару фишек. Или наоборот — ты мне. Дэн говорил, ты неплохо держишься.

— Пока не падаю лицом в асфальт — уже победа.

Он рассмеялся.

Мы разговорились.

О скейтах. О школе. О том, как здесь всё странно. Я сказала, что все вокруг какие-то ненастоящие. Он кивнул:

— Да. Тут все играют. Привыкай.

Дэн и Лука время от времени вставляли шуточки, спорили, кто сделает лучший олли.

А я просто… сидела. И чувствовала, что не одна.

Что впервые с приезда в этот блестящий город, где дома как из сериала, а отношения — как по сценарию, я вижу кого-то настоящего.

Стивен.

Тихий, чуть ироничный, не слишком болтливый. Но не закрытый.

Он не выносил мне мозг, не давил. Просто был рядом.

И этого хватало.

— Можешь приходить сюда, когда захочешь, — сказал он, уходя с доской обратно к рампе. — Тут как остров. Без мам, пап и правил.

Я кивнула.

Потому что он понял.

Потому что он почувствовал то же самое, что и я.

Когда я дошла до дома, было уже за десять вечера . Сумерки сели на улицы, как тёплое покрывало. В доме горел свет. Лео сидел у бассейна, уткнувшись в телефон.

Я прошла мимо него, не сказав ни слова.

И он тоже.

Но теперь это уже не имело значения.

Я знала: мне не обязательно быть одна.

Просто надо найти тех, кто видит тебя насквозь, даже если вы не связаны по крови.

Я толкнула входную дверь, и тишина в доме тут же сжалась, как пружина. Казалось, сама обстановка уже ждала моего появления. Свет горел в холле, пахло едой — или уже остывшими остатками. Я сняла кеды и закинула рюкзак к стене, устала, но не сломлена.

— О, ты всё-таки вернулась, — голос Лео прозвучал сзади, резко. Он стоял с прищуром, сжав челюсть, как будто вот-вот взорвётся. — Надеюсь, прогулка по городу стоила того, что мне пришлось выслушать концерт от Далии и Брендона.

Я не ответила. Просто развернулась, чтобы пойти дальше. Мне было всё равно, что он скажет. Пусть жалуется. Пусть злится. Пусть делает, что хочет.

Но он не успел выдать ни одной своей претензии. Потому что из кухни уже неслась гроза.

— АМЭЛИ?! — закричала мама.

Она влетела в коридор, волосы растрёпаны, взгляд сверкает. На ней было домашнее платье, но выражение лица — как у генерала на грани срыва.

— Ты с ума сошла?! Уже почти одиннадцать, а тебя нет дома! После школы — ни звонка, ни сообщения! Тебя нигде не было! Трубку не берёшь!

Я повернулась к ней медленно, глядя прямо в глаза. Лео замер у стены, видимо, чувствуя, что сейчас произойдёт нечто очень личное, в чём ему лучше не участвовать.

— А ты, — сказала я, спокойно, но холодно, — не старалась бы так.

— Что ты сказала? – она растерялась.

— Я сказала: не старайся. Мне всё равно, что ты там решила. Я буду делать то, что хочу.

Если тебе это не нравится — можешь поступить так же, как шесть лет назад.

Оставь меня бабушке.

И убирайся снова.

В её глазах что-то дрогнуло. Как будто я выстрелила.

Она сделала шаг вперёд, но не сказала ни слова. Просто смотрела. Губы дрожали.

Лео отступил вглубь коридора, не вмешиваясь.

Да и что бы он мог сказать?

— Пойми ты уже, ты меня не переделаешь. Я такая какая есть и менятся не буду. Тем более ради тебя!

Я прошла мимо неё, не оборачиваясь.

Потом все же повернулась, лучше всё и сразу.

— Далия, – она повернулась ко мне ожидая новой порции боли, это было видно по её глазами. — Ты просто женщина бросившая своего ребёнка, а я сирота имеющая только бабушку. И не ври хотя бы себе, этот фарс закончится как только тебе надоест всё это.

Я развернулась, не желая слышать что она скажет.

Шаг за шагом по лестнице вверх.

Один марш. Второй.

Когда я зашла в свою комнату, свет был мягким. Окно — приоткрытым.

Комната была чужой, новой. Но именно в этот момент она стала моей крепостью.

Местом, где можно забыть, что ты часть чужой семьи.

Где можно не объяснять, за что у тебя болит.

Я села на кровать.

Сняла форму. Одела её, как же глупо.

Уставилась на царапины на коленях. Щиплет. Но я почти не чувствовала.

Внутри — пусто.

Как будто всё выгорело.

Как будто я отдала слишком много — и сейчас просто не осталось чувств.

Просто пустота.

И тишина.

Я легла на спину, глядя в потолок, и даже не заплакала.

Амэли

Решаю я

Я проснулась рано, ещё до того, как дом начал подавать признаки жизни. Голова была тяжёлая, но не от сна — от пустоты. После вчерашнего вечера внутри что-то оборвалось, а потом провалилось в тишину. Крик мамы всё ещё звенели в ушах, но не вызывали ничего, кроме тупого равнодушия. Ни вины, ни злости. Просто — усталость. Глубокая, взрослая усталость, которую в шестнадцать вроде бы не должны чувствовать. Но я чувствовала.

Я поднялась с кровати и, стараясь не смотреть на себя в зеркало, быстро переоделась. Ни за что не надену эту дурацкую форму — короткая юбка, белая блузка, как у фарфоровой куклы из магазина. Я не кукла. Я человек. И я зла.

На мне были мои чёрные джинсы-скини, в которых я чувствовала себя защищённой, как в броне. Узкая чёрная майка, немного выгоревшая от времени, но удобная и настоящая. Я натянула наушники и включила старый плейлист, который ещё делала с Гошей — тем, кого в Москве называли сумасшедшим за то, что он умел слушать грохот улицы и музыку одновременно. Я стала такой же.

На кухню я не пошла. Завтрак — лишняя привилегия. Я не хотела сидеть с ними за одним столом, делать вид, что всё в порядке, что всё можно исправить. Меня раздражал даже запах этого дома — слишком чисто, слишком много пустого воздуха. Не было ни запаха бабушкиного сая, ни пыльных ковров, ни старых книг. Только отбеливатель, духи Далии и глухое эхо чужого.

Снизу донёсся какой-то шум — наверное, проснулся Брендон или Стивен. Я услышала шаги Лео, его тяжёлую походку, как будто он всегда куда-то опаздывает. Он бы завёз меня — по плану. Но к чёрту план. Я вышла через боковую дверь, прежде чем кто-то успел открыть рот.

Улица была ещё сонной. Воздух уже тёплый, хотя на часах было чуть после семи. Март здесь не как дома — весна не пробуждается, она сразу обрушивается жарой, как будто зима была просто случайностью. Я медленно шла по пустым дорожкам, слушая музыку, вглядываясь в чужие дома с одинаковыми садами. Всё выглядело как на открытке. Красиво. Мёртво.

Прохожие смотрели с осторожностью — девочка в чёрном с тяжёлым взглядом и рюкзаком за спиной здесь точно не вписывалась в ландшафт. И пусть. Я не собиралась вписываться. Я вообще не собиралась здесь оставаться.

В школе я оказалась одной из первых. Вахтёр у входа лишь посмотрел на меня, прищурился на мои джинсы, но ничего не сказал. Не стал. Я прошла мимо, не сняв наушники, поднявшись на второй этаж к своему шкафчику. Внутри было почти пусто. Учебники, пара листов, ручка. Я даже не помнила, зачем брала их вчера. Просто, чтобы казаться нормальной?

Села на край подоконника у окна. Солнце било в глаза, но я не двигалась. Люди начали подтягиваться. Группки, смех, звон каблуков, запахи духов и жвачки. Никто не замечал меня. Я была фоном, тенью — мне это понравилось.

Пока они все спали в своих красивых комнатах, я уже была здесь. Без разговоров. Без объяснений. Просто — я. Та, кто умеет уходить, не попрощавшись. Та, кому не нужны лишние слова. В тот момент я по-настоящему ощутила, что могу быть свободной. Несмотря ни на что.

Школьные коридоры начали заполняться так, будто включили кран и из него хлынула толпа. Сначала тонкая струйка — кто-то один в наушниках, потом двое болтающих, потом сразу пятеро, шестеро, десять. Шум, смех, фальшивые приветствия — всё, как всегда. Как будто у них в жизни всё прекрасно. Как будто никто не орёт на них по ночам, не бросает, не уходит, не меняет дома и материки.

Я смотрела на них с высоты лестницы, скрестив руки на груди. Сначала просто наблюдала. Потом начала замечать закономерности.

Школа, оказывается, была поделена. Как в каком-то старом американском сериале, где у каждого своя роль: спортсмен, королева бала, ботан, шутник. Они двигались уверенно, рассаживались по своим местам, их смех звучал одинаково, как если бы его срежиссировали.

Вот группа плюща — вечно в белом, выглаженные, с идеальными пртчёскамм и рюкзаками, на которых висели значки колледжей, в которые они мечтали попасть. Они громко говорили о будущих экзаменах и победах в олимпиадах, будто заранее репетировали монологи для приёмной комиссии. Их глаза не смотрели на тебя — они проходили сквозь тебя, как через прозрачное стекло.

Чуть поодаль — ботаники. Тихие, как мыши, всё время в телефонах, планшетах и учебниках. Иногда я ловила на себе их взгляды — настороженные, как у тех, кто всю жизнь боится быть предметом шутки. Некоторые из них казались умнее всех остальных, но как будто нарочно прятались в своей оболочке. Я их понимала. У каждого — своя броня.

Были и группы по интересам — танцоры, художники, тиктокеры, любители кофе и юные экологи. Все со своими аксессуарами и позами. Со своими границами. Никто не подходил к другим без причины.

Но одна группа зацепила меня по-настоящему.

Группа музыкантов. Я заметила их ещё вчера, но тогда я была слишком занята. Сегодня же, может потому что была злая, может потому что чувствовала себя особенно одинокой, я всматривалась в лица.

И они были живыми.

Они сидели на дальнем углу внутреннего дворика, где несколько лавок скрывались под тенями пальм. Кто-то бренчал на гитаре. Двое смеялись, как будто делились самым идиотским анекдотом на свете. У одного парня были длинные волосы. У девушки — зелёные ногти и кольца на каждом пальце. Кто-то стучал ручками по столу в такт. У них не было одинаковой одежды, одинаковых причесок или голосов. Они были хаотичные. И свободные. Настоящие.

Я неосознанно сделала пару шагов в их сторону, просто посмотреть ближе. Прислушаться. Хоть одним ухом.

Они говорили про какой-то концерт в парке, спорили о любимом барабанщике, кто-то смеялся над тем, как однажды забыли слова на сцене, и просто продолжили напевать «ла-ла-ла», а публика всё равно хлопала. Это было по-настоящему. Без позы. Без фильтра.

На секунду я представила: а что если подойти? Просто встать рядом, сказать что-то вроде: «Привет, я слышала, как ты играл. Круто звучит». Или: «Я тоже немного пою. Когда-то... в другой жизни».

Но в следующую же секунду я передумала.

Не потому что они не понравились. Нет. А потому что я знала — всё это может исчезнуть в один момент, стоит кому-то из них почувствовать угрозу. Люди боятся таланта, если он неуправляемый. Я видела это в Москве. И в школе. Если ты делаешь что-то хорошо, слишком хорошо — ты чужой.

А я не хотела быть снова чужой. Я уже достаточно чужая.

Поэтому я отвернулась. Медленно, как будто отрывала себя от идеи. Как будто обманывала себя самой. «Мне никто не нужен», — сказала я себе. — «Я справлюсь одна».

Я села у заднего входа в библиотеку, одела наушники и достала блокнот. Рисовала не думая. Линии, лица, эмоции. Это был мой способ говорить с миром, не открывая рта.

Так прошёл мой день. Среди людей, но не с ними. Среди разговоров, но в тишине.

Я не была одна. Но и не была частью.

Я была в промежутке.

Колокольчик последнего урока звякнул сухо, как затвор. Шум поднялся моментально — как будто кто-то резко открыл клетку со слишком долго сидевшими в ней. Все начали собираться, перекрикиваясь, напоминая себе и другим, кто с кем идёт, кто за кем заедет, кто в какую кофейню. Я надела наушники, как броню, и вышла с потоком, стараясь раствориться среди тел и рюкзаков.

На улице стояла такая же жара, как утром. Пальмы, будто уставшие, слегка покачивались на ветру. Я прищурилась, доставая из рюкзака очки, и уже собиралась свернуть за угол, как из-за колонны вышел мужчина в тёмно-синем пиджаке, с папкой под мышкой и в строгих очках — как будто сошёл с обложки журнала о частных школах.

— Мисс Огнева? — Он остановился передо мной, и голос у него был мягкий, но уверенный.

Я сняла один наушник, не останавливаясь полностью.

— Что?

— Я — мистер Ройс, заведующий дисциплиной. Хотел бы напомнить вам, что в соответствии с внутренним регламентом школы «Риджуэй» учащиеся обязаны носить школьную форму. Завтра, пожалуйста, приходите в ней.

Я молча посмотрела на него. Его голос был глубоким, бархатным, и звучал немного старше, чем выглядел — ему было не больше тридцати, но держался он, как будто ему пятьдесят. Всё в нём говорило: "я привык, чтобы меня слушались".

Сзади остановился Лео, с ключами от машины в руке. Он было открыл рот, чтобы, возможно, что-то сгладить или просто проскользнуть мимо, но я его опередила.

— Деньги за учёбу платятся исправно, — начала я спокойно, но твёрдо. — Я не голая. Откровенного ничего не ношу. Джинсы — тёмные, узкие, но не дырявые. Майка — закрытая, без надписей, без провокаций. Где именно вы видите нарушение?

Мистер Ройс слегка приподнял бровь, но не перебил. Взгляд его скользнул к Лео, потом обратно ко мне.

— Всё же, дресс-код...

— Я не против правил. — Я наклонила голову. — Но я против обязательств, которые не имеют смысла. Если вы, или кто-то ещё, будет пытаться заставить меня выглядеть как клон — я обещаю, ближайшие три месяца для школы «Риджуэй» будут очень весёлыми.

Я повернулась в полоборота, словно собиралась уйти, но обернулась через плечо и добавила:

— Кстати, вы знаете, за что меня выгнали из прошлой школы?

Мгновение — и тишина. Мистер Ройс смотрел на меня, чуть прищурившись. В его взгляде не было страха — только интерес. Он слегка откинулся назад, будто оценивая.

— Что-то мне подсказывает, вы расскажете, — сказал он спокойно.

— За то, что весь педагогический состав жаловался на мою «слишком влиятельную и независимую позицию», — ответила я. — Проблема в том, что я говорю то, что думаю. И думаю быстрее, чем многие взрослые.

На мгновение между нами повисло молчание. Лео стоял рядом, будто застрял в кадре, не зная — вмешиваться или нет.

Наконец, мистер Ройс с лёгкой улыбкой ответил:

— Поведение — сомнительное. Но, признаться, мне нравится. Хотя это не отменяет формы. Завтра — в пиджаке и юбке. Или…

— Или?

— Или я лично устрою экскурсию по внутреннему распорядку. Поверьте, он скучнее, чем вы думаете.

Мы оба чуть усмехнулись. Это была игра, и он понял, что я не пешка.

Я кивнула, будто соглашаясь, но на деле просто устала от разговора. Повернулась и пошла к дороге. Лео молча пошёл за мной.

— Ты... — начал он, но не закончил.

— Что?

— Ты только что выставила зауча. И при этом ему понравилось.

Я пожала плечами не желая отвечать.

— Знаешь, с тобой реально не соскучишься, — пробормотал он, и впервые за всё время в его голосе не было раздражения. Только легкое удивление. И, может, интерес.

Я посмотрела на него, улыбнулась краешком губ и добавила:

— Надеюсь, ты передашь это родителям. Или мне лично повторить шоу за ужином?

— Нет-нет. Думаю, они всё равно уже знают, — усмехнулся он и направился к машине.

Я все так же не хотела с ним ехать, и даже это мимолётное явление между нами ничего не меняет. Я вышла к дороге и направилась по маршруту что и вчера, а машина Лео поехала в другую сторону.

Дом встретил меня тишиной и холодом — не физическим, а тем, который просачивается в стены, когда в них слишком много обид и недоговорённостей. Открыв дверь, я быстро скинула кеды и поднялась на кухню, где в воздухе уже витал запах приготовленного ужина. Они жарили мясо. Снова. Здесь вообще ели только мясо, как будто без него у них начиналась депрессия.

Я молча прошла к холодильнику, открыла его, достала кусок сыра, салат, тостовый хлеб и соус.

— Ты не хочешь дождаться ужина? — голос Далии, ровный, спокойный, но с той ноткой напряжения, которая никогда не скрывается полностью.

— Не голодна, — бросила я, не оборачиваясь. Намазала соус, уложила салат, накрыла вторым ломтем.

— Я сегодня разговаривала с мистером Ройсом. Он сказал, что ты отказалась носить форму.

Я пожала плечами. Укусила бутерброд. Он был сухой, как и атмосфера в этом доме.

— Это мои проблемы, — сказала я, прожёвывая. — Не твои.

— Всё, что касается школы, касается и нас, — ответила она, уже строже. — Это не бабушкана квартира, Амэли. Здесь есть правила, и тебе придётся…

Я резко развернулась, бутерброд в руке, и посмотрела ей прямо в глаза.

— Не лезьте. Никто. Я не просила забирать меня. И, если честно, прекрасно обходилась бы без этого фарса. — Я сделала шаг к выходу из кухни. — Просто не трогай меня, я помню у тебя это хорошо получается.

Она осталась стоять. Её глаза на мгновение дрогнули — то ли от злости, то ли от боли, но я не пыталась разобраться. Мне было всё равно. Сейчас — точно.

Я прошла мимо гостиной, поднялась в комнату и вышла на террасу. Там было уже прохладнее — океанский ветер тянулся к дому, будто пытался остыть сам. Я села в одно из мягких плетёных кресел, поставила тарелку с бутербродом на подлокотник и достала телефон.

Контакты — Бабушка.

Гудки. Один. Второй. На третьем она ответила. Я сразу услышала её голос — родной, любимый, будто обнимающий изнутри.

— Амэли?

— Привет, бабуль. У тебя всё хорошо?

— Лучше теперь, когда слышу тебя. Ты в порядке, милая?

Я закрыла глаза на мгновение. Этот голос умел делать со мной то, чего никто другой не мог. Я чувствовала, как в груди что-то тает, как будто всё, что я накопила за день — агрессию, одиночество, сарказм — можно просто отложить в сторону, пока я с ней. Какая же глупая я была, так часто растраивала её.

— Да. Всё хорошо, — сказала я, выдыхая. — Просто соскучилась. Очень.

— Я тоже. Дом пуст без тебя. — Её голос дрогнул. — Я всё думаю, как ты там, одна, в чужом доме, с людьми, которых не знаешь…

— Не одна, — перебила я её мягко. — Просто… для меня это всё ново. Я справляюсь, правда. У меня даже появились знакомые. Есть скейт-площадка недалеко, и...

Я замолчала. Не хотелось врать, но и говорить всю правду — про ссоры, про кухню, про то, как я каждый день ловлю себя на мысли, что хочу домой — тоже не хотелось.

— Не переживай, — добавила я. — Я справлюсь. Как всегда.

— Я горжусь тобой, — прошептала она. — Но если вдруг… если тебе будет плохо, ты всегда можешь сказать. Я приеду. Или… мы что-нибудь придумаем.

— Я знаю. Спасибо, бабушка. — Моя рука легла на подлокотник, будто рядом была её ладонь. — Я люблю тебя. Очень.

— Я тебя тоже, родная. Звони, когда сможешь.

— Хорошо.

Мы попрощались, и я ещё долго сидела на террасе, слушая, как дом шумит внутри, как в гостинной включается телевизор, как на кухне стучит посуда. Но всё это было как будто не про меня. Я жила здесь, но не была частью этого.

Я достала блокнот, открыла пустую страницу и написала сверху:

Правила не работают, когда их диктуют те, кому ты не веришь.

И, может быть, завтра я снова надену джинсы. Или юбку. Не потому что заставили. А потому что я сама так решила.

Амэли

Тишина

Неделя прошла, будто её кто-то смыл, оставив вместо дней только тусклые следы на стекле памяти. Я не помню точно, что ела, с кем говорила, что надевала — кроме одного утра, которое началось слишком рано и закончилось слишком громко.

Это был следующий день после разговора с бабушкой. Я снова надела джинсы и чёрную майку. Те же самые, кажется. Я не была уверена — они все казались одинаковыми. Я пришла в школу раньше всех, как всегда. Охрана у входа только зевала, не сразу узнавая в девчонке с наушниками ученицу.

И там, в холле, меня ждал мистер Ройс — зауч. Как и обещал.

— Мисс Огнева, сегодня мы поговорим о правилах, — сказал он строго, сложив руки за спиной.

— Отлично, — ответила я и достала из кармана сложенный листок. — Пункт первый: форма, обозначенная в уставе школы, обязательна за исключением выходных мероприятий и творческих дней. Однако в разделе восемь под пунктом «г» говорится, что внешний вид может быть обсуждён индивидуально при условии, что он не нарушает морально-этических норм и не отвлекает других учеников.

Я читала быстро, спокойно, глядя ему прямо в глаза. Он смотрел на меня с лёгким прищуром, будто не верил в происходящее.

— Я провела ночь за этим уставом, мистер Ройс. Он ужасно написан, между прочим.

Он улыбнулся. Совсем немного.

— Заметно. Но, честно говоря, мне это нравится. Давно не было кого-то, кто воспринимал школу всерьёз. Или хотя бы боролся с ней с умом. — Он кивнул. — Ладно, мисс Огнева. Поживём — увидим.

С того дня он перестал цепляться ко мне. Я перестала злиться на него. И между нами образовалось что-то вроде негласного пакта: он — хранитель школы, я — нарушительница, которая знает, как обойти ловушки. Уважение. Ненадёжное, но настоящее.

А всё остальное… слилось в серую ленту.

Я больше не завтракала с семьёй. Не ужинала. Иногда Далия спрашивала, буду ли я есть, и я отвечала: «нет». Иногда не спрашивала. Я ела что-то на переменах — пачку чипсов, яблоко, случайный батончик из автомата. И то не всегда. Еда перестала быть нужной. Она не решала ничего. Не лечила.

Я ходила в школу пешком, через тот же район, те же улицы, тот же поворот возле скейт-площадки, где иногда катались Дэн, Лука и Стивен. Иногда я здоровалась, иногда просто проходила мимо.

Раз в пару дней я звонила бабушке. Говорила, что всё хорошо. Что привыкаю. Что школа интересная. Что познакомилась с ребятами. Что еда вкусная. Что всё потихоньку налаживается.

Все эти «что» были ложью.

Но бабушка не слышала лжи — она слышала голос. И этого ей было достаточно.

А потом наступала ночь.

Я лежала в кровати, глаза были открыты, но потолка я не видела. Я словно находилась под водой — всё казалось отдалённым, глухим, будто между мной и реальностью стояла толстая стеклянная стена.

Я не могла понять, что именно со мной происходит. Но чувствовала: это не просто усталость. Не просто подростковый бунт. Это было глубже. Сильнее. Темнее.

Что-то внутри меня начало умирать. Медленно. Без истерик. Без слёз. Просто… угасало.

Я перестала чувствовать злость. Даже на Лео. Даже на Далию. Даже на маму.

Просто пусто.

Я лежала, слушая, как тикают часы на телефоне.

Три часа ночи.

Я не сплю. Снова. Пятый день подряд.

В голове крутились обрывки мыслей.

"Ты здесь не навсегда."

"Просто продержись."

"Бабушка верит в тебя."

"Это временно."

"Это не депрессия. Просто настроение."

Но всё внутри кричало: "Это депрессия, глупая. Ты не живёшь — ты выживаешь."

Я сжала ладони в кулаки под одеялом и глубоко вдохнула.

Завтра снова школа. Снова глаза мистера Ройса, взгляд Лео, молчание за столом, и моё лицо в зеркале, которое я перестала узнавать.

Снова враньё бабушке.

Снова одиночество.

Я лежала и думала:

А если вот так — каждый день? Если так будет всегда?

И ответа не находила.

Утро было как все. Серое, уставшее, одинаковое. Я снова вышла из дома первой, не позавтракав, натянув тёмные джинсы и чёрную толстовку с капюшоном.

Солнце скрывалось за облаками, а воздух пах сыростью. В ушах играла тяжёлая музыка, басы били в виски как пульс.

Обычный день.

И школа встретила меня обычной глянцевой суетой. Группки, позёры, разговоры про выходные, сплетни. Я плыла сквозь толпу как тень. Не здороваясь, не вглядываясь. Просто... существуя.

Физкультура была в зале. Мы бегали по кругу, прыгали, притворялись, что нам весело. Я делала всё по минимуму — лишь бы отстали. Потом спряталась в душевой, смыла пот, умылась, поправила волосы.

Я оставалась в раздевалке дольше остальных. Хотелось тишины. Даже если это — кафель, капли воды и запах дешёвого геля для душа.

И именно в этой тишине я услышала крик. Не громкий — скорее сдавленный. За ним — напряжённые голоса, шепот на повышенных тонах, и щёлкнула дверь.

Я застыла.

Через приоткрытую дверь я увидела, как Кэти — та самая Барби из жизни Лео — и её свита прижали к шкафчикам девушку. Я сразу узнала её: Джейн. Та самая рыжая, с густыми кудрями и цепким взглядом, которая играла на гитаре в музыкальной группе. Живая. Реальная. Единственная, кто хоть как-то выделялся в этом кукольном царстве.

Кэти шагнула ближе и в голосе её прозвучал яд:

— Думаешь, ты особенная, да? Со своей дешёвой гитарой и подружками, что носят свитшоты из секонда. Томас просто вежливый, он не может быть с такой как ты.

— Ты даже не знаешь меня, — сказала Джейн.

И в этот момент Нетали, одна из свиты, сжала кулак и резко ударила её по щеке. Джейн пошатнулась, но не упала.

Всё сжалось внутри меня.

Я медленно вытерла руки полотенцем, вышла из душевой, и громко захлопнула дверь за собой. Три головы обернулись на звук.

— О, гляньте, кто тут, — Кэти усмехнулась. — Сестрица-бунтарка. И что, тоже пришла повыёживаться?

Я подошла ближе.

— Я вообще-то пришла за телефоном, но глядя на вас троих, кажется, мне стоит задержаться.

— Это не твоё дело, Огнева.

— Ошибаешься, кукла. Теперь — моё. — Я взглянула на Джейн. — Всё норм?

Та кивнула, едва слышно. В глазах — смесь боли и смущения.

— Вот и отлично, — произнесла я. — А теперь вы трое убирайтесь, пока я добрая.

Нетали снова шагнула вперёд.

— Ты вообще кто такая? Думаешь, крутая, да?

Она замахнулась — и этого хватило.

Я шагнула в сторону, перехватила её запястье, вывернула и толкнула в сторону ближайшей скамейки. Та упала, врезавшись спиной в дерево шкафчика и вскрикнула. Кэти и третья девчонка кинулись на меня одновременно.

Кэти схватила меня за волосы, но я резко развернулась, ударила её плечом в живот, и локтем в висок — она потеряла равновесие. Третья уже была рядом — успела схватить меня за кофту, но я оттолкнула её в боковую стенку, она врезалась спиной и застонала.

Кэти заорала и попыталась встать, но я взяла скамейку ногой, опрокинула её на пол, встала между Джейн и ними.

— Последнее предупреждение.

— Ты психованная! — прошипела Кэти, держась за лицо.

— Возможно, — я склонила голову. — Но психованная, которая не любит, когда трое на одну. И уж точно не терпит трусость.

Несколько секунд — и они, шипя, матерясь, хватая подруг, начали пятиться к выходу.

— Ты пожалеешь об этом! — бросила Нетали, с разбитой губой.

— В очередь встань, — буркнула я. — Там уже очередь.

Дверь захлопнулась, и я осталась с Джейн, которая всё это время молчала. Она дышала часто, руки дрожали.

— Эй, — я подошла ближе. — Ты в порядке?

— Я… да, — она слабо улыбнулась. — Спасибо, я растерялась. До последнего не верила что они решатся.

— Не за что. Мне всё равно делать было нечего.

— Ты крутая.

Я скривилась.

— Или просто злая.

Она рассмеялась. Тихо, но с настоящим теплом.

— Слушай… если захочешь, приходи на репу. Мы после школы в старом кабинете музыки. Просто… приходи.

Я кивнула. Не сказала «да», не сказала «нет». Просто кивнула.

Я только успела подобрать свою куртку с лавки, когда дверь раздевалки распахнулась резко, с грохотом.

В помещение ввалились Лео, за ним — Томас, Сэм, Мэт, Лиам и ещё трое или четверо незнакомых парней. Сплошной поток громких голосов и шагов, от которых гудел кафель. А между ними — Кэти, Нетали и третья из их стаи. Та самая троица, которую я только что выбросила из этой же раздевалки как мусор после драки.

Кэти прижималась к Лео, театрально всхлипывая. Нетали держалась за щёку, а третья демонстративно хромала.

Я молча посмотрела на них, бросив полотенце в сумку, и лениво спросила:

— Эм... вы не ошиблись дверью? Это женская раздевалка. Если вы не начали переходный период, вам направо, парни.

— Если у тебя с головой проблемы, — резко бросил Лео, — тебе не сюда. А к психиатру.

Он прошёл чуть вперёд, встал, скрестив руки.

— И руки распускать не надо. Ты тут не в подворотне.

Мир внутри меня снова натянулся до предела. Его голос звучал с нотками презрения, как будто я была каким-то… мусором на ботинке. Слова срывались с него легко, будто ему всё позволено. И его взгляд — холодный, даже скучающий — будто бы вся эта сцена ниже его уровня.

Я подошла ближе. Обвела взглядом всю стаю. Этих "королей района". Друзей детства. Тех, кто считал, что знает всё.

И сказала тихо. Ровным голосом. Без крика, без эмоций — от чего всё только сильнее звенело:

— Держите своих собачонок на поводке. Или в следующий раз я себя сдерживать не буду.

Моя тень легла на стену, как будто становилась больше, чем я сама.

— А если вам это кажется смешным — могу прямо сейчас показать, насколько я серьёзно это говорю.

Томас слегка поморщился, отвёл взгляд. Мэт свистнул сквозь зубы, Лиам толкнул плечом Сэма, мол, "ну ни хрена себе". Кэти резко хотела что-то выкрикнуть, но я повернулась к Томасу — только к нему, и всё вокруг исчезло. Остались только мы двое.

Я подошла ближе. Так близко, что между нами не оставалось ни воздуха, ни сомнений. Мои мокрые волосы липли к шее, падали на лицо, но мне было всё равно. Мои глаза искали в нём ответ, которого он не дал сам.

Я наклонилась ближе, прошептала ему на ухо, но достаточно громко, чтобы услышали те, кто стояли рядом:

— Если тебе нравится Джейн, займись её защитой.

Пауза. Он затаил дыхание.

— А если нет — убедись, что к ней больше никто не приблизится.

Я отступила на полшага, и добавила с ледяной чёткостью:

— Потому что если ещё хоть одна из ваших псевдо-королев тронет её, я не только им по голове настучу.

Я наклонилась ближе.

— Но и тебе.

Секунда.

— Потому что любой парень всегда защитит девушку.

Снова взгляд в глаза.

— А влюблённый — тем более.

Я выпрямилась, повернулась, и не оборачиваясь, вышла из раздевалки, оставляя за собой тишину, в которой даже друзья Лео молчали.

Впервые за долгое время тишина говорила громче, чем слова.

Я шла домой как во сне. Удар по корпусу, по щеке, хруст костяшек. Внутри всё ещё вибрировало от драки, как будто в теле разливался поздний гул — не от боли, а от неудержимой злости, которую наконец-то удалось вырвать наружу.

Впервые за долгую неделю я чувствовала что-то. Не серость, не пустоту, не апатию. А — злость. Гнев. Жар.

Это было живое чувство. Острое. Колющее. И мне оно… понравилось.

На следующий день в школе я сидела прямо на траве, во внутреннем дворике, прислонившись спиной к стене. На коленях лежал телефон — я листала карты, гугл-карты, сайты, искала боксерский зал поблизости. Идею подкинуло само тело — оно будто просило: "Дай мне движение. Бей. Пытайся выбраться."

Плевать, что по графику должна быть биология. Сейчас это было важнее, чем генетика, биохимия, клеточная и молекулярная структура.

Я сняла наушники, когда услышала приближающиеся шаги.

— Ну и где наша воительница? — прозвучал знакомый голос. Весёлый. Живой.

Я подняла взгляд. Передо мной стояла Джейн. А за её спиной — остальные из музыкальной группы.

Рыжий с гитарой — Марко, темнокожий с дредами — Трей, голубоволосая Эм, и невысокая девчонка с барабанными палочками в заднем кармане — Ника.

— Чего вы хотите? — спросила я, но голос прозвучал не колко, а… осторожно.

— Дружить, — без лишних колебаний сказала Джейн и села рядом, сложив ноги по-турецки.

Остальные присели следом.

— Я слышала, что ты сделала, — сказала Ника.

Я молчала.

— Они пытались меня унизить. Избить. Из-за Томаса. Ну, не совсем из-за него… — она чуть пожала плечами. — Мы с ним никогда не встречались, если тебе интересно.

— Не особо, — буркнула я.

— Ну, всё равно скажу, — усмехнулась она. — Просто, чтобы не было недопонимания. Он иногда с нами играет на басу. Мы друзья. Но, кажется, кто-то из девушек Кэт был влюблён в него. И вот, драма.

Я кивнула.

— После того, как ты ушла… — Джейн сделала паузу, — …в раздевалке был настоящий взрыв.

— Что за взрыв? — спросила я.

— Парни были в шоке. Особенно Сэм и Мэт. Никто не ожидал от тебя… ну, такого. И от Кэт — такого. Они отказывается соврали им, сказали сто ты напала первая. Но потом Лео начал на неё наезжать. Прямо при всех. И она призналась, сваливая всю вину на Нетали.

— Серьёзно? — я приподняла бровь.

— Ага. Он её бросил, Амэли. Сказал, что она опозорила и его, и всех.

Джейн усмехнулась.

— И теперь Кэт тебя ненавидит. Говорят, хочет отомстить.

Я пожала плечами.

— Пусть попробует. У неё уже был шанс.

Повисла пауза. Но тишина была… другая. Не такая, как вечерами дома. Не вязкая. Это была тишина, в которой не нужно ничего доказывать.

— Ты правда хочешь бить людей профессионально? — спросила Ника, дёргая меня за рукав, намекая на страницу боксерского зала открытого у меня в телефоне.

— Я хочу снова чувствовать, — сказала я честно, не хочу врать. Да и зачем, если не понравилось то это не конец света.

Джейн кивнула, будто понимает меня.

— Тогда начнём с малого. Присоединяйся к нам. Мы репетируем каждый вечер в гараже Марко. Без давления. Просто... шум и музыка.

Я впервые за долгое время улыбнулась.

— Хорошо.

Лео

Под давлением

Иногда мне казалось, что жизнь упрямо любит одну палитру — серую.

Никаких катастроф, но и ничего яркого. Как дождь без грома.

Мои родители были вместе столько, сколько я себя помню, и всё это время — несчастливы.

Ссоры за закрытыми дверями. Тихие вечера с громкими взглядами. Усталость. Отчуждение.

Когда они развелись, я не удивился. Словно просто подтвердилось то, что я знал: всё давно трещало по швам.

Но это не облегчило. Было… пусто.

Я не злился. Я просто стал другим. Затих.

С тех пор я научился не ожидать от людей слишком много. Даже от семьи.

Через полгода после развода отец женился снова.

Быстро, да. Но я понимал — он искал покой, нормальность. Далия была спокойной, рассудительной, не повышала голос, не устраивала сцены. Она была... удобной.

Я научился быть с ней вежливым. Я даже почти начал привыкать.

Жизнь входила в ритм.

Два сезона в роли квотербека — чисто, стабильно, без проигрышей. Учёба шла ровно.

Дом — тише воды, ниже травы.

И я почти поверил, что так будет дальше.

Почти.

Пока однажды отец не зашёл в мою комнату, уселся на край кровати и сказал:

— У Далии есть дочь. Она переезжает к нам.

И вот тут всё, что казалось спокойным, надёжным, устроенным, дало трещину.

Я даже не сразу понял, что он имеет в виду.

— Дочь? — переспросил я. — Ты хочешь сказать, у неё есть взрослая дочь, и она просто... появится у нас в доме?

— Амэли, — сказал он. — Она жила с бабушкой. Теперь будет жить с нами.

Он говорил это спокойно, по-отцовски, как будто сообщал мне о новой посудомоечной машине.

— Супер, — только и сказал я. И закрылся в ванной на час.

Появление Амэли в моей жизни не сулило ничего хорошего. Я знал это с первой минуты.

Далия не любила о ней говорить.

Она уходила в тень, когда речь заходила о дочери.

А отец… ну, он и не спрашивал. Он умел не задавать лишних вопросов, особенно если знал, что ответы будут неудобными.

Я знал — это будет проблемой.

Слишком много лет в этом доме шли разговоры шёпотом.

Слишком долго я учился жить тихо.

А теперь кто-то, кого я никогда не знал, кого никто не упоминал, — просто въезжает в мою зону комфорта, и я должен принять это?

Нет.

Я ещё не знал, какой будет Амэли, но уже ненавидел сам факт её присутствия.

Потому что я только научился жить в мире.

И не хотел снова возвращаться в хаос.

А то что он будет я знал точно, ведь уже сейчас дома был хаос. Далия не понимала за что хвататься и что делать. Я её никогда такой не видел.

Дни пролетели быстро и в день прилёта Амэли Далия нервничала, отец тоже.

Я не понимал их, поэтому целый день провёл с друзьями, они меня понимали.

Я зашёл на кухню позже всех опоздав на минут двадцать.

После тренировки мы с парнями немного задержались — ничего особенного, просто перекинулись мячом дольше обычного. Я специально не торопился. Далия устроила «приветственный ужин» в честь приезда своей дочери, и мне не особо горело туда попадать вовремя.

Но когда я пересёк порог — замер.

Она сидела за столом. Худая, как будто вырезанная из бумаги. Светлые волосы, слегка мокрые, будто только что из душа. Прямая спина. Чужая.

В этой комнате, в моём доме, на моём месте — чужая.

— Это и есть Амэли? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

— Да, это она, — спокойно ответила Далия. — Твоя сводная сестра.

Я хмыкнул. Без улыбки. Без слов. Сел напротив, достал телефон и положил перед собой. Специально. Демонстративно.

— Ты опоздал, — сказал отец, — Брендон, сухо, как обычно.

— Бывает, — отрезал я и взял кусок хлеба.

Она не смотрела на меня. Не хлопала глазами. Не ерзала.

Наоборот — будто отгородилась.

Холодная. Ровная. Сдержанная.

И эта ровность… раздражала.

Я почувствовал, как между нами натянулась нитка.

Не интереса. Не симпатии.

А чего-то... острого. Глухого.

Я не знал, что сказать. И потому ляпнул:

— Надеюсь, ты не ешь людей?

И криво улыбнулся. Даже не смешно, но мне почему-то стало легче.

Она посмотрела прямо в глаза.

Кивнула. Без улыбки.

Я вздрогнул.

Словно в этом простом движении было больше угрозы, чем в любом выкрике.

— Лео… — Далия метнулась глазами, — давай без этого.

— Что? — пожал плечами я. — Я просто шучу.

Но ужин закончился в гробовой тишине.

И вот странное дело.

Она вела себя будто меня не существует. Ни взгляда, ни вопроса. Даже не поздоровалась.

И, как ни смешно, это задело.

Меня не игнорировали.

Меня замечали, слушали, спорили, поддакивали. Я привык к вниманию.

Но Амэли словно прошла мимо, не заметив. Не посчитав нужным.

И, как идиот, я начал её провоцировать.

Не специально. Сначала. А потом… потом стало весело.

Её короткие ответы, надменные взгляды, острые фразы — это всё как щёлчки по нервам, мелкие спарринги, в которых не было победителей, но был азарт.

Она злилась — и это оживляло.

Вызывать у неё эмоции стало чем-то вроде хобби.

Я понимал, что веду себя как ребёнок. Сознательно.

Но черт возьми… Она была единственным реальным раздражителем в этом уютном, гладком, мёртвом доме.

Когда всё вокруг шло ровно, без всплесков, ты не живёшь — ты тлеешь.

А она — нет. Она была вспышкой. Искрой.

И да, я не хотел думать, почему она действовала на меня так. Пока.

Пока всё шло ровно — я просто плыл по течению.

И мне этого казалось достаточно.

Я не специально подслушивал.

И тем более не хотел быть свидетелем их ссор.

Просто в доме слишком тонкие стены и они не выжидали момента остаться наедине.

Ссор между Далией и Амэли было немало, и большинство из них случались на кухне — в самом центре дома. Оттуда звук расходился по коридорам, будто гремели не слова, а грохот посуды.

И я слышал всё.

Голоса. Обрывки фраз.

— …меня можно перевоспитать?…

— …не проси притворяться…

— …можешь не отвечать, вопрос был риторическим..

Их ссоры были регулярными, но в одну из ссор я стал невольно свидетелем.

Впервые раз слышал крик Далии на весь дом.

И тогда — резкий, ледяной голос Амэли:

— Если тебе это не нравится — можешь поступить так же как шесть лет назад. Оставь меня бабушке. И убирайся .... снова.

Мои пальцы сжались.

От этих слов, прямых, острых, мне стало жутко.

Не потому что это звучало жёстко.

А потому что я понял — я бы сказал то же самое, будь я на её месте.

Её голос не дрожал.

Она говорила так, будто каждый слог — это плита, которая падает на пол и оставляет трещины.

Без сомнений. Без угрызений. Холодно и точно.

Как будто ей не больно.

Но больше всего меня удивляло не это.

А то, как она разговаривала с заучем.

Как будто ей не шестнадцать.

Как будто она не новенькая, а хозяйка школы.

Будто уже прошла через всё и теперь просто ставит всех на место.

Когда она выдала:

— Если меня будут заставлять носить то, что я не хочу, я устрою здесь ад на ближайшие три месяца...

И зауч улыбнулся вместо того, чтобы грозить выговором, — я понял, что у неё на это есть талант.

Страшный, но… восхитительный.

Я стал ловить себя на мысли, что знаю её дольше, чем реально знал.

Не, по фактам — я почти ничего о ней не знал.

Но по этим резким вспышкам, по её голосу, по взгляду, который смотрит не мимо, а сквозь, — казалось, что мы с ней похожи.

Слишком похожи.

Одинаково держим дистанцию.

Одинаково не пускаем никого внутрь.

Одинаково выстраиваем вокруг себя стены, высокие, колючие, неприступные.

Я не знал, откуда у неё столько ярости. Но я знал, как это чувствуется.

Я никогда не был «золотым мальчиком», каким все хотели меня видеть.

Мои победы на поле — это единственное, что приносило мне ощущение нужности. Всё остальное… дым.

Она была такой же.

Не влюблённой, не наивной, не нуждающейся.

А живой. Беспокойной. Злой. Раненой.

Иногда мне казалось, что она живёт громче, чем все мы вместе взятые.

И я не знал — ненавижу ли я её за это, или завидую.

После той ссоры всё изменилось.

Слова Амэли остались эхом в доме. Как будто она не просто бросила их в лицо Далии, а прибила к стенам, и теперь те не давали нам дышать.

С того дня она больше не ела с нами.

Не появлялась на кухне утром.

Не садилась за ужин вечером.

Просто исчезла — жила, как привидение, за стеной в соседней комнате.

Я пытался не обращать внимания. Типа «меня не волнует». Типа «пусть делает, что хочет».

Но однажды…

Я шёл в свою комнату и вдруг услышал её смех.

Тихий, искренний, настоящий.

Почти... счастливый.

Я застыл в коридоре. Не потому, что подслушивал.

Просто… это был глюк.

Амэли не смеялась.

Она была острым лезвием, холодным взглядом и саркастичной репликой.

Но не смехом.

Я осторожно подошёл ближе. Дверь на её террасу была приоткрыта. Я слышал голос и видел её— она говорила с бабушкой.

— Да, всё нормально. Даже хорошо, наверное. Привыкаю. Школа классная. Да, завела друзей.

Не волнуйся, бабушка, правда... Всё отлично. Я скучаю...очень.

После этого наступила тишина.

Никаких слов.

Никаких шагов.

Только долгое молчание, и я видел, как она сидит там — одна, в темноте, на краю стула.

Смотрит в небо, и не дышит.

В ту неделю она будто пропала.

Нет, физически она была здесь.

Ходила в школу. Закрывала за собой дверь.

Иногда мелькала в зеркале прихожей.

Но по-настоящему её не было.

Она не кричала.

Не злилась.

Не смеялась.

И — не ела.

Я замечал, как в мусорке рядом с её дверью скапливаются невскрытые батончики, яблоки с потемневшими боками, и чашки с едва тронутым чаем.

Она стала прозрачной.

Тенью от человека, которого я ненавидел, дразнил… и которого вдруг начал жалеть.

Это было странно.

Раньше я чувствовал к ней злость, симпатию.

А теперь — пустоту.

Амэли превратилась в тишину.

Такую, от которой становится жутко.

Иногда мне казалось, что если бы не телефон, бабушка бы узнала, что её внучка умирает внутри.

И я — сижу за стеной, слушаю всё это.

И думаю что мне сделать.

Но случай сам подвернулся, но я не знал что всё станет только хуже.

Когда я ввалился в раздевалку вместе с остальными, всё внутри уже кипело.

Я не знал от чего бесился – от страха за Амэли или от того что боялся что всё сказаное может быть правдой.

Кэти всхлипывала, прижималась ко мне, будто жертва. Нетали театрально держалась за щёку, а третья девчонка — не помню, как её зовут — прихрамывала, будто после войны. Они несли на себе образы пострадавших, но я знал их слишком хорошо, чтобы верить на сто процентов.

Но Амэли стояла спокойно.

Влажные волосы прилипали к её шее, плечам. Она бросила полотенце в сумку и даже не подняла бровей, когда мы вошли.

— Эм... вы не ошиблись дверью? Это женская раздевалка.

Её голос был ленивым, как будто всё это — клоунский цирк, в который ей даже лень смотреть.

— Если у тебя с головой проблемы, тебе не сюда, — вырвалось у меня. — А к психиатру.

Я уже ненавидел себя за эти слова в ту же секунду.

Но признавать это — значит проиграть. А я не был готов. И я всё же надеялся снова вывести её на эмоции.

Она подошла ближе.

Гораздо ближе, чем стоило.

И сказала тихо, почти спокойно:

— Держите своих собачонок на поводке. Или в следующий раз я себя сдерживать не буду.

В этот момент я не знал, чего хочу больше — уйти, или... просто схватить за руку и утащить её отсюда подальше, пока всё не взорвалось.

Но было поздно.

Она уже повернулась к Томасу.

Смотрела на него, как будто никого больше в комнате не существовало.

И я почувствовал... укол. Странный, острый, ненужный.

Ревность?

Скорее ярость.

Она принадлежит Далии. Нам. Этому дому.

Она не должна быть здесь, в центре их внимания. В центре его внимания.

Я стоял и смотрел, как она приближается к Томасу.

Так близко, что между ними не было воздуха.

Слова, которые она сказала ему, были как лезвие — не по громкости, а по точности.

Она знала, куда бить.

— Потому что любой парень всегда защитит девушку. А влюблённый — тем более.

Мои пальцы сжались в кулак.

Почему мне так хреново от этого?

Я хотел закричать: «Ты вообще понимаешь, что делаешь?!»

Сорвать эту её маску ледяной уверенности.

Растоптать её слова, как будто они не важны.

Но проблема была в том, что они были важны.

Она сказала их не мне.

Но я их услышал.

И они остались — под кожей, как осколки.

Позже, когда всё это закончилось, и Кэти попыталась оправдаться, я не выдержал.

Мне было стыдно.

Я знал, на что она способна.

Я знал, на что способна Нетали.

И теперь я знал, на что способна Амэли.

И впервые за долгое время...

Я посмотрел на неё не как на проблему.

А как на опасность, от которой невозможно отвести взгляд.

…И я не ожидал, что всё это приведёт к тому, что я однажды увижу её в боксёрском зале.

Моём. Единственном месте, где было тихо в голове. Где всё делилось на «удар» и «выдох». Где можно было быть не Лео из команды, не сын мэра, не брат, а просто парень с грушей перед собой.

Но она — она — влетела и туда.

С мокрыми волосами, с усталым, злым взглядом, в чужих перчатках.

И почти каждый в зале ехал по ней глазами, будто это было шоу, а не тренировка.

А я... я стоял в углу и молчал, сжав зубы.

Потому что знал — она не пришла туда играть.

Она пришла выжить.

И если до этого зал был моим убежищем — теперь это было поле боя.

Где она превратила мой уголок спокойствия в ад.

Ад, в котором я хотел остаться.

Только чтобы снова видеть, как она бьётся. И не сдается.