Мемуары ведьмы

Глава 1. Сон.

Поговаривают, что ведьмы часто чуют грозу задолго до того, как небо нахмурится.

Не нужно быть ведьмой, чтобы почувствовать ее задолго до приближения: кожей, нутром, каждой клеточкой своего существа. Свинцовые тучи, словно тяжелые занавеси, затягивали небосвод, воздух наполнялся металлическим привкусом озона, а где-то вдали, за зубчатой линией леса, глухо ворчал гром, как пробуждающийся зверь. Первые тяжелые капли, предвестники ливня, начали падать на сухую землю, поднимая крошечные фонтанчики пыли.

Мой взгляд зацепился за маленькую, изящную фигурку. Босая, она бегала по высокому, волнующемуся под порывами ветра лугу, ловя языком редкие, прохладные капли дождя, будто драгоценный дары с небес. Волосы, выбивавшиеся из тугих, стягивающих виски косичек, липли к влажным щекам, а легкое ситцевое платье, ставшее почти прозрачным от влаги, облепляло ее колени.

— Агнесс! — Резкий окрик пожилой женщины, напоминающий удар грома, прорезал воздух, заставив девочку вздрогнуть и остановиться. — Сколько раз тебе говорить — не уходи далеко от дома!

Ее голос, вспорол молнией воздух. Хрупкая фигурка замерла и обернулась. На крыльце, темным силуэтом на фоне свинцового неба, стояла женщина. Взгляд ее серый глаз был ледяным и пронзительным, а глубокие морщины, высеченные искусный резцом, превращали ее лицо в глиняную маску.

— Но, бабуль, я люблю дождь… — пролепетала девочка, но слова замерли на губах под тяжелым взглядом женщины.

— Никаких «но». Идет буря.

В доме пахло мокрой землей и горьким чабрецом. Знакомые запахи, обычно наполнявшие меня ощущением покоя и уюта, в давящей атмосфере сейчас казались зловещими, чужими. Дождь хлестал по стеклам, как разъяренный зверь, с силой пытающийся ворваться внутрь.

— Бабуль, — прозвучал детский голос — а почему ты всегда говоришь, что ведьмы чувствуют грозу? Мы что, правда… ведьмы?

Бабушка, помешивая что-то в котелке, издала хриплый смешок.

— Вздор. Просто сказка.

Но, увидев, как тень разочарования промелькнула на невинном лице девочке, она подошла, села рядом и, взяв маленькие дрожащие ладони в свои, крепко сжала их.

— Хочешь, расскажу тебе один секрет? — Ее низкий и хриплый голос был подобен шепоту.

— Конечно, хочу! — В глазах малышки светилось неподдельное любопытство. Девочка как будто ждала привычной теплой, ласковой улыбки… Но лицо бабушки начало плыть, искажаться, словно воск на огне. Черты расплывались, теряя знакомые очертания, превращаясь в гротескную, пугающую личину.

— Бабуль? Бабушка Дема? Что с твоим лицом? — Голос девочки звучал глухо, превратившись в хриплый шепот.

От ужаса она отшатнулась, опрокидывая стул, он упал с оглушительным грохотом. В тот же миг комнату озарила вспышка молнии, и пространство разорвал пронзительный, полный боли крик.

***

Я резко распахнула глаза, пытаясь окончательно проснуться от этого жуткого сна. Дождь яростно барабанил по окну, будто пытался ворваться внутрь. Всего лишь сон… Но липкий ужас, нависающий липкой паутиной, опутал меня, не давая дышать. Сердце бешено колотилось, а в ушах все еще стоял тот крик — крик, полный боли и… отчаяния. Беспокойство, холодное и тягучее, не отпускало меня до самого рассвета. И с первыми лучами солнца пришло четкое осознание: люди из сна мне совершенно незнакомы.

Жизнь — непредсказуемая штука. В один момент швырнет тебя лицом в грязь, а в следующий — осыплет несметными богатствами, даже не поморщившись. Загадка лишь в том, на чьей стороне окажешься ты. Мне вот не повезло. Удачу за хвост я не поймала, росла практически сиротой в доме на отшибе, под присмотром странной… даже не бабки, а женщины, чей возраст неумолимо катился к старости. Холодной, не терпящей ни слез, ни слабости. Нашими отношениями сложно было назвать даже нейтральными — скорее, с ее стороны сквозил постоянный, едва уловимый снобизм. Именно поэтому в своих мыслях я окрестила ее Старухой.

Родства между нами не было. Осознала я это лет в восемь, хотя деревенские шепотки о том, что детей у нее отродясь не бывало, витали в воздухе и раньше. Просто тогда я была слишком мала, чтобы замечать очевидное. Матерью она, конечно, была никудышной. Хотелось бы, ради красного словца, заявить, что мир, не познавший ее материнской любви, потерял нечто бесценное, но увы в деревне ее — даже добрым словом никто не поминал. Зато надзирательницей была безупречной — тяжелый нрав, железная воля и холодная, отстраненная красота. Истинная старшина в юбке. Даже в преклонных летах сохраняла остатки былой красоты. Не той кричащей, мимолётной, что увядает, подобно срезанному цветку, а той, что с годами становится лишь величественнее и прекраснее. Я часто представляла ее в молодости: ослепительная красавица, от которой у мужчин дух захватывало. Взгляд зеленых глаз — острый, пронзительный, а голос, пусть и с хрипотцой, обволакивал, похлеще игольчатой змеи, сжимающиеся свои разноцветные кольца, на шее бедной мыши.

Природа, видно, решила поиздеваться, наградив меня… своеобразной индивидуальностью. Да, индивидуальностью — не отнять, но такой, что в общепринятые рамки никак не вписывалась. Два огромных янтарных глаза, вечно удивленно распахнутые, хромота на одну ногу, а седина… Седина в тринадцать — насмешка мироздания, шепчущая о вселенском хаосе, где мне отведена роль даже не песчинки. К семнадцати я стала полностью седой. Старуха, душа которой, казалось, давно пропиталась запахом медных монет, пришлось раскошелиться на краску из сумаха. «Что не сделаешь, чтоб товар не залежался», — ворчала она, марая мои волосы едкой жидкостью. Но увы, даже эта уловка не помогла — на меня, словно на бракованную куклу, покупателей не нашлось. На рынке невест я была чем-то вроде пугала, выставленного на всеобщее посмешище. Впрочем, меня это волновало не больше, чем вчерашний снег. В такой ситуации лишь бы выжить, а не замуж выходить. У нас в деревне все просто: девица красивая да работящая — счастливица. А я красотой не блистала, да еще и с хромотой, из-за которой любая работа становилась каторгой.

Работа… Точно! Петушиный крик вспорол утреннюю тишину, вырвав меня из задумчивости. Ведро с дождевой водой, которое героически спасало прогнившие половицы в моей крохотной комнатушке с вечно протекающей крышей, выскользнуло из онемевших пальцев и с глухим, виноватым стуком брякнулось оземь. Первый крик — час ночи, второй — два… Бес мне в ребро! Пять утра! Старуха же заказала целый мешок трав для своей «чудодейственной» настойки, о славе которой шептались на всех перекрестках. Вылетев из избы, я чуть не поцеловалась с порогом. «Ну и денек начинается», мелькнуло в голове, пока я, прихрамывая, брела к колодцу. Туман, густой как молоко, окутывал все вокруг, роса серебрила траву. Но идиллию нарушало зловещее предчувствие, как будто кто-то невидимый дышал мне в затылок. И не зря. Из глубины леса донесся долгий, полный тоски вой.

От неожиданности сердце подпрыгнуло к горлу, а пустое ведро едва не выпало из рук. Что за чертовщина? Гон еще не начался, а волков близ деревни лет тридцать уже не видели. Снова вой… Длинный и протяжный, он эхом прокатился со стороны западного хребта, по предрассветной тишине. Я хоть и не охотник, но шкурой чую — стая далеко, за Рекой Аспидов, а до нее топать да топать, полтора дня пути. Волки через нее не сунутся — не дураки. Река эта не зря такое название носит: берега ее кишат гадюками на любой вкус, разноцветными, словно россыпь драгоценных камней, но смертельно опасными. Шипят, извиваются, солнце в чешуе играет…их чешуйки так и притягивали их потрогать. Западную сторону леса людской народ обходит стороной, что уж люди, даже звери, чуя опасность, обходят это проклятое место десятой дорогой. Я настолько погрузилась в свои мысли, что напрочь забыла о своей «любимой» Старухе.

Старуха… наверное, она, уже мысленно помешивает свою адскую бурду, бормоча проклятия. Если к заходу солнца не вернусь с травами, семь шкур сдерет, черт бы побрал ее тяжелый нрав. Микстура эта — целый день томится в глиняном горшке на углях, а без нее клиентки взбунтуются. А ее посетительницы — целый калейдоскоп характеров и судеб! От легкомысленных дочек купца, ищущих очищение в зелье после очередной любовной драмы, до жены старосты, хранившей молчание о похождениях своего мужа. Все они приходили к старухе под покровом ночи, искали не только забвения, но и способ сохранить свои тайны.

Выбора у меня нет, от слова совсем. Идти в лес придется, хоть зверье голыми руками гоняй. Вернусь без трав — пеняй на себя. Старуха выгонит из дому к чертовой матери, и останется мне ночевать в хлеву со свиньями, да вдыхать ароматы «роз». А в такую промозглую, грызущую до костей осень, перспектива та еще… Даже думать страшно. Лучше уж на лешего нарваться, чем старухин гнев на себе испытать. Леший, говорят, существо мирное, если его не трогать. А вот старуха… У той характер — скотский.

Накинув выцветший от времени плащ, я сунула в карман ржавый ножик — единственную защиту от лесных напастей — и закинула на плечо пустой холщовый мешок. Не густо, конечно. Но чем быстрее сбегаю, тем быстрее вернусь в теплый очаг. Сделав глубокий вдох, я переступила порог и скрылась в туманной глубине леса. Что ж, была не была.

Лес принял меня в свои объятия, окутав тишиной и прохладой. Только хруст сухих еловых веток, под ногами, нарушал безмолвие древних гигантов. Воздух, настоянный на хвое и прелой листве, был густым и тягучим. Сбор трав для настойки обычно не составлял труда – большинство из них росли повсюду, напоминающие яркие мазки на зеленом холсте. Но багульник… этот капризный цветок требовал особого обращения. Ему нужна была живительная влага, а ближайшее озеро плескалось километрах в трех отсюда.

«Ох, плакали мои бедные ноги», – подумала я, предчувствуя долгий и утомительный путь.

Тревожная трель незнакомой птицы пронзила тишину, и лес, словно зачарованный, замер, прислушиваясь. Два часа я уже бродила по запутанным тропам, ноги гудели от усталости, а корзина, полная душистых трав, приятно оттягивала руку. Чем ближе к озеру, тем гуще становился туман, клубясь у ног, как парное молоко, застилая всё вокруг непроницаемой пеленой.

«Забавный мне нынче компаньон достался, — хмыкнула я, натягивая поглубже капюшон плаща. — Молчаливый, правда».

Взгляд на стремительно темнеющее небо поторопил меня. Наша деревня ютилась на самом краю севера, и сумерки здесь спускались раньше, чем где бы то ни было на континенте. Густой, тяжелый воздух был пропитан запахами прелой листвы, влажной земли… и еще чем-то неуловимым — сладковатым, дурманящим, щекочущим ноздри и вызывающим смутное беспокойство. Господи, что только не придет в голову, когда до чертиков напуган! Я знала каждую тропинку этого леса, каждый поворот ручья, каждый холм, но он неизменно встречал меня с настороженным, почти враждебным молчанием, будто бы напоминая, что здесь я была не званным гостем. От этой не радостной мысли мороз пробежал по коже, а на руках встали дыбом мельчайшие волоски.

Я мотнула головой, отмахиваясь от мысли, как от назойливой мухи. Нервы – ни к черту. В такие моменты меня всегда успокаивала одна колыбельная, мелодия из детства, напев которой я едва помнила. Точно сказать не могу, где я ее услышала, но готова поспорить на червонец, что Старуха скорее в адский котел прыгнет, чем любую песню запоет. Чтобы заглушить подступающий к горлу страх, я тихонько замурлыкала первые строки, голос дрожал, но мелодия действительно немного успокаивала:

Спи, моя звёздочка, ночь на пороге,

Феи танцуют в лунном чертоге.

Сны золотые плывут в тишине,

Сказочный мир открываешь во сн...

Внезапно нога зацепилась за что-то большое и неожиданно мягкое. Мир перевернулся, и я с коротким криком рухнула… в липкое месиво. Волк, нет, скорее туша. Огромный, мертвый волк. Темная, почти черная кровь хлюпала под моими ладонями, пропитывая не только одежду, но и душу леденящим ужасом. Медленно, словно против воли, я подняла взгляд. Из шеи зверя торчала стрела с чёрным, матово поблескивающим наконечником. Она казалась обвиняющим перстом, направленным прямо на меня Желчь обожгла горло, тело затрясло в дикой, неконтролируемой лихорадке. «Нет, нет, нет! Откуда здесь волк? Они же держатся западной части леса! Вой доносился именно оттуда! Я не могла так…ошибиться. Эта мысль, с диким осознанием, пронзила голову. Внезапный гул разорвал давящую тишину леса, а земля под ногами едва заметно дрогнула. В тот же миг справа, с оглушительным хлопаньем крыльев, взметнулась огромная чёрная птица, похожая на ворона. Её зловещий силуэт на фоне едва багровеющего неба казался вестником надвигающейся беды, вырывая меня из оцепенения ужаса.

Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь барабанной дробью в ушах. Я резко отпрянула от мертвого волка, оставляя за собой на изумрудной траве алый след – кровь зверя смешалась с моей собственной, выступившей на разбитых коленях. Хотела встать, оттолкнуться руками, но они провалились в мягкую, влажную землю. Ноги не слушались, земля уплывала из-под них, перед глазами все закружилось в бешеном, кровавом хороводе. Меня повело в сторону, плечо с глухим стуком врезалось в шершавый ствол дерева, из легких вырвался болезненный стон.

В глубине туманного леса снова раздался протяжный, полный тоски вой, от которого по спине пробежал холодок. Вой… Лес… Волки… Труп… Страх сдавил горло железной удавкой, кровь застучала в висках тревожным набатом, заглушая все мысли. Подняться на ноги удалось с трудом, тело шаталось, как будто я выпила целую бочку эля. Шаг, еще шаг… Ноги дрожали, подгибались, но я упрямо продолжала двигаться. Бежать. Куда – неважно. Просто прочь. Прочь от этого кошмара, прочь от кровавого месива, прочь от ужаса, ставшего моей реальностью.

Я горела. Адреналин, как бравый кучер, гнал кровь по венам раскаленным металлом, легкие пылали адским огнем, каждый вдох обжигал горло. Мышцы, напряженные до предела, дрожали от перегрузки. В этом огненном вихре ощущений одно я понимала четко: мое тело на пределе. Еще немного – и я просто рухну на землю бездыханным комком. Земля под ногами уже казалась зыбкой, деревья вокруг расплывались в туманных силуэтах. В ушах стоял звон, а мир вокруг сужался до крошечной точки, сосредоточенной где-то в центре груди, там, где отчаянно билась одна мысль – выжить.

Я упрямо бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и камни. Осталось потерпеть совсем немного, главное – поляна, за ней тропинка, а там до деревни рукой подать. Только вот лес, вопреки всякой логике, становился все гуще, темнее, деревья сжимались вокруг меня плотным кольцом. Воздух — влажный и тяжелый, с привкусом гниющих листьев — затруднял дыхание.

И тут меня как молнией ударило. Озеро! Я бегу к озеру! Просто курам на смех! Как олень, ослепленный светом огнива, я рванула куда глаза глядят, лишь бы подальше от… от чего? От ужаса, преследующего меня по пятам? От теней, мелькающих среди деревьев? От собственного страха, грозящего разорвать мое гребанное сердце? Нет, скорее не знаю…времени на самобичевание не было. Нужно было действовать. Сейчас. Рыбацкий дом! В голове вспыхнул образ покосившейся хижины на берегу озера, заросшей мхом и водным плющом. Если я доберусь до него, то смогу переждать беду, залечить раны, набраться сил. Дом. Эта мысль стала моей единственной опорой в сужающимся сознании.

Ноги сами несли меня вперёд, сквозь колючие заросли шиповника, царапающие кожу, и сухой, шуршащий под ногами камыш, цепляющийся за подол старого плаща. Совсем немного осталось… Внезапно, сквозь шум ветра, до меня донеслись обрывки голосов. Замерев на узком, обрывистом уступе, я вцепилась в выступы холодного камня. Люди! Я уже хотела крикнуть, позвать на помощь, но в тот же миг оглушительный грохот разорвал тишину, заставив меня вздрогнуть. По темной воде озера пошли круги, расходясь от эпицентра взрыва. Мир на мгновение замер, а затем снова пришел в движение. От неожиданности ноги подкосились, и я осела на землю, схватившись за капюшон. Дыхание сперло, в глазах жгло, словно кто-то бросил туда горсть песка. Что там та бабка во сне говорила про гром? – мелькнула тревожная мысль, от которой по спине пробежал холодный ручеек пота.

– Следы Призрака есть? – басистый голос, раздавшийся справа метрах в двадцати, прорезал тишину, заставляя меня сжаться в комок.

Призрака? Что за чертовщина? Какой, к демонам, Призрак? Я тут дважды на волосок от смерти висела, а он о призраках толкует! Мысль пронеслась вихрем, оставляя горький привкус во рту.

– Нет, но стая где-то рядом. Наверняка, труп детеныша нашли, – второй голос, густой и глубокий, напоминающий рокот далекого грома, добавил еще больше тревоги.

– А холщовый мешок тоже у волка был?! – в голосе первого незнакомца явственно сквозил сарказм, смешанный с едва сдерживаемой яростью.

– Волки рычат и скулят, а не блеют, как девчонки! Мы тут не одни, осел! Если про охоту прознают… головы наши на пиках выставят! Найди эту бабу! – прошипел первый, его голос стал низким и угрожающим, точно занесенный над головой клинок.

«Мать твою!» Паника ледяной волной захлестнула меня. Я начала лихорадочно шарить руками по бедрам, по карманам, по складкам одежды. Ничего, ничего нет. Мой мешок! Дерьмо. Принцессы теряют туфельки, а я, затасканная жизнью, – холщовый кулек. Все это звучит как какая-то неудачная, жестокая шутка.

– В эти края редко заходят… и ещё реже выходят. Лес непроходимый, тут черт ногу сломит. Далеко эта баба не уйдет. Твой пес, уже в сторону деревни пошёл. Если кого увидит… тихо уберет. В лесу труп искать – что иголку в стоге сена - В голосе второго мужчины послышалась усталость, смешанная с равнодушием.

– Хижину проверь. Если девка местная – туда пошла, – голос второго мужчины прозвучал глухо, будто доносился из-под толщи воды.

«Если бы я, дура, до хижины добралась, сама бы себе смертный приговор подписала». Эта мысль, холодная и острая, пронзила мозг. Никогда бы не подумала, что скажу такое. Но, спасибо тебе, Господи, что сделал меня хромой. Иначе бы я уже составила компанию тому волку… Горькая ирония судьбы.

И тут первые тяжелые капли дождя упали мне на нос. Второй раз дерьмо, – подумала я, чувствуя, как отчаяние ледяной волной захлестывает меня. Как говорят местные. Если идет дождь, значит небо оплакивает чью-то несчастную смерть. Лес вокруг мгновенно преобразился, зашумел, зашелестел, наполняясь новыми звуками и запахами. Запах мокрой земли и озона смешивался с металлическим запахом крови, который, казалось, пропитал весь лес.

В этот самый момент, сквозь шум дождя, до меня донеслись шаги – тяжелые, размеренные, напоминающие удары молота по наковальне. Каждый шаг отдавался гулким стуком в ребрах, усиливая страх. Тропа к хижине, едва заметная среди деревьев, лежала через густые заросли камыша. Высокие, как стена, стебли колыхались под порывами ветра, шепча что-то неразборчивое. "Если этот урод пойдет по кромке зарослей, он меня не заметит," – эта хрупкая мысль, была моей единственной надеждой. Я тихо, стараясь не дышать, надела капюшон на голову, натянув его поглубже, чтобы хоть как-то слиться с зарослями. Холодные, трясущиеся руки инстинктивно прикрыли рот, пытаясь заглушить рваное дыхание. Дождь усиливался, крупные капли барабанили по листьям, смешиваясь с шумом ветра и шорохом камыша, создавая плотный занавес из звука и воды.

Влага от холодного, пронизывающего дождя смешивалась с липким, холодным потом, пропитывая тонкую шерстяную накидку и неприятно холодя кожу. Каждый шорох, каждый порыв ветра, каждый скрип дерева – всё это казалось шагом преследователя. Мужское тяжелое дыхание становились всё ближе и отчетливее. Один из них прошел совсем рядом, так близко, что камыш зашуршал буквально в двух метрах от меня. Запах жесткого табака, конского пота и сырой земли ударил в нос. Я задержала дыхание, боясь шелохнуться, боясь, что даже бешеный стук сердца, грохочущий в ушах, выдаст меня. Мир вокруг сжался до размеров этого маленького островка в зарослях камыша.

Внезапно он остановился и мир замер. Даже дождь, казалось, перестал барабанить по листьям, прислушиваясь вместе со мной. Тяжелая тишина повисла в воздухе, но вдруг мужчина резко дернулся. Мой судорожный вдох застрял где-то в горле, не в силах пробиться сквозь сжатые голосовые связки. Его рука, метнулась к поясу брюк. В тусклом, рассеянном свете, с трудом пробивающемся сквозь плотную завесу дождя и листвы, что-то сверкнуло – холодный, зловещий отблеск металла. Длинный, острый клинок с черной матовой насечкой, выхваченный из ножен, лег в его ладонь. Капли дождя, стекающие вниз по лезвию, до боли напомнили чью-то кровь.