Мемы из подполья (сборник)

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Станислав Мысоевич Лобоцкий обнаружил, что он у себя в постели превратился в огромный фаллос…

Нет.

Так бы мог начинаться наш рассказ, действительно, будь перед нами всего лишь тупенькая комедия-ахахашечка, третьесортненькая пародия на памятники литературы прошлого века, анекдотик-дразнилка формата «Превращение-Хуевращение» (невольно вспоминаем meatspin, ага). Но у нас тут серьёзное произведение, отвечающее на главные вопросы бытия, проходящее ножом слова сквозь масло-масляное всего нашего культурного кода, имеющее двойное, тройное, а то и четверное дно, – в общем, для очень и очень умных.

Поэтому, давайте, пожалуй, начнём сначала:

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Станислав Мысоевич Лобоцкий обнаружил, что он у себя в постели. Просто лежит. И ничего особенного не произошло. Он спокойно встал, оделся, умылся, позавтракал, – всё, как и всегда. Открыл дверцу под раковиной – в ведре скопилось много мусора от активного продуктоупотребления. Надо бы сходить на улицу и вынести.

Станислав Мысоевич Лобоцкий вышел из своего подъезда и почему-то обернулся оглядеть собственный дом. В нём вроде бы не было ничего примечательного – старая многоэтажка типовой застройки цвета времён советской печали. Но что-то заставило его крепко задуматься.

– Да… Но что если… – бормотал он, пока нёс мусор по назначению.

Размышлениям, увы, не суждено было привести к хоть сколько-нибудь осмысленным результатам, потому как картина, представшая перед Станиславом Мысоевичем Лобоцким у мусорных контейнеров, сбила ему весь думательный настрой. Прямо напротив баков «Пластик» и «Стекло», загородив практически весь проход, развалился Петька – алкаш из соседнего подъезда, который за всё время своего проживания в этом доме умудрился надоесть уже, кажется, всем жильцам. Буквально на днях он по-крупному проигрался в онлайн-казино «Три топора», ходил весь на взводе и нарывался на конфликт с каждым встречным. А потом, собрав остатки остроумия, решил, что будет поистине иронично, ели он будет искать утешение в том же, что его и разорило, после чего стал литрами заливать в себя легендарный портвейн «777». Теперь же он валялся у всех на виду с одной из этих бутылок (недопитой, кстати), громко сопел, и похоже, видел уже десятый бахус-сон. Станислав Мысоевич Лобоцкий тяжело вздохнул и попытался переступить через Петьку, чтобы таки утилизировать свой пакет, но тот вдруг заворочался и начал открывать глаза.

– А-а-м-м-м… А? О-о-о-о-о! Снислв Мысв-в-в-в-ч-ч-ч… А в-вы мне к-раз и нжны! – Спросонья Петька ещё с трудом выдавливал из себя членораздельную речь.

– О-хо-хо… – опять завздыхал Станислав Мысоевич Лобоцкий. – Чего тебе, Петя?

– А-а-а в-вот скажите мне, – на удивление, речь Петьки с каждой секундой становилась всё более осмысленной, – вот как в нашей стране честному человеку заработать, а? Вот как, вот как, а? Вот как, а?

Станислав Мысоевич Лобоцкий собирался было что-то ответить, но Петька не дал ему сказать и слова, протестующе замахав руками.

– Да не говори мне ничего, не говори! Они ж себе только яхты удлиняют, а нам что? А мне что? Что я могу? Что я хочу? Хочу-могу-хочу? Бухать я хочу и в «топоры» играть. Бухать и играть. И ещё бабу какую-нибудь. Ебать. Бухать-ебать-играть-бухать. Ебать-ебать-бухать. Играть-ебать-бухать-бухать-бухать-ебать-ебать-играть-ебать-бухать! Буха-игра! Игра-буха! Ебать-ебать-ебать!

Станислав Мысоевич Лобоцкий укоризненно покачал головой:

– Эх, Петя, ну зачем изводить себя так? Надо просто в силы свои поверить. И ещё – любые зависимости – зло.

Станислав Мысоевич Лобоцкий не раз замечал за собой подобные фразы. Они всегда получались у него как-то сами, он даже не до конца понимал их значение, совершенно не осознавал их эффекта, они вот так вот просто выплёскивались, как будто само мироздание тянет их из чертога разума совершенно ничем не примечательного человека. Почему именно он? Впрочем, сейчас это было не важно. После этих слов Петька перестал тараторить и на несколько секунд встал как вкопанный.

– А? Что? Да? Да-а-а… Да!

Станислав Мысоевич Лобоцкий так и не понял что «да», но Петька вдруг сорвал с себя рваную засаленную и обблёванную одежду – под ней всё это время был дорогой чёрный костюм, – содрал с лица бороду – она оказалась накладной, – и, достав откуда-то чёрные солнцезащитные очки, торжественно напялил их на глаза. За углом послышался рёв мотора. Прямо перед помойкой, искрясь и переливаясь лучами света, затормозил «Роллс-Ройс». Водитель был одет в точно такой же чёрный костюм, какой был сейчас на Петьке. Его рука высунулась из окна и протянула тому что-то, что выглядело как синяя карточка. Станислав Мысоевич Лобоцкий украдкой подглядел из-за плеча Петьки, что же тот такое получил. Синяя карточка оказалась документом, надпись на корочке гласила: «PASSPORT United States of America». Сидевший за рулём мужчина сделал Петьке пригласительный жест рукой:

– Миста Пита, гэд-он!

Петька залез на пассажирское сиденье и сказал Станиславу Мысоевичу Лобоцкому на прощание:

– Покйедова, Сташйя!

После чего «Роллс-Ройс» укатил в неизвестном направлении. Станислав Мысоевич Лобоцкий в очередной раз подумал о том, как же быстро люди меняются, и особенно, почему-то в его присутствии. Впрочем, он, наконец, мог совершить то, зачем вообще сюда шёл – выкинуть мусор. С чувством выполненного долга Станислав Мысоевич Лобоцкий пошёл дальше. Путь его лежал на автобусную остановку.

На остановке Станислав Мысоевич Лобоцкий какое-то время просто сидел в ожидании своего маршрута и смотрел на проезжающие мимо чёрные машины, на проезжающие мимо красные машины, и, конечно же, на проезжающие мимо синие машины. На машины других цветов он не смотрел. Иногда вместо обычной машины прокатывалась бетономешалка или газель. Иногда, нарушая всеобщее умиротворение, пропёрдывался вдаль мотоциклист. Но в целом всё было спокойно, и уже через пять минут подошёл автобус Станислава Мысоевича Лобоцкого.

Он, как обычно, сел на самое заднее сиденье у окна – почему-то оно всегда оказывалось свободным, сколько ни влезал он в один и тот же маршрут. Через три остановки на сиденье рядом с ним опустилась пожилая женщина. Станислав Мысоевич Лобоцкий знал эту женщину. Это была тётя Маша, как она сама однажды ему представилась, и вот уже два года подряд, каждый раз как он садился в этот автобус на своё привычное место, она заходила ровно через три остановки, располагалась по соседству и ехала с ним. Выходила она на одну остановку раньше. За всё это время попутчики всего пару раз пообщались о том о сём, но в основном ехали молча. Тётя Маша была женщиной замкнутой, и чтобы она начала разговор, должен был произойти какой-то особый случай. Этот случай произошёл сегодня. Старушка повернулась к своему общественно-транспортному соседу и тихонько спросила:

– Извините, Станислав Мысоевич, можно вас?

Тот повернул голову:

– Да? Вы что-то хотели?

Тётя Маша долго мялась, видно собиралась с силами, и наконец, сделав умоляющее лицо, молвила:

– Станислав Мысоевич, беда у меня есть одна давешняя. Всё никак меня не отпускает. Я уж и не знаю, что делать мне, всё перепробовала, всех расспросила, а всё без толку. Может, вы мне поможете? Столько раз с вами ездили, я на вас всё смотрела – вижу, что человек умный. Думаю, спросить, не спросить, а боязно.

– Да я бы рад помочь, – отвечал Станислав Мысоевич Лобоцкий, – да только, в чём, собственно, дело?

– Понимаете… – замялась женщина. – Просто…

Она вдруг горько засмеялась:

– Посмотрите на меня только... Сама помощи прошу, а объяснить не могу. Э-эх…

– Да вы не переживайте, – Станислав Мысоевич Лобоцкий старался говорить с ней как можно мягче, – успокойтесь, выдохните, и всё изложите. А я обещаю, что постараюсь помочь.

– Правда? Да. Да, вы меня убедили. Чего это я расклеилась тут. В общем, слушайте. Сына я потеряла. Ужасная смерть. И почему Господь всегда лучших забирает, Станислав Мысоевич? Это добрейший был человек. Сегодня, наверно, таких уж и не осталось. Всегда хотел людям помогать, в институте волонтёрством занялся, себя не жалел, всё для других. А как выучился, то за большими заработками не стал гнаться – устроился в центр для детей-инвалидов. Глухонемым малюткам помогал, вёл их, учил, даже методику какую-то свою разработал специальную. Докторскую писать собирался, потому как эффективная оказалась методика, детки все на поправку пошли. И вот настал день результаты показывать. Собралась комиссия, все волнуются, сынок всех ребят за собой приводит. И выходит первый мальчик вперёд и говорит: «Здравствуйте, ёбаные бляди. Хули смотрим?» Сына тут же приступом сердечным хватило, да сразу там и помер. А малец ещё увидел это и прокомментировал лаконично так: «Пиздец». Потом оказалось, что никакой это не ребцентр был, напутал сынуля что-то, а коррекционная школа для проблемных детей. И никакими глухими они не были, а только прикидывались. Из постиронии. И чтобы учитель не докучал. «Нам, – говорят, – учиться в хуй не тарахтело, а дебилов изобразить, так этому мы с детства научены». Вот такая история, Станислав Мысоевич. Было это десять лет назад, но до сих пор меня преследует. Не знаю, что и делать, как покой на душе обрести.

Станислав Мысоевич Лобоцкий на секунду замялся. Но только на секунду. Ответ, по сути, тут же материализовался у него на устах:

– Вы знаете, смерть – это очень плохо. Очень-очень плохо.

Лицо тёти Маши просияло:

– Как? Вы… Вы не представляете… Вы открыли мне глаза, Станислав Мысоевич!

Старуха взвизгнула от радости и вскочила со своего места. Автобус в это время очень удачно достиг одной из остановок. Несмотря на то, что остановка была не её, тётя Маша выскочила на улицу и с криками: «Свобода! Свобода!», понеслась прочь. Станислав Мысоевич Лобоцкий порадовался за женщину и уже в полной тишине доехал до своего пункта назначения.

Работал Станислав Мысоевич Лобоцкий сам незнамо где. Собственно, туда он сейчас и приехал. Высоченное здание, в котором ежеминутно сновали туда-сюда тысячи людей, шелестели бумаги, клацали клавиатуры, урчали принтеры, звонили телефоны, – в общем, кипела деятельность. Станислав Мысоевич Лобоцкий не знал своей должности, не знал, оформлен ли он вообще здесь хоть кем-то, не знал даже, что это за фирма такая и что тут производят. В один день его просто привёл сюда знакомый, представил начальству, они попросили его приходить иногда и всё. Вот и ходил Станислав Мысоевич Лобоцкий время от времени в этот храм коллективной жизнедеятельности, все ему были рады, спрашивали совета, а в конце месяца ему на карту «капала» очень даже неплохая сумма денег. Сегодня он как обычно вошёл, нажал в лифте не глядя кнопку случайного этажа и пошёл там по кабинетам. Как только открылась первая дверь, к нему тут же подбежал взъерошенный сотрудник (имя его как-то подзабылось) и заголосил:

– Станислав Мысоевич, слава богу, тут такое дело…

Торопыга даже не успел договорить, а в глазах Станислава Мысоевича Лобоцкого уже, казалось, был написан ответ на его просьбу. Он посмотрел на сотрудника с такой теплотой, что тот сразу всё понял, убежал к себе за стол и стал упорно что-то записывать. Остальные пока ничего не спрашивали. Они просто были счастливы. Ведь вот он – Станислав Мысоевич Лобоцкий – только руку протяни, и все ответы тебе даны будут. Одна девушка всё-таки подошла, но не с личной просьбой. Сказала, начальник просил Станислава Мысоевича к себе, если тот придёт.

В кабинете начальник радостно приветствовал гостя, долго тряс ему руку, справлялся, как у него дела, и только спустя несколько минут прелюдий перешёл к делу.

– Станислав Мысоевич, дело очень серьёзное, мы всей фирмой не знаем, что нам и делать. Наши заказчики нас просто душат!

– Что случилось? – поинтересовался Станислав Мысоевич Лобоцкий.

– Видите ли, год назад нам пришёл госзаказ на следующую продукцию, читаю: «Фаллоимитаторы плюс-сайз “Ванькин кол” – 2 100 000 штук; вибраторы “Сейсмическая оргазмность” – 1 750 000 штук; смазка “С просвистом” – 65 000 000 штук; наборы плёток девятихвостых из бычьей жилы трёх размеров “Папа-мама-я” – 8 480 000 штук; анальные пробки разноцветные “Дружба народов” – 140 000 000 штук». Мы всё это произвели. А теперь звонят и говорят, дескать, планы поменялись, это нам больше не надо, делайте другой заказ и быстро.

– А что теперь производить-то попросили?

Начальник приблизился к Станиславу Мысоевичу и что-то прошептал ему на ухо. Того аж передёрнуло.

– Да, проблемно… – почесал репу Станислав Мысоевич Лобоцкий.

– Станислав Мысоевич, выручайте, на вас вся надежда. Не справимся же.

– Ну, что тут сказать… Политика переменчива, но качество товара должно оставаться постоянным.

– А ведь точно! Спасибо вам огромное! Я знал, что вы что-нибудь придумаете.

Станислав Мысоевич Лобоцкий решил, что на сегодня его работа выполнена и направился к выходу из башни. Уже у самой входной двери его нагнал коллега Артём, с которым они вполне неплохо ладили. Можно сказать, даже были приятелями.

– Стас, привет, еле тебя сыскал. Чего даже поздороваться не зашёл?

– Извини, начальник вызвал. Там завал по работе.

– Понимаю. Слушай, а как тебе идея в театр сходить? У меня как раз билеты есть. А там ещё спектакль такой, ну, необычный, странный даже в каком-то роде. Короче, без тебя не разобраться. Идём, а? Начало уже скоро. – Артём говорил быстро и в каком-то радостном возбуждении, причём таким непосредственным тоном, как будто они уже всё решили, так что Станислав Мысоевич Лобоцкий поддался на уговоры.

– Ну ладно, давай сходим. Веди.

У входа в театр уже никого не было, все вошли. До начала спектакля было ещё минут двадцать, поэтому остановились покурить. Тут вдруг к Артёму подбежала маленькая девочка и чем-то кольнула его в плечо.

– Ай! Ты чего делаешь, малявка? – вскрикнул Артём.

– Она спидозная, дядь, – с невозмутимым лицом отвечала девочка, показывая в руках шприц.

– Чё?!

– Мама моя «вичом» болела, меня от наркомана какого-то родила, а болячку эту мне по наследству передала. Это её шприц, кстати. – Девочка крутила между пальцев «орудие». – И я решила, что теперь всех-всех-всех колоть буду. И когда мы все умрём, у меня на том свете будет очень много друзей.

Девочка сладко улыбнулась, состроила глазки и убежала.

– Да, дела… – погрустнел Артём. – Похоже, что спектакль ты один смотреть будешь. А я домой пойду, помирать. До скорого!

– Пока, Артём, – сказал Станислав Мысоевич Лобоцкий и вошёл внутрь.

Народу собралось – тьма. Все ждали представления. Кто-то загодя приготовил букеты цветов. Мест не было вообще. Более того, некоторые попросту стояли в проходах, по углам залы, или мостились на ступеньках между рядами. Станислав Мысоевич Лобоцкий разочарованно огляделся и стал спускаться вниз в надежде, что может, осталось ещё хотя бы одно место, которое просто никто не заметил. И действительно, место было, и не где-нибудь, а прямо в первом ряду возле сцены. Но не занимали его не потому, что каким-то образом проглядели, а потому, что оно было зарезервировано. На спинке висела бумажка с надписью «C.Мыс.Л.» – инициалами Станислава Мысоевича Лобоцкого. Он очень обрадовался, что не придётся смотреть стоя и опустился в кресло. Интересно, это Артём постарался? Зал, тем временем, погружался в темноту, а сцена постепенно освещалась. Начинается.

На сцену вышли двое. Первый – карлик в чёрном фраке и в цилиндре. Вторая – вроде бы старуха, но сказать наверняка было трудно. Скорее, некое женоподобное существо. Одета она была только ниже пояса в длинную до пола юбку. Верхняя часть тела была открыта. Ненормально обвисшие груди были перекинуты через плечи, и даже так доставали до пят, имитируя, видимо, шлейф от платья. Лицо разобрать было невозможно. Оно больше напоминало обгоревший череп – покрытое чем-то чёрным, с отсутствующими щеками, с глубокими тёмными глазницами, в которых не видно было самих глаз. Вместо волос тоже какие-то обугленные отростки, от одного из которых тянулась синяя атласная лента, развевающаяся будто бы на ветру. Карлик подошёл вплотную к старухе. На другом конце сцены из тьмы вышел второй карлик с игрушечным насосом и начал дёргать ручку. В подошвах ботинок первого карлика активировалось устройство и он начал подниматься на платформах вверх. Достиг чёрного лица старухи и смачно вылизывал его минуты две. Потом поднялся ещё чуть выше. Тело старухи затрепетало, и его верхнюю часть что-то разорвало изнутри. Причём вместо крови, из старухи выпрыснулась неопознанная чёрная жидкость, но не разлетелась во все стороны, а как примагниченная, просто упала на пол. Из нижней части тела теперь росло туловище огромного богомола, а его голова оказалась как раз на уровне вознёсшегося карлика. Богомол дважды взмахнул своими шипованными лапками и с хирургической точностью выколол карлику оба глаза. Потом замахнулся сильнее и снёс тому голову. Отрезанная голова покатилась по сцене и остановилась в ногах второго карлика. Второй карлик отцепил собственную голову – оказалось, она держалась на присосках – и надел только что полученную. Снял часы с левой руки, оторвал циферблат, вставил в правую глазницу. Снял другие часы с правой руки, оторвал циферблат, вставил в левую глазницу. Обхватил голову руками и резко повернул. Голова начала крутиться вокруг своей оси. На заднем плане сцены начали также прокручиваться декорации – то деревянное солнце, то деревянный месяц, – видимо, демонстрирующие смену времени суток. Богомол начал разевать свою пасть. Она ширилась до тех пор, пока не заслонила всю его голову. Оттуда вывалился длинный человеческий язык, развернувшийся до пола. Потом из пасти-ворот вылезли дети-карлики, скатились по языку как по горке, встали, и своими коротенькими ножками начали отплясывать странный танец. В процессе они ещё и пели: «Танец маленьких утят; Было десять негритят; Мы делили апельсин; Ах, здорово, Никодим; Ты откуда и куда; К нам всё близится звезда; Время есть, а денег нет; Бутерброды на обед; Это песня без конца; Взгляд суровый у отца; У мамули сердца стук; У сынули скоро внук; Мы танцуем и поём; На планете мы живём; А у вас планеты нет; А у вас есть только свет». Мини-карлики (реально, совсем крошечные) повторили эту песню ещё раз десять и стали запрыгивать друг другу на плечи – получилась ходячая человеческая колонна. На заднем плане закачались синие фанерные волны. Колонна направилась в это импровизированное море. Карликовые детишки побарахтались немного и вдруг стали кричать: «Тонем, тонем!», размахивая своими микроскопическими ручками. На сцену вышел человек в форме спасателя и приволок с собой большой сундук. Из сундука он достал спасательный круг, который оказался живым существом – две верхние части тела – мужчины и женщины – были сшиты между собой грубыми стежками по принципу мультяшного персонажа Котопёс. Их губы были срезаны, а зубы удалены, из ртов торчали две половинки замка, которым они и скреплялись между собой. Спасатель произвёл «щёлк-щёлк» и бросил «котопса» в тонущую колонну, попав точно в цель. Детишки счастливо заголосили: «Спасены! Спасены!». Задняя часть декораций отъехала, и на купающихся стал надвигаться огромный кит, который тут же их и проглотил. Кита нагнал пиратский корабль, где на мачте стоял снайпер и целился в исполина. Выстрел, пуля прошибла киту глаз и вошла в мозг. Морское чудовище упало замертво и раскрыло пасть, из которой, вместе с его собственными кишками, вывалились карлико-дети. От «спасательного круга» остался один уроборосоподобный скелет – кит успел его переварить. Снайпер тем временем раскрутил над головой винтовку и взлетел, как на вертолёте. Аккуратно спикировал на землю. Вставил ствол винтовки себе в рот и выстрелил. Его голова развалилась на аккуратные дольки с коркой из черепа и мякотью из плоти и мозгов. Мини-карлики подобрали каждый по дольке, сжевали их, в последний раз исполнили свой танец и повесились на китовых кишках.

Представление закончилось. Все актёры вышли на сцену и поклонились публике, но народ пребывал в абсолютной тишине и не издавал ни звука. Ни аплодисментов, ни радостных возгласов, ни криков «Браво!», ни подношения цветов, – ничего этого не было. Весь зал будто бы умер. Станислав Мысоевич Лобоцкий недоуменно озирался по сторонам. И вдруг почувствовал, как кто-то легонько попихивает его локтем в бок. Он повернулся на источник физического вмешательства. Сидящий рядом мужчина начал делать пригласительные кивки в сторону сцены, – мол, поднимайся. Станислав Мысоевич Лобоцкий, всё ещё не до конца понимая ситуацию, взобрался на плацдарм представления. На него устремились сотни вопросительных глаз, явно ожидающих чего-то. И только тогда он понял. Все присутствующие ждут, чтобы он объяснил им, что они только что посмотрели. Но у Станислава Мысоевича Лобоцкого, наверное, впервые за всю его жизнь, не нашлось что сказать. Он сам не понял спектакля. Наполненным смесью ужаса и недоумения взглядом он оглядел толпу, сглотнул, и наконец, развёл трясущимися руками и помотал головой, после чего покинул сцену.

В толпе начались волнения. Сначала люди шептались, потом гул их голосов усилился, они задвигались, заёрзали, зашевелились. Станислав Мысоевич Лобоцкий, боясь, как бы не влипнуть в какие неприятности, попытался смешаться с толпой и осторожно продвигался в сторону выхода. Народ тем временем перешёл на крик, сидящие повскакали со своих мест, кто-то достал из цветочного букета заранее припрятанный коктейль Молотова и швырнул на сцену. За ним полетели ещё несколько бутылок. Зажигательная смесь угодила прямо в актёров, их окутало пламенем, коротышки, превратившиеся в маленькие огоньки, с дикими визгами заметались по сцене, поджигая всё на своём пути. Вскоре огонь охватил уже весь зал. Некоторые зрители в панике бежали к выходу, но большинство просто стояло и смотрело на распространяющийся пожар.

– Если даже Станислав Мысоевич не смог мне ничего объяснить, то мне незачем жить! – закричала какая-то женщина в толпе. – Пусть лучше я сгорю, чем так!

– Верно! – вторил ей некий мужчина. – Все здесь зажаримся! Эй, ребята, не давайте никому сбежать, заблокируйте двери!

Толпа ринулась к тем немногим, кто ещё пытался сбежать и спастись, оттаскивала их, швыряла на пол. Неудавшихся беглецов били, топтали ногами, а то и бросали прямо в очаги возгорания. Люди стеной выстраивались у выхода, блокируя путь к нему.

Станислав Мысоевич Лобоцкий в панике бежал по залу, расталкивая всех на своём пути. Должен быть ещё один выход – запасной, – обезумевшие любители театра наверняка ещё не успели его обнаружить. На его счастье, пожарный выход действительно был буквально в двух шагах. К тому же, толпа почему-то не обращала внимания на улепётывающего со всех ног Станислава Мысоевича Лобоцкого, не пыталась помешать его побегу, не хватала и не тянула в огонь.

Успешно покинув здание, Станислав Мысоевич Лобоцкий на секунду обернулся – почти весь театр уже был охвачен пламенем. Он побежал так быстро, как мог, пока не достиг одинокого переулка. Ещё раз обернулся – не преследует ли его какой-нибудь отколовшийся от коллектива погорельцев разъярённый зритель. Никого не было. Станислав Мысоевич Лобоцкий перевёл дух, немного успокоился и поплёлся вдоль тропинки. Куда именно он шёл, неведомо было даже ему самому. Изучая взглядом грязновато-серый асфальт, Станислав Мысоевич Лобоцкий силился осознать, обдумать, отрефлексировать то, что сейчас произошло, как вдруг резко ощутил сильную боль в области затылка. Что-то тяжёлое ударило его сзади по голове, вернее кто-то, орудующий этим «что-то». Станислав Мысоевич Лобоцкий потерял сознание.

Придя в себя, он обнаружил себя прикованным наручниками к стулу в полутёмном подвале (вроде подвале – окон в помещении не было и оно слабо освещалось), а рядом стояли двое неизвестных – крепко сложенных амбалов в чёрных костюмах. Лиц их из-за полутьмы разглядеть было невозможно. Станислав Мысоевич Лобоцкий с трудом поднял голову и обнаружил, что напротив него в большом кресле сидит… Петька! В том же наряде, что выдал ему тогда водитель «Роллс-Ройса», а за его спиной огромное странное устройство неизвестного назначения, похожее то ли на печь, то ли на печатный станок с глубокой нишей, к которому приделали ленточный конвейер.

По всему телу разливалась адская боль, не позволявшая даже нормально дышать, не то что попытаться заговорить со своими тюремщиками и попытаться выяснить, что здесь вообще происходит. Но Станислав Мысоевич Лобоцкий, собрав остатки своих сил, скрипя зубами и со страдальческой гримасой, выдавил-таки из себя один-единственный вопрос:

– Пе… тя… Что… проис… ходит…

Но Петька не ответил. Он несколько секунд смерял взглядом Станислава Мысоевича Лобоцкого, при этом даже сквозь потёмки можно было заметить, что он улыбается во все свои тридцать два (теперь тридцать два – ранее Петька потерял добрую половину зубов в пьяных драках, но после своего преображения, поставил импланты (сразу с унитазными винирами, разумеется)). Он повернулся к своим людям-в-чёрном и спросил:

– Вадади но серо нэриао ши о?

– Ыш пшых прем драд, – в один голос отвечали его прихвостни.

– Ико тико перирамо гоз! – скомандовал Петька.

Станислава Мысоевича Лобоцкого отстегнули от стула, и двое амбалов схватили его под руки и поволокли к устройству. Станислав Мысоевич Лобоцкий, насколько позволяло его физическое состояние, попытался вырваться из хвата пленителей, но его быстро успокоили ударом по рёбрам. Амбалы запихнули его в нишу устройства, в которое Станислав Мысоевич Лобоцкий провалился полностью – даже пятки не торчали. Петька нажал на рычаг и устройство заработало. Какое-то время оно гудело, дымило, лязгало металлом, издавало звуки, которые, казалось, ни один объект материального мира вообще не должен издавать, а потом затихло. Заработала конвейерная лента. По дорожке поползли – сначала друг за другом, потом по несколько штук сразу, – аккуратные блистеры на десять кармашков, заполненные небольшими белыми таблетками. Пройдя свой путь, они падали в большую корзину, поставленную в конце ленты. Петька подошёл к корзине, взял один блистер в руки и как зачарованный начал любоваться своим детищем.

– Гарзупстик! – восхищённо произнёс он.

Вскоре белые таблетки разошлись по миру и стали невероятно популярны. У принимавших их наблюдалась целая россыпь побочных эффектов. У кого-то начинала идти носом кровь. У кого-то невероятно слезились глаза, случался сильнейший насморк или наблюдалось обильное слюновыделение. Кого-то прошибал трёхручейный пот. Кто-то резко начинал хотеть помочиться, а то и вовсе мучился с поносом. У кого-то вызывалась неконтролируемая рвота. Могли открыться невесть откуда взявшиеся раны и начать гноиться. У мужчин могло случиться непроизвольное семяизвержение, а у женщин преждевременные месячные. И много чего ещё. Поначалу люди были не особо довольны, что подобное с ними происходит. Но спустя время пошла молва о том, что в резко извергнутых таблеткой выделениях можно увидеть своё будущее, познать тайны Вселенной, получить руководство к своей жизни, и всё такое прочее. Появилась даже отдельная профессия – гадатель по выделениям, которая становилась всё более актуальной, и которой начали обучать сначала на курсах, а потом и в институтах.

В один прекрасный день все счастливые употребители белых таблеток собрались в одном месте. Они образовали огромный круг, в центре которого стоял гигантский бассейн диаметром в сотни километров. Все одновременно приняли таблетки. Бассейн до краёв наполнился мочой, калом, кровью, рвотой, слюной, соплями, потом, слезами, гноем, спермой. Кое-где даже растекались лужицы костного мозга, и периодически всплывали на поверхность недоношенные зародыши. Жидкость начала бурлить и подниматься. Стала обретать форму как по волшебству. И вот уже перед собравшимися стояла фигура Станислава Мысоевича Лобоцкого, состоящая из человеческих выделений, высоченная настолько, что с трудом можно было разглядеть прячущееся за облаками лицо. Станислав Мысоевич Лобоцкий окинул взглядом толпу у себя под ногами и обратился к народу.

И радости народной не было предела.

I

Прошло много лет с тех пор как Дороти и её друзья победили Злую ведьму Запада. В стране Оз наступили мир и порядок. Дороти выросла в прекрасную девушку, красивую настолько, что завидев её, любой жевун переставал жевать из-за отвисшей от восхищения челюсти, любой мигун переставал моргать, не в силах отвести от неё свой взгляд, а любой болтун тотчас же замолкал и просто смотрел ей вслед. И даже подземные жители нередко оставляли свои работы и вылезали из шахт, когда Дороти проходила мимо их владений. Страшила, обзаведясь мозгами, стал промышленным магнатом – его компания занималась строительством домов в самых разных уголках страны Оз, – и весьма успешным, сколотив солидный капитал. Получивший храбрость Смелый Лев отправился на окраины страны – там вспыхнуло восстание народа Сосунов и правитель Голубой страны, пожаловавший Льву высокий военный титул, попросил того помочь в его подавлении. Железный Дровосек же, обретя сердце, отправился в путешествие к неизведанным землям в поисках смысла жизни.

Сегодняшний день мало чем отличался от предыдущих. Погода стояла солнечная, что впрочем, было типично почти для всей страны Оз, а уж для Изумрудного города, в котором проживала Дороти, и подавно. Сама она сидела на кухне и попивала чай. В гостиной зашедший в гости на завтрак Тото смотрел телевизор. А где-то на фоне суетился Страшила в поисках каких-то своих бумаг. Наконец, он нашёл, что искал, аккуратно сложил в портфель и прошёл на кухню.

– Послушай, Дороти, – протянул он, – ну сколько ты ещё будешь мучить меня? Мы с тобой который год уже, как это называется, сожительствуем? Когда же ты, наконец, выйдешь за меня, чтобы семья была нормальная, ну…

– Ох, дорогой ты мой Страшила, – Дороти выдержала драматичную паузу, медленно отхлёбывая из чашки, – я же тебе сто раз объясняла. Пока не могу. Я всё ещё официально связана узами брака со Смелым Львом, неужели забыл?

– Я помню, – ответил Страшила. – Но ведь твой Лев погиб. Сам Сосун Великий – лидер мятежников – вырвал ему сердце после взятия звериного царства. У тебя больше нет законного мужа.

– Это всё верно, дорогой Страшила, но я всё ещё не получила компенсацию за его смерть от правительства Голубой страны. И не собираюсь расторгать брак, пока мне его не выдадут. Сумма очень хорошая, даже по твоим меркам, всё-таки Лев был не последней фигурой в государстве.

– Но это может продолжаться вечно! Сама знаешь, как их чиновники долго работают. Давай я просто сам найду тебе эту сумму.

– И откуда, интересно? – усмехнулась Дороти. – Из бюджета собственной компании свистнешь? У тебя, дорогой мой, господряды, тебя быстренько в тюрьму упрячут за такие фокусы. И тогда я вообще без денег останусь.

– Хорошо, – не унимался Страшила, – тогда давай я сейчас договорюсь с правителем Голубой страны о встрече с тобой. И ты ещё раз ему напомнишь.

– Думаешь, поможет? – Дороти вопросительно наклонила голову набок.

– Постараюсь, – сказал Страшила и стал звонить по телефону.

Спустя пару звонков и обменов любезностями с нужными людьми, Страшила победоносно объявил:

– Получилось! Господин Тип примет тебя сегодня, сразу после обеда.

– Ладно, – пробормотала Дороти, – посмотрим, что из этого выйдет.

Девушка посмотрела на часы. До назначенной встречи ещё было время.

– Пойду пока прогуляюсь, – сказала она Страшиле.

– Дороти, подожди! – вытянул тот руку, пытаясь её остановить.

– М? – Дороти недоумённо глядела на пугало.

– Давай, может, ну… Это самое… По-быстрому…

Дороти ехидно ухмыльнулась:

– Ну пошли.

Они двинулись в спальню, прошагав мимо комнаты с поглощённым телепередачей и безразличным ко всему происходящему Тото. В спальне Дороти элегантно, практически одним движение руки, скинула с себя платье, и легла на кровать, закинув руки за голову и чуть разведя ноги в стороны. Страшила взглянул на её обнажённое тело и подумал, что готов был бы расстаться со всеми своими деньгами, отдать любые магические артефакты самой последней ведьме, лишь бы провести хотя бы ещё одну ночь с этим внеземным созданием. Он разделся нервными рывками и склонился над объектом своего вожделения. Но когда он уже собирался войти, Дороти приподняла ногу, упёрлась ступнёй пугалу в грудь и отстранила от себя. Красавица зацокала языком, кокетливо покачивая туда-сюда пальцем.

– Ты ничего не забыл?

Страшила виновато пялился на неё, Дороти же открыла стоящую рядом тумбочку, достала оттуда нераспечатанный презерватив и протянула ему. Страшила стал натягивать средство контрацепции.

– И почему каждый раз я́ должна об этом напоминать? – Лицо Дороти снова приняло насмешливое выражение. – Или ты специально? Надеешься, что не замечу?

Страшила застыл с членом наготове.

– Уж не думаешь ли ты, – продолжала Дороти, злобно улыбаясь, – меня ребёнком привязать? Ты это дело брось. Знаешь же, что я с тобой только из-за денег. А если и выйду за тебя, то тоже, чтобы на имущество претендовать. Так что, иллюзий-то не строй, мы всё с самого начала обговаривали.

В тот момент Страшиле подумалось: «Ну почему она всегда пытается как-то поддеть, принизить меня именно перед сексом».

Он тяжело вздохнул. Нервное напряжение уже дало о себе знать, но этого было не достаточно, чтобы полностью сбить его настрой. Всё-таки вид прекрасной нагой Дороти был слишком возбуждающим, поэтому Страшила принялся за дело. Провозился он минуты две, после чего издал сладострастный стон и перевернулся на спину, развалившись на свободной части кровати. Дороти же за всё это время не издала ни звука, лицо её не выразило ни единой эмоции, а тело оставалось неподвижным, – так она и пролежала в позе «руки-за-голову». Убедившись, что её партнёр исполнил свои намерения, она встала, молча оделась и вышла из спальни. Страшила услышал, как хлопнула входная дверь.

Ещё несколько минут горе-любовник сидел на кровати и смотрел в пол. Потом встал, натянул на себя одежду, и пошёл в сторону гостиной, где всё ещё сидел Тото.

– О, а я думал, вы вместе ушли, – проговорил пёс, не отрываясь от телевизора.

– Да нет, Дороти к Типу пошла за пособием. – Страшила почесал затылок и спросил: – Слушай, Тото, а вот скажи. Ты когда-нибудь пытался за Дороти ухаживать? Ты же её дольше всех нас знаешь, с Канзаса ещё.

– Пытался, – ответил тот, – но только она ясно дала понять, что кроме как друзьями, мы друг другу никем быть не можем. Ну, я и успокоился. Тем более сейчас, мне это вообще не надо. У меня и так с личной жизнью всё в порядке. Недавно, вон, новый друг появился. Смотри, что дал.

Тото протянул Страшиле маленькую коробочку. На ней было написано: «MAX KATZ VIAGRA».

– Повезло тебе, – протянул Страшила. – А от меня Дороти только денег и надо…

– За всё, друг, надо платить, – глубокомысленно произнёс Тото. – Даже у нас, в нашей волшебной стране Оз.

Дороти не спеша шла по улице. Благодаря одному из достижений технического прогресса страны Оз – скоростным поездам – можно было добраться из Изумрудного города до Голубой страны в два счёта, поэтому торопиться было незачем.

Вокруг росли цветы. Много цветов. Дороти вдруг вспомнилось, что в детстве она любила цветы, а теперь они ей совсем не нравятся. Цветы стали для неё своего рода показателем степени жадности её многочисленных поклонников. Если их дарил, к примеру, рудокоп, то было понятно, – цветы в его шахтах не растут, а в город сходить некогда, значит – он купил их у странствующего торговца, потратил свои кровно заработанные, чтобы порадовать Дороти. Потратился на неё, а не на пиво, к примеру. В такой ситуации стоит быть благодарной и, по крайней мере, одарить щедреца ответной улыбкой. Ну а если цветы пытался всучить жевун, или там, житель Изумрудного, то практически гарантированно, что он просто нарвал их на ближайшей поляне, а сейчас разыгрывает перед ней цирк. Таких наглецов Дороти даже не удостаивала взглядом, а просто проходила мимо, скорчив гримасу отвращения. Пусть идут клеить своих селянок, раз такие предприимчивые.

Так она и шла по тропинке, думая о цветах, о поклонниках, как вдруг из-за её спины послышался голос.

– И-извините, можно вас…

Дороти обернулась. Перед ней стоял неопрятного вида мужчина средних лет.

– Это опять вы, как же вас там… – начала вспоминать девушка.

– Дюрфин Жусс, – напомнил он и подошёл поближе.

– Да, да. И что вам угодно?

– Я у-уже не в первый раз прошу, – мялся Дюрфин, – но позвольте п-пригласить вас на свидание.

– Послушайте, мужчина, – Дороти смерила Жусса холодным взглядом, – если я вам в прошлый раз отказала, хотя даже и не помню почему, то вряд ли что-то сейчас изменится.

– П-постойте, я вам… подарок сделал. – Таинственный невспоминаемый протянул Дороти коробочку. Та открыла.

– Кольцо? Хм-м-м… Так, стойте, оно что, деревянное? Кольцо из дерева и покрашенное? Вы серьёзно сейчас?

– Но, позвольте, я простой столяр. Не ювелир. Я думал, вам будет приятно.

– А-а-а, точно, вот и причина тогдашнего отказа всплыла. – Дороти презрительно скривила губы. – Извините, с такими не вожусь. Раз вы столяр, сделайте себе какого-нибудь «буратину», да с ним и развлекайтесь.

– О чём вы, Дороти? – Дюрфин удивлённо смотрел на неё. – Я хоть здесь и существую, и стою прямо перед вами, но вы-то ведь Дороти, а значит, мы в оригинале. Так что, уместней будет не Буратино, а Пиноккио.

– О-ох, Дюрфин, вот в этом и вся ваша проблема. Ваш Пиноккио – он кто? Жалкая пародия, деревяшка, мечтающая обрести идентичность. Склонный к мелочному вранью малец, вынужденный осознавать, что его ложь всё равно раскусят по стыдливо увеличивающемуся носу. А у Буратино нос был длинным сразу. Иными словами, Буратино изначально был пиздаболом, и более того, не стеснялся этого, а наоборот, гордился. И Мальвина именно поэтому выбрала его. Уверенность и принятие себя, Дюрфин, вот чего вам не хватает. Будете всю жизнь как куколд Пьеро. По крайней мере, я уж точно вам компанию не составлю… Ладно, прощайте, мне на поезд пора.

Ошарашенный Жусс несколько секунд стоял и бормотал себе под нос: «Пьеро, Пьеро…». А потом его осенило: «Ну конечно же!». Он быстро рванул по дороге, торопясь в собственную мастерскую. Несясь через цветочные луга и ряды разукрашенных остроконечных домиков, столяр раз за разом прокручивал у себя в голове события минувшей ночи:

Он ворочался у себя в постели и не мог уснуть. На уме было что-то. Что-то, но вот что… Дюрфин никак не мог понять. Он попытался замереть в одной позе и силком запихнуть своё сознание в царство грёз. Жусс крепко жмурил глаза, пока не начал видеть плавающие туда-сюда пятна. Он стал следить за ними. Пятна всё плавали и плавали, и наконец, соединились в одной точке, стали разрастаться и деформироваться, собираться воедино, превращаясь в странноватый образ. Столяр лежал неподвижно и продолжал наблюдать. Образ становился всё отчётливее, и в конце концов принял свой истинный облик. Роскошного вида шкаф из дорогущего дерева, украшенный причудливыми узорами, обрамлённый золотом и другими редкими металлами, которые можно добыть только в самых глубоких недрах подземного королевства. Такой могли себе позволить разве что самые зажиточные граждане страны Оз.

Дюрфин вскочил с кровати и кинулся к инструментам. Всю ночь он проработал, мастеря чудо-шкаф. Зачем, он и сам не знал. Также ему показалось странным, что все материалы, даже самые редкие и дорогие, уже лежали у него в кладовке. Дюрфин смутно припоминал, что последние несколько месяцев тратил практически все свои сбережения, приобретая данное сырьё у различных торговцев. В те моменты им двигал какой-то импульс, он не понимал, что происходит, но всё равно продолжал покупать. Возможно, поразмысли над этим Жусс прямо сейчас, он бы что-то и понял, но было не до этого. Работа кипела, и к утру шкаф был готов.

Тогда новоиспечённый маэстро осмотрел произведённое им фешенебельное изделие, и в голове его закрутились вопросы: Как он это сделал? Зачем сделал? Зачем столько готовился? Дюрфин отогнал эти мысли, освежился холодной струёй из душа и чашкой горклого кофе, и вышел на улицу. Он шёл и думал. Думал, думал. Пока не увидел идущую впереди Дороти. Вмиг все его мысли улетучились, теперь он мог думать только о ней. Он предложил свидание. Отказ. Пьеро. Куколд. Шкаф. Шкаф… Шкаф! И только теперь, когда счастливец бежал к себе домой, он, наконец, понял, зачем мастерил этот шкаф. Посещавшие его наваждения, заставлявшие покупать материалы, и образ, привидевшийся во сне, были не случайны. Дюрфин знал это, знал, чувствовал с самого начала, но понял только сейчас.

Задыхаясь, мебельщик ввалился в собственный дом. Шкаф был на месте. Дюрфин взял телефон и набрал номер приёмной главы Голубой страны.

– Да! Да! Дюрфин Жусс! Самую быструю машину сюда! Доставка!.. Нет, нет, не плановый заказ мебели… Подарок. Для господина Типа. В честь нашего многолетнего сотрудничества и крепкой дружбы… Хорошо… Буду ждать.

Дюрфина трясло от нетерпения. Он приволок из чулана тележку, погрузил на неё шкаф и выкатил на улицу. Аккуратно спустил шкаф, тележку убрал подальше. Зашёл в дом. Разделся. Снова вышел на улицу. Закрыл дверь, ключ спрятал под коврик. Залез в шкаф и начал ждать. Вскоре показалась грузовая машина. Водитель вышел, огляделся вокруг. Постучал в дверь. Тишина. Подёргал дверь. Закрыто.

– Эй, есть кто дома? – прокричал он.

Снова тишина.

– Ладно, грузите, ребята.

Двое крепких парней подняли шкаф и погрузили в машину. Водитель сел за руль и поехал. Добрались быстро, вот уже и здание администрации Голубой страны. Шкаф понесли прямо к кабинету правителя.

В это самое время Тип уже принимал у себя Дороти.

– Понимаете ли, госпожа Гейл, – говорил правитель в своей жеманной манере, – сейчас у нашего государства очень, ну очень трудно со средствами… Война с Сосунами истощает практически все наши ресурсы… Я понимаю, что господин Лев был очень важен для всех нас, но…

В дверь постучали.

– Кто? – спросил Тип.

– Доставка. От Жусса. Вас предупреждали.

– Ах, да-да, заносите скорее.

Всё те же двое занесли шкаф в кабинет правителя.

– Вот сюда поставьте, пожалуйста.

Грузчики выполнили работу и удалились. Тип смотрел на новый шкаф.

– Ну Дюрфин, ну проныра, прямо себя превзошёл… И где только всё это золото взял… – Тип обратился к Дороти, показывая на произведение мебельного искусства. – Вот, госпожа Гейл. Вот, что значит верные друзья… Так о чём мы говорили?

– О выплатах, господин Тип, – нервно напомнила Дороти, не обратив совершенно никакого внимания на деревянный шедевр.

– Ах, да-а, выплаты… Понимаете, как я уже сказал…

– Господин Тип! – не выдержала девушка. – Я больше не могу слушать ваши отговорки, к вам и так попасть невозможно. По закону вы обязаны – значит, платите. И Сосуны, не Сосуны там у вас, мне без разницы. Или я в Озовский Верховный суд пойду.

Тип мялся. Дороти смотрела на него.

– Конечно, мне бы не хотелось, – проговорила она. – Так что, может, есть хоть какой-нибудь способ ускорить ваше решение?

– Есть-то он есть, – Тип загадочно заулыбался. – Вы же знаете, мы жевуны – народ простой, нам многого ведь не надо…

На этих словах, правитель расстегнул ремень, спустил штаны и продемонстрировал просительнице свой член, уже находящийся в боевой готовности.

– И всё? – пожала плечами Дороти. – Ладно. Но сказали бы уж раньше, не бегала бы к вам по сто раз и не тратила понапрасну время.

Тип подошёл к Дороти. Его руки обхватили её ягодицы и оторвали тело от земли. Правитель донёс девушку до своего рабочего стола, положил её сверху, задрал платье, ноги её закинул себе на плечи и резко вошёл. Тип двигался быстро и яростно, он хотел произвести на прелестницу впечатление своей звериной страстью. Но Дороти не повела и мускулом за всё время соития, точь-в-точь как было и со Страшилой.

Тем временем Дюрфин наблюдал всё это через щёлку в шкафу. Он заранее знал, что так и будет. Сны были ему намёком. Вот зачем он месяцами скупал золото и прочие материалы. Вот зачем он выпилил этот шкаф. Всё ради этого момента. Дороти никогда даже не посмотрит на такого как он. Но сейчас, он может хотя бы наблюдать. Он лицезрел Дороти с боку. На пыхтящего Типа он не обращал внимания. Лицо Дороти не выражало ничего. Дюрфину подумалось, что это из-за того, что она богиня – внеземное создание, не человек, совершенно равнодушная к происходящему на земле. И, разумеется, ни один смертный не в силах удовлетворить её. Ей нужен по-настоящему божественный член. Дюрфин предавался мастурбации и представлял у себя в голове, что он и есть тот бог, и как его Меркава входит в её Врата Престола. Он так перевозбудился, что когда подошло время кульминации, не выдержал, потерял сознание и с грохотом вывалился из шкафа.

Господин Тип взвизгнул от неожиданности и упал на пол. Весь его настрой в момент сбился. И после такого потрясения, надеяться на повторную эрекцию было бессмысленно до конца дня, как минимум.

– А? Дюрфин? Ты чё, сука? Ты как здесь оказался? Вот же блядь! Чего молчишь? Вставай, падла! Я тебя казню нахуй, ты слышишь меня? – Тип орал и голос его надрывался.

Дороти поправила платье, подошла к нему сзади и постучала пальцем по плечу.

– А? Чего надо? – Правитель был всё ещё в шоке и слабо понимал, что вообще происходит.

– Уговор, господин Тип, – вкрадчиво и спокойно произнесла Дороти.

– Но я ведь… Но я ведь не успел… – оправдывался он.

– Послушайте, мне совершенно всё равно, кончили вы или нет. Условия соблюдены. Давайте деньги. Или Озовский суд.

Тип злобно прорычал, потом протопал до стоящего в кабинете сейфа, отсчитал нужную сумму и кинул на стол.

– На, подавись! А теперь уйди отсюда нахуй!

Дороти не спеша пересчитала деньги, сложила к себе в сумочку и покинула кабинет.

Домой она вернулась уже к сумеркам. Тото и Страшила сидели на кухне и пили водку.

– А вот мой друг говорит, что урбанизм… – Тото прервался на полуслове, когда вошла Дороти. Страшила тоже повернулся в её сторону.

Дороти достала из сумочки толстую пачку купюр, сложила её веером и приставила к лицу. Несмотря на то, что рот её был прикрыт этим импровизированным опахалом, по глазам было видно, что она улыбается.

– Получила? – радостно спросил Страшила и вскочил из-за стола.

– Ага! – Дороти убрала денежный веер от своего лица и помахала перед пугалом.

– Значит, – его соломенные губы задрожали, – мы поженимся?

– Почему бы и нет, мой дорогой Страшила, – с улыбкой ответила Дороти.

Осчастливленный бизнесмен закричал от радости, заключил избранницу в объятия, поднял её на руки и закружил по комнате.

– Поздравляю молодожёнов! – весело воскликнул Тото.

Свадьбу организовали быстро. Страшила всё опасался, что его возлюбленная передумает. Торжество обещало быть масштабным и грандиозным – скупиться на деньги по такому случаю промышленный магнат не собирался.

Утро перед церемонией. Страшила стоял перед зеркалом и рассматривал своё отражение. Одет он был с иголочки – в дорогущий чёрный костюм и белоснежную рубашку, на ногах его блестели изысканные туфли тончайшей ручной работы лучших мастеров страны Оз, а дополнял весь образ стильный галстук-бабочка. В общем, выглядел он именно так, как и положено было любому уважающему себя жениху, а уж в особенности такому представительному, как он сам. В дверь постучали, и вошёл Тото. Он тоже вырядился во фрак, поэтому весь день планировал передвигаться на задних лапах. Кроме того, Страшила назначил его своим шафером.

– Что, друг, волнуешься? – спросил пёс и посмотрел пугалу в глаза. – Чего не весел? Чего голову повесил?

– Да не знаю, Тото, – недоумённо отвечал Страшила. – Пойми, я счастлив, счастлив безмерно. Но всё мне мысли разные покоя не дают. Каким будет наш брак? Будет ли Дороти любить меня всю нашу жизнь? Или хотя бы будет стараться полюбить?

– Гони мысли эти, дружище, гони их прочь, в такой-то чудесный день! – Тото чуть ли не пританцовывал по комнате. – Конечно же, будет любить, конечно! Ведь лучше тебя кандидатуры во всей стране Оз не сыщешь! Ты добрый, обаятельный, заботливый. Тебя все знают, все тебе благодарны. За то, что в жизнь их инвестируешь и делаешь её лучше. Поверь моему слову – с тобой Дороти будет счастлива как ни с кем другим.

Страшила посмотрел на друга и едва не расплакался – так он был благодарен за слова поддержки.

– Слушай, а может, пока по бокальчику? – предложил Тото. – Время ещё есть, Дороти всё равно у себя там до обеда собираться будет.

– А давай! – новоиспечённый жених утвердительно кивнул.

Друзья откупорили бутылку шампанского, посидели за столом, повспоминали былое и порассуждали о будущем.

Время близилось к полудню. Пора. Страшила и Тото вышли из дома. На улице их уже ждала машина – роскошный белый лимузин, – и целая группа жевунов-помощников. Все они погрузились внутрь и поехали к дому Дороти.

У самого порога уже поджидала их старая знакомая – мигунья-кухарка Его́за. Как только машина остановилась и выпустила новоприбывших, та, улыбаясь и шелестя полами праздничного платья, подбежала к Страшиле и взяла его под руку.

– Ну что же, здравствуй, здравствуй, женишок. Вижу, вижу, приехал ты за своей любимой. Но знай – так просто не пройдёшь. Пока шары не оторвёшь.

Кухарка заулыбалась ещё шире. Страшила посмотрел на крыльцо Доротиного дома и увидел, что к нему привязано множество воздушных шаров с нарисованными на них числами.

– Это даты, дорогой, – подсказывала Егоза, – каждая что-то в вашей жизни с возлюбленной да означает. Угадывай что, и обрезай верёвочку. Угадаешь всё правильно – пропущу тебя.

Собственно, Страшила заранее знал, что ему организуют традиционный для страны Оз выкуп невесты. Но вот детали стали ему известны только сейчас. Он пробежался глазами по датам и облегчённо выдохнул – все они были ему известны.

– Отчего же, отгадаю, матушка, гляди, – весело подмигнул кухарке жених. – Вот это – когда Дороти к нам с неба свалилась и Злую ведьму Востока раздавила. Это – когда ведьму Запада победили. Это – когда я ей первый раз предложение сделал. А вот это… – Довольный собой Страшила несколько секунд повертел шарик, прежде чем обрезать верёвку. – Это тот день, когда за Льва гробовые дали.

Новобрачный отгадал все шарики и радостная мигунья пропустила его в дом. Перед Страшилой простиралась длинная лестница, идущая вверх, по всей видимости, к комнате Дороти.

– Справился ты с заданием, – сообщила Егоза, – но это только первый шаг на всём пути твоих препятствий. На каждой ступеньке здесь лежит открытка. На каждой открытке по букве. Ты открытки собирай, да комплименты для невесты на эти буквы называй.

Страшила собрался с духом и шагнул на первую ступеньку. Ничего сложного, он давно уже получил мозги, и вспоминать слова для него теперь не помеха. А – Аристократичная. Б – Бесподобная. В – Великолепная. Г – Головокружительная. Д – Драгоценная. Е – Единственная. Ж – Желанная. З – Замечательная. И – Изумительная. К – Красивая. Л – Любимая. М – Милая. Н – Нежная. О – Очаровательная. П – Прелестная. Р – Романтичная. С – Сногсшибательная. Т – Трогательная. У – Утончённая. Ф – Фантастическая. Х – Хорошенькая. Ц – Цветущая. Ч – Чудесная. Ш – Шикарная. Щ – Щедрая. Э – Элегантная. Ю – Юморная. Я – Яркая.

Пугало победоносно сжимал в руке пачку открыток. Он прошёл все до последней ступеньки, и теперь стоял прямо перед дверью в комнату невесты. На двери висел плакат с её изображением, усеянный отпечатками губ с разным цветом помады.

– Похоже, что и правда, любишь. Прошёл ты второе испытание. – Егоза уже поднялась и стояла рядом. – Ну коли так, осталось лишь одно, последнее к любимой «НО». Взгляни на эти губы на плакате. Найдёшь ли здесь ты те любимые, прекрасные, неповторимые?

Страшила внимательно оглядел плакат, и взгляд его упал в правый нижний угол. Там был кусок деформированной бумаги со следами облезлой краски. Как будто бы это место намочили, а потом дали высохнуть. Он нагнулся, рассмотрел плакат из-под низа и обнаружил, что бумажный дефект при нужном освещении принимает форму губ.

– Вот губы моей возлюбленной, – произнёс Страшила. – Дороти никогда не пользовалась помадой. А вы хитро придумали, Егоза.

– Ну что же, – кухарка лучилась счастьем от того, как ловко жених разгадал её загадку, – все препятствия ты преодолел. И щедро будешь ты вознаграждён. Вот здесь твоя любовь – тебя впускает в дом.

Мигунья открыла дверь в комнату невесты и перед Страшилой предстала Дороти в свадебном платье. Платье это было сделано на заказ самыми лучшими портными, каких только удалось отыскать. Начиналось оно нежной прозрачной материей, лежащей на плечах, и продолжалось изысканным белым кружевом на кончиках рукавов и корсетном лифе, облегающем грудь и талию невесты. Лёгкая белая юбка с высоким V-образным разрезом на бедре оканчивалась небольшим шлейфом. Кроме того, наряд, то тут, то там был украшен драгоценными камнями, а на спине вместо пуговиц были жемчужины. На ногах красовались изящные туфли-босоножки. Дороти слегка подзавила волосы, но, похоже, в вопросе макияжа осталась верной себе и не стала его наносить. Либо же воспользовалась какой-нибудь современной техникой, вроде «макияж без макияжа». Такие мелочи Страшилу тогда мало волновали. Увидев суженую, он добрых минуты полторы простоял на месте, открыв рот, пока его за плечо, смеясь, не потрепал Тото. Жених пробудился от ступора.

– Ты… Ты… так прекрасна, – еле смог вымолвить он.

Дороти лишь тихонько засмеялась, прикрыв рот ладонью.

Пора было отправляться на официальную церемонию. Длиннющий кортеж машин, с тем же белым лимузином посередине, нёсся по улицам Изумрудного. Автомобили пестрили шариками и ленточками, из колонок гремели свадебные песни, разнося по округе весть о том, что сегодня на небесах будет заключён новый счастливый союз. Проходящие мимо местные глядели на эту красочную кавалькаду и мысленно желали счастья молодым.

Здание ЗАГСа Изумрудного города. На церемонию бракосочетания гостей решили не приглашать, все они должны были собраться только к банкету. Кроме жениха и невесты в зале присутствовали только шафер Тото и свидетельница Егоза. Ибо Страшилу всё ещё одолевали сомнения, что Дороти перед самым подписанием не передумает. Если бы это произошло в присутствии сотен гостей, такого позора он бы не вынес. А так он может, в случае чего, попросту соврать собравшимся на банкете, что его возлюбленной резко поплохело или что-нибудь в этом роде. Но к счастью, все его опасения не подтвердились. Зарегистрировать брак вызвался сам Оскар Зороастр Фадриг и так далее, – сам Великий и Ужасный волшебник Оз, который уже ожидал за столом. Сначала подошёл Страшила в сопровождении Тото. Потом Егоза ввела под руку Дороти.

– Дорогие новобрачные, – приветствовал их Оскар, – вы на пороге самого прекрасного и незабываемого события в вашей жизни. Это начало доброго союза двух любящих сердец. С этого дня вы будете всегда идти рука об руку, вместе переживать и радости, и огорчения. Сегодня вы добровольно принимаете на себя великий долг как перед друг другом, так и перед будущим ваших детей. Прошу вас ещё раз подтвердить, что ваше желание создать семью является искренним и взаимным.

Новобрачные смотрели друг на друга.

– Согласны ли вы, Страшила, взять в законные жёны Дороти, быть с ней в радости, и в горести, пока смерть не разлучит вас?

– Согласен, – лучась от счастья, закивал Страшила.

– Согласны ли вы, Дороти, взять в законные мужья Страшилу, быть с ним в радости, и в горести, пока смерть не разлучит вас?

– Согласна, – ответила та.

Молодожёны поставили свои подписи и обменялись кольцами. Страшила всё ещё напоминал собой сплошной комок нервов, и чуть не уронил кольцо, неся его до Доротиного пальца, но вовремя успел его подхватить и успешно завершил процедуру.

– Объявляю вас мужем и женой! – подытожил волшебник. – Поздравьте же друг друга!

И только в момент, когда Страшила слился с Дороти в церемониальном поцелуе, его волнение, наконец, прошло. Она сказала «да». И ничто уже не разлучит их. Теперь он по-настоящему счастлив.

Банкет проходил прямо на главной площади Изумрудного города. К приезду супругов уже собрались практически все гости – десятки и сотни жевунов, мигунов, болтунов и прочих жителей со всей страны Оз. Когда белый лимузин остановился, часть гостей выстроилась в живой коридор, остальные подбадривали новоприбывших со всех сторон площади свистом, радостными возгласами, звуками откупоривания бутылок шампанского. Заиграла свадебная музыка. Дороти и Страшила шли через гостей, где в конце этой импровизированной дорожки уже стоял Бок – старый зажиточный жевун и давний знакомый жениха, назначенный управителем свадьбы.

– Дорогие молодожёны! – начал свою речь старик. – Вот и настал тот долгожданный момент, когда вы соединили ваши руки и сердца! И от всех нас, вручаем вам этот символ долгой и чистой любви!

Две полноватые болтуньи вынесли на руках большой свежевыпеченный каравай.

– Вкусите же свой первый свадебный каравай! – Бок жестом пригласил Дороти и Страшилу. – А мы все понаблюда-а-аем! Ведь кто кусок больше откусит, тот и главой семьи будет.

Сперва откусил Страшила, потом это сделала и Дороти. И хотя девушка была куда миниатюрнее пугала, её кусок получился больше. Уж не ясно, намеренно ли уступил жених или снова перенервничал.

– Ого-о-о! – заголосил Бок. – Похоже, у вас жинка-то в доме будет хозяйкой!

Страшила виновато пожал плечами, Дороти лишь чуть повела уголками губ.

– Ну что же, гости дорогие, гости званые! Прошу всех к столу на хлеб-соль, да на застолье весёлое, на застолье шумное! – объявил жевун, и все двинулись вперёд.

Стол представлял собой необыкновенных размеров громадину, выставленную в форме буквы «П». От его краёв едва можно было рассмотреть, что происходит во главе. Мебельный колосс уже ломился от всевозможных яств, ожидавших своего часа. Гости расселись. Помимо тех, кто пришёл по приглашению, были и те, кому хотелось просто поглазеть на великолепное торжество. Эти люди разместились по всей площади, – в конце концов, ради банкета её закрывать не стали, и мог прийти кто угодно. Они кучковались группами, раскладывали свои собственные мини-поляны с едой и выпивкой, и радовались счастью молодых.

– Дорогие гости! – громко проговорил Бок. – Сегодня наши прекрасные молодожёны, наши замечательные Страшила и Дороти начинают новую жизнь в союзе их сердец! Так давайте поддержим их и повеселимся сегодня от души!

Банкет официально начался. Возгласы, смех, поздравления, звяканье бокалов залили всю площадь Изумрудного города. Молодых завалили подарками, сопровождая акт передачи тёплыми словами. Гости наперебой объявляли тосты кто во что был горазд:

– За здоровье молодых!

– За любовь и красоту, что спасут мир!

– Счастья вам, дорогие, да детишек побольше!

– Пусть дело Страшилы стране пользу несёт, а ему – достаток!

– Пусть невеста всю жизнь освещает нас своей лучезарной красотой!

– За крепкую и нерушимую любовь!

– За детский смех и счастье в доме!

– Пусть сердца ваши бьются в унисон, а в семье царит взаимопонимание!

– Однажды, далеко-далеко, над высокими горами, пролетал один гордый орёл…

И так далее.

Проводились типичные для свадеб ритуалы. Гости гадали на первенца – бросали монеты на мальчика или на девочку. Причём обе суммы периодически увеличивались весь праздничный вечер – постоянно подходил кто-нибудь новый подбросить копеечку, – и в конце уже никому не было дела, что там в итоге набралось. Дороти бросала свадебный букет. Поймала его какая-то плюгавенькая мигунья, что вызвало тихое недоумение у остальных представительниц прекрасного пола. Бок, как опытный ведущий, развлекал всех конкурсами. Одним из таких был танцевальный «баттл», на котором вся площадь Изумрудного весело отплясывала под современные хиты. Молодожёны в увеселениях практически не участвовали. Страшила почти всё время просидел, глядя на Дороти влюблёнными глазами, и лишь изредка что-то ел. Дороти и вовсе к еде практически не притронулась, сидя с безучастным видом и поцеживая шампанское.

Наконец, настало время выносить торт. Готовили его искуснейшие кондитеры страны Оз, поэтому, когда принесли этот шедевр кулинарного искусства, все присутствующие ахнули. Впечатляли, в первую очередь, его размеры – в высоту торт достигал нескольких метров. Как и со всем остальным на свадьбе, Страшила не поскупился выбрать самое лучшее. Первый надрез на этом кремовом титане предстояло сделать новобрачным. Бок принёс им огромный нож, и Страшила на пару с Дороти, взявшись за нож вдвоём, отрезали кусочек. Изрядно прехмелевшая к тому времени толпа уже в тысячный раз пожелала им счастья, после чего все выстроились в очередь за своей порцией.

Когда время перевалило за полночь, банкет стал подходить к своему завершению. В честь молодых пустили красочный салют, грохот и яркие вспышки которого, казалось, можно было услышать из любой точки страны Оз. Радости гостей не было предела, и в этот момент Бок объявил последний танец. Зазвучала медленная музыка, все разбились по парам и организовали круг, в центре которого танцевали Страшила и Дороти.

Страшила всё ещё не мог поверить своему счастью. Он сжимал невесту в своих объятиях, и единственное, чего ему хотелось в этот момент – это чтобы танец длился вечно.

– Я люблю тебя, – прошептал он на ухо избраннице.

– Я знаю, дорогой, – шептала в ответ Дороти. – Я знаю.

Внезапно, умиротворяющую атмосферу финального свадебного аккорда прервал громкий голос.

– Стойте, стойте! Ф-фух, еле успел!

Все обернулись на источник шума. Перед всеми собравшимися предстал Железный Дровосек. Дороти со Страшилой отправляли приглашение и ему, но не надеялись, что он придёт. Всё-таки он был в путешествии и неизвестно где находился.

– Кого я вижу, Дровосек! Неужто и ты к нам пожаловал! Сколько лет, сколько зим! – голосил Бок.

– Ты как добрался? Как путешествие? Нашёл что искал? – завалил его вопросами внезапно объявившийся Тото.

– Здравствуй, старый друг, здравствуй, – приветствовал нового гостя Страшила.

– Ха-х! Ха! Успел, успел! – всё ещё радостно выкрикивал Дровосек. – Так! Дорогие молодожёны! Поздравляю вас и всё такое, но! Я к вам не с пустыми руками. Долго я странствовал и оч-чень интересную вещицу нашёл. Для тебя, Дороти.

– Для меня? – недоумённо переспросила девушка.

Железный Дровосек достал странную сферу, светящуюся и переливающуюся разными цветами.

– Дорогая Дороти! Этот магический артефакт называется ДСОЭ. И он поможет тебе получить то, о чём ты всегда мечтала, но чего была лишена в этом мире.

– Что… же это? – Дороти завороженно глядела на шар.

– Он даст тебе возможность… испытать эмоции, – Дровосек улыбнулся всеми своими металлическими зубами.

– Да. Да! Дай мне! Я согласна, дай мне! – закричала Дороти.

Она рванула к Дровосеку. Страшила попытался остановить её.

– Дороти, ты что?! Как же ты можешь?!

– Отъебись от меня, чучело! – злобно рыкнула она.

Девушка прикоснулась к сфере. Буквально на мгновение её обдало вспышками света.

Железный Дровосек одним взмахом руки сорвал с Дороти свадебное платье, разодрав его в клочья. Нагнул её. Дёрнул переключатель на своём теле. В паховой области появился его член в виде огромной металлической дрели. Он стал вставлять дрель Дороти во влагалище. Струйки крови побежали по её бёдрам, она морщилась от боли, на глазах навернулись слёзы.

– Ты точно готова? – спросил Железный Дровосек.

– Да… Я… Я… хочу этого, – пролепетала она.

– Тогда, поехали!

Дрель завелась и начала вращаться. Дороти орала каким-то нечеловеческим воплем, и если кто в стране Оз до этого не слышал взрывов фейерверков, то этот крик адских мучений услышал уж точно. Дрель вращалась всё быстрее, кровь и куски оторванной плоти летели во все стороны. В процессе дрель ещё и нагревалась, поэтому вскоре к зрелищу прибавился запах горелого мяса. Наконец и сама Дороти начала вращаться вместе с дрелью. Дровосек ускорился на максимум, дрель, разорвав пах и раздробив тазовые кости, двинулась выше. Позвоночник Дороти треснул пополам, дрель прошла через живот. В итоге, верхняя часть тела девушки взмыла в воздух, а нижняя ещё какое-то время повертелась на дрели, пока окончательно не превратилась в кровавую кашу. Железный Дровосек начал обильно изливать машинное масло из кончика дрели. Чиркнул спичкой. Струя загорелась. Итоговый результат – улыбающийся Дровосек испускает яркую струю пламени из собственного члена.

Возле куста, куда приземлилась «половинка» горе-невесты, стоял жевун с камерой.

– Ты всё заснял? – едва не кричал подбежавший к нему Оскар.

– Обижаете. Я же профессионал. Всё – от начала и до конца, – гордо отвечал оператор.

– Отлично, отлично! Значит, сегодня новый материал.

Наутро Оскар в своём телеграм-канале «GOODWomenINc.» выложил запись всей свадебной церемонии с заголовком «Вот они бабы!». И все прочитали. И подписались. Платно. И не отписывались уже никогда.

Фрэнк закрыл книгу. Он сидел в небольшой уютной детской комнате перед кроватью своего маленького сына, которому только что закончил читать сказку на ночь.

– Вот они бабы, сынок. Запомни раз и навсегда.

– Папа, а неужели правда, всё так и было? – недоверчиво спросил мальчик. – Вот дядя Саша говорит, что всё по-другому, и что ты просто через эту сказку свою платную «телегу» про женщин рекламируешь. А ещё говорит…

– Роберт! – строго прервал его Фрэнк. – Мы, кажется, это уже обсуждали. Врёт всё дядя Саша и всегда врал. Не упоминай его больше. Всё, давай спи.

Фрэнк поцеловал сына и вышел из комнаты. В коридоре он выдвинул ящик, где лежал обрывок фотографии с изображением его бывшей жены Мод. Фрэнк смачно плюнул в фотографию.

– Сука! Все вы одинаковые! Ушла от меня, даже слова не сказала. Я все-е-ем расскажу, какие вы! Об этом сказка! Об этом всегда была!

Фрэнк направился в сторону книжного шкафа.

– А этот, этот «дядя Са-а-аша»! – передразнивал он, пока шёл. – Ведь всё же переврал, весь смысл извратил.

Фрэнк нашёл на полке книгу, взял её, повертел в руках. Обложка книги гласила: «Тайна заброшенного замка».

– Инопланетяне, блядь. Это ж надо такое придумать…

II

Леонард сидел у себя за столом и писал эпическую поэму. Пальцы его крепко сжимали металлическое перо, его трясло, со лба стекали капли пота, скользили по переносице к самому кончику органа обоняния, где и задерживались. Леонард был настолько погружён в работу, что даже не замечал их, не пытался утереть свободной рукой, но капли будто бы удерживала какая-то сила, не давая им отправиться в свободное падение, будто они и сами боялись опрокинуться на лист бумаги со свежими чернилами и испортить великий шедевр. Несмотря на всю нервозность, писатель старательно выводил текст каллиграфическим почерком:

Вирджиния Беовульф

1

Истинно! исстари

слово мы слышим

об абьюзе мужицком,

об аутерах мерзких,

чья сперма и кровь

в битвах

была добыта!

Первая – Симона де Бовуар,

войсководителька,

не раз «Вторым полом»

отрывавшая

мужьи дружины

от скамей патриархов.

За все, что выстрадала

в детстве, философиня,

ей и воздалось:

стала разрастаться

властная под небом

и, возвеличенная,

силой принудила

народы дорогой

бодипозитива

дань доставить

достойнейшей власти.

Доброй была сея конунгиня!

В недолгом времени

дочерь престола,

наследникца родилася,

посланная Богинессой

всем нам на радость

и в утешение,

ибо Она видела

их каминг-аут

в век безначалия, –

от Всевоздержительницы вознаграждение,

от Жизнепрерывательницы благонаследие,

знатна была Беовульф,

Вовсе не семя,

в мужицких владениях.

С детства наследникца

добром и дарами

дружбу сестринства

должена стяжать,

дабы, когда возженает,

соратникцы

стали с ней о бок,

верные долгу,

если случится война, –

ибо мужу

должно газлайтя

народные массы

славу снискать!

В час предначертанный

Муж отошел,

воеводитель

в пределы Харассмента. –

Тело снесли его

в спину плевая

на берег моря,

как было завещано

Эммелин Панкхерст,

когда еще

слышали родичи

его кибербуллинг

в дни его жизни.

Член деревянный

вождя дожидался,

льдисто искрящийся

стоящий на отмели:

там был он возложен

на лоно мизогинии,

яйцедробитель;

с ним же, под мачтой,

груды сокровищ –

лукизма добыча.

Я в жизни не видела

гостинга хуже,

Менсплейнинга гаже

с орудьями боя,

Менспрединг-одеждами –

штанами, кольчугами:

всё это – пэй-гэп,

оружие, золото –

вместе с властителем

объективизировано

по воле течений.

В дорогу мужыку

они наделили

слатшейминг не меньше,

чем те, что когда-то

их сталкерили,

фэтшеймили дико

в суденышке утлом.

Стяг златотканый

высоко над ложем

на мачте упрочив,

они поручили

мужа теченьям:

сердца их в восторге,

радостны души,

но нет человека

из воинок этих,

стоящих под небом,

живущих под крышей,

кто мог бы ответить,

к чьим берегам

причалит плывущий.

2

Долго правила

твердыней фемов

Вирджиния Беовульф

народоводительница

Философка, наследникца,

единодержка,

пока не сменил её

сын её. Нет!

Не было сына!

Не было сына!

Нет спермобака!

Нет и нет!

þa wæs Virginia

heresped gyfen,

wiges weorðmynd,

þæt her hers winemagas

georne hyrdon,

oðð þæt seo geogoð geweox,

magodriht micel.

Her on mod bearn

þæt-ess healreced-ess

hatan-ess wolde-ess,

medoærn-ess micel-ess,

men-ess gewyrcean-ess

þonne-ess yldo-ess bearn-ess

æfre-ess gefrunon-ess,

ond-ess þær-ess on-ess innan-ess

eall-ess gedælan-ess

geongum-ess ond-ess ealdum-ess,

swylc-ine him-ine god-ine sealde-ine,

buton-ine folcscare-ine

ond-ine feorum-ine gumena-ine.

ða-ine ic-ine wide-ine gefrægn-ine

weorc-ine gebannan-ine

manigre-ine mægþe-ine

geond-ine þisne-ine middangeard-ine,

folcstede-ine frætwan-ine.

Him-ine on-ine fyrste-ine gelomp-ine,

ædre-ine mid-ine yldum-ine,

þæt-ette hit-ette wearð-ette ealgearo-ette,

healærna-ette mæst-ette;

scop-ette him-ette Heort-ette naman-ette

se-ette þe-ette his-ette wordes-ette geweald-ette

wide-ette hæfde-ette.

He-ette beot-ette ne-ette aleh-ette,

beagas-ette dælde-ette,

sinc-ette æt-ette symle-ette.

Sele-ette hlifade-ette,

heah-ette ond-ette horngeap-ette,

heaðowylma-trix bad-trix,

laðan-trix liges-trix;

ne-trix wæs-trix hit-trix lenge-trix þa-trix gen-trix

þæt-trix se-trix ecghete-trix

aþumsweorum-trix,

æfter-trix wælniðe-trix

wæcnan-trix scolde-trix.

ða-trix se-trix ellengæst-trix

earfoðlice-trix

þrage-trix geþolode-trix,

se-lady þe-lady in-lady þystrum-lady bad-lady,

þæt-lady he-lady dogora-lady gehwam-lady

dream-lady gehyrde-lady

hludne-lady in-lady healle-lady;

þær-lady wæs-lady hearpan-lady sweg-lady,

swutol-lady sang-lady scopes-lady.

Sægde-lady se-lady þe-lady cuþe-lady

frumsceaft-lady fira-lady

feorran-lady reccan-lady,

cwæð-lady þæt-lady se-lady ælmihtiga-lady

eorðan-woman worhte-woman,

wlitebeorhtne-woman wang-woman,

swa-woman wæter-woman bebugeð-woman,

gesette-woman sigehreþig-woman

sunnan-woman ond-woman monan-woman

leoman-woman to-woman leohte-woman

landbuendum-woman

ond-woman gefrætwade-woman

foldan-woman sceatas-woman

leomum-woman ond-woman leafum-woman,

lif-ess eac-ine gesceop-ette

cynna-trix gehwylcum-lady

þara-woman ðe-ess cwice-ine hwyrfaþ-ette.

Swa ða drihtguwoman

dreamum lifdon

eadiglice,

oððæt an ongan

fyrene fremman

feond on helle.

Wæs se grimma gæst

Grendel haten,

mære mearcstapa,

se þe moras heold,

fen ond fæsten;

fifelcynnes eard

wonsæli wer

weardode hwile,

siþðan him scyppend

forscrifen hæfde

in Caines cynne.

þone cwealm gewræc

ece drihten,

þæs þe he Abel slog;

ne gefeah he þære fæhðe,

ac he hine feor forwræc,

metod for þy mane,

mancynne fram.

þanon untydras

ealle onwocon,

eotenas ond ylfe

ond orcneas,

swylce gigantas,

þa wið gode wunnon

lange þrage;

he him ðæs lean forgeald.

Otrezat im chlen!

Vyrvat im yayca!

Smert spermobakam

S ih Grendelem sranym!

3

Мой целлюлит!

Он повсюду со мной.

Мой товарищ, мой друг, мой попутчик.

Целлюлит!

Ты мой царь, мой герой,

В тёмном царстве ты мой светлый лучик.

Мой целлюлит!

Ты трясёшься от страха,

Ты трясёшься от смеха,

Очень редко трясёшься от бега,

Но!..

– На сегодня, думаю, хватит. – Леонард отложил перо и выдохнул.

Он откинулся на спинку стула. Закрыл лицо руками. Плакал. Потом встал, потянулся, открыл боковой ящик стола, достал фотографию своей жены. Поводил по ней пальцем. Понюхал. Лизнул. Снова плакал.

– Почему, любовь моя, почему? – причитал он. – Почему самые умные и достойные из вас всегда кончают жизнь самоубийством? Почему на вас висит это проклятье? И почему нам, вашим скромным спутникам, приходится нести тяжкое бремя просвещения, нести людям тот свет, что излучали вы ещё при жизни?

Леонард мерил шагами свой кабинет. Затем остановился и прошептал: «Скоро, родная. Скоро, моя нежная Вирджиния. Я завершу твою биографию, я донесу твои идеалы миру. И тогда, они поймут. Они всё поймут, они проникнутся твоими идеями, изменят этот несправедливый мир и поведут нас всех – прямой дорогой – в светлое будущее».

Раннее-ранее утро. Ещё не пропели петухи (на зоне), когда Олег проснулся. Вообще, он практически целую ночь провёл в полудрёме, его мучили кошмары, то и дело он вскакивал, обливаясь холодным потом, после чего силой пытался заставить себя вновь уснуть. Вот и сейчас причиной его резкого пробуждения стал очередной тревожный сон.

Олег лежал и смотрел в потолок. Шёл уже третий год его тюремного заключения. Он вполне успел свыкнуться с местными порядками и бытом, а потому страх неизвестного, который преследовал его в начале срока, потихоньку сходил на нет. Но в голове его всё равно было что-то. Какая-то мысль, которую Олег никак не мог уловить, но которая не давала ему спать по ночам. Это тревожило и пугало. Он продолжал вглядываться вверх, дожидаясь объявления подъёма.

Официальная утренняя часть прошла как обычно. Когда заключённых привели в столовую на завтрак, Олег сел за стол и уткнулся взглядом в тарелку с кашей.

– Чего-то ты смурной сегодня, – подтолкнул его в бок сокамерник Филипп.

– Да так. Мысли всякие, – нехотя пробурчал Олег и продолжил всматриваться в кашу.

Каша. Крупа. Зерно. Амбар.

Амбар. Горит. Горит!

Олег в ужасе дёрнулся и обнаружил себя на каком-то холме. Вокруг всё полыхало огнём, пламенное зарево застилало глаза. Олег осмотрелся. Рядом с ним стояла толпа людей. Все до единого были одеты в разноцветные мундиры и потешные шляпы. Маскарад у них что ли? Костюмированная вечеринка? А почему так жарко?

Вперёд вышел человек. Наряд его чуть отличался от остальных. Может, он здесь за главного? Мужчина откашлялся, вытянул руку вперёд и начал:

– Скажи-ка, дядя, ведь не даром Москва…

–…Москва! Алё, заключённый Воронцов, говорит Москва! Отвечай, когда тебя спрашивают!

Лицо начальника тюрьмы предстало перед Олегом.

– Ты слышишь меня, нет?!

– А… д-да…

– Так согласен или как?

Олега трясло.

– Простите, мне надо… Я сейчас!

Олег сорвался с места и выбежал в коридор.

– Эй, куда?! Задержать! – взревел начальник.

Человек пять конвойных устремилось в погоню.

Олег бежал, зажав ладонями уши. Снаряды артиллерийского обстрела почти настигли его. Он бежал, бежал, бежал, бежал… Укрытие! Олег прыгнул и плюхнулся на землю. Взрыв прогремел где-то рядом. Он закрыл лицо руками.

Он сидел в тюремной душевой, обхватив колени. В дверь ворвался Филипп. Тяжело дышал и обливался потом.

– Ты чего? – еле выговорил он. – Что с тобой происходит вообще?

Олег внимательно посмотрел в глазу Филиппу.

– Ты ведь тоже это видишь? – вкрадчиво спросил он.

– Д-да… Кажется… – Филипп перевёл дыхание. – Послушай. Мне кажется, всё это началось с приходом к нам на зону того священника.

– Священника? – Олег недоумевал.

– Да, того самого. С тех пор, как он объявился, все будто бы сами не свои. Мне кажется, надо наведаться в наше…

– Наше дело правое! Ни шагу назад! Родина-мать зовёт!

Олег пришёл в себя. Да. Да, точно! Он красноармеец и сейчас начнётся бой с фашистскими захватчиками. Надо двигаться. Вперёд! За Родину, за Сталина!

Олег пробежал метров десять, и его кто-то больно ударил под дых. Он поднялся. Перед ним стоял Филипп и направлял на него винтовку.

– Ты чего это, а?! Чего творишь?!

– Я уби-и-ит подо Рже-е-евом, в безыме-е-енном боло-о-оте, – заголосил Филипп.

Сзади надвигалась какая-то тень. Филипп замолчал, улыбнулся и закивал Олегу, – мол, обернись, посмотри.

Олег повернулся. Немецкий танк «Тигр» направлял дуло прямо ему в лицо.

Олег вскочил с кровати.

– Слышь, Ворон, ты заманал шуметь среди ночи, дай поспать, – сквозь сон причитал сосед с верхней койки.

Олега свалило на пол.

Он летел вниз, высадившись из вертолёта. Раскрыл парашют. Приземлился в неопознанной местности, напоминающей джунгли. Командир орал ему по рации.

– Майский день! Майский день!

– Чего?

– Огонь в дырке! Повторяю – огонь в дырке!

– ЧЕГО?!

– Олег! Олег! – Филипп тряс его за плечи. – Пошли, начинается. Общий сбор у священника.

Вся зона собралась в огромном зале. Перед ними стоял человек в чёрной робе – лысый, крепкого телосложения, с грозным лицом.

– Вам всем обещано отпущение грехов! Вы будете чисты перед Богом, обществом, и перед самими собой. Тёмное пятно позора будет смыто с ваших грешных тел. И вам больше не придётся прозябать в этой клетке порока. Индульгенция доступна каждому! Всё, что вам нужно – оформить Членство-Вольного-Кающегося.

Священник достал гранату и начал играться с ней. Подкидывал вверх за спину, ловил пяткой, удерживал на носу. Потом стал жонглировать. В какой-то момент все с ужасом обнаружили, что на гранате отсутствует чека.

Олег сидел у костра и пил чай. Все его боевые товарищи уже спали. Единственный, кто полуночничал вместе с ним – добродушный усатый подполковник, который сидел тут же рядышком.

– Вот знаешь, Олежка, – спокойно и с лёгкой грустью в голосе говорил командир, – вот раньше-то как было. Были мы патриотами, страну любили, и был это обычный порядок вещей. Но были у нас противники. Этакие панки от мира политических идеологий. Не нравилась им культура наша, и они в противовес ей контркультуру создали. Говорили, что страна у нас говно, а мы все рабы и зомби. Мы их тогда гоняли периодически, ни в одно приличное общество им входа не было. Но вот шло время, порядки менялись, и уже глядь – эти бывшие панки теперь в большинстве. Взгляды их нормой стали, культура новая сформировалась – теперь вокруг них. А сами они новым приличным обществом стали и теперь тоже чужаков туда не пускают.

– Да, прискорбно, – задумчиво протянул Олег.

– Так ведь что самое-то смешное, – продолжал подполковник, – раз они теперь – культура, то обязаны были появиться новые «панки», уже среди них, и продвигать новую контркультуру. И они появились. И знаешь, что говорят? Да то же самое, что и мы до этого. Патриотизм и вот это вот всё. Но не то это уже, Олежа, не то. Они же из новой культуры выходцы, у них задача только устои шатать, и никаких крепких идей за ними не стоит. Так то.

– И что же делать? – Олег посмотрел офицеру прямо в глаза.

Тот отвёл взгляд, помолчал с минуту, потом восстановил с Олегом зрительный контакт и с серьёзным видом произнёс:

– Не знаю я, солдат, не знаю. Да и знать не хочу. Давай спать лучше.

Свободное время. Кто-то из заключённых ушёл в библиотеку, кто-то смотрел телевизор, кто-то бесцельно слонялся из угла в угол. Олег стоял у зарешеченного окна и слушал, как один из его сокамерников распевает под гитару блатные песни.

– Сижу я на зоне, штаны протираю…

Дверь в камеру открылась. Вошёл Филипп в сопровождении двух конвойных.

– Пошли, – сказал он Олегу.

Они брели по коридору. Олег уже прекрасно знал, что сейчас будет. Он уже всё давно понял.

Свистящие над ухом пули и звук разрывающихся снарядов ничуть его не смутили. Олег был в самом эпицентре боевых действий. Он солдат, теперь это прояснилось. Он воюет. И его сторона одерживает победу. Враг практически разгромлен, осталось взять лишь одну последнюю точку. Но противник стянул сюда все свои оставшиеся силы и у него численное преимущество. Олег и его боевые товарищи под тяжелейшим обстрелом.

– Отступаем!

Олег бежит. Вражеская пуля прошибает ему ногу. Он падает. Рядом пробегает Филипп.

– Помоги! – стонет Олег.

– На хрен! На хрен вас всех! Спасайся, кто хочет!

Филипп скрывается из виду. Поганый дезертир. Олег ползёт по земле и уже вот-вот готов потерять сознание.

– Наши!

Подмога! Наши пришли! Враг потерял преимущество. Он разбит. Победа.

Олег вернулся героем. Он был одним из тех, кто принёс стране победу. Слава, почёт и уважение были обеспечены ему до конца жизни. Всё было хорошо. Почти. Та самая жужжащая непонятная мысль в голове никуда не делась. Она всё ещё снедала Олега. Необходимо было что-то делать и чем быстрее, тем лучше. Иначе, Олег понимал, он попросту сойдёт с ума.

Ему вспомнилось, что когда-то, ещё в студенческие годы, он читал одну умную книжку, где упоминалось слово «сублимация». Это что-то вроде направления своей негативной энергии в позитивное русло. Например, в творчество. Именно это Олегу и было нужно. Облечь свою душевную ношу в форму произведения искусства. В книгу – вполне сгодится.

Олег сел и начал писать. Он писал, писал, писал, писал и дописал.

Народ быстро подхватил и разнёс его творчество. Посыпались предложения от издателей. Его книга выиграла все национальные литературные конкурсы. Стали поступать приглашения выступить на тематических вечерах, на форумах, в школах, в университетах.

Олег сидел у себя дома на мягком диване и держал в руках коллекционное печатное издание своего произведения. Он решил ещё раз его перечитать. Открыл титульную страницу, приблизил лицо к книге и вдохнул чарующий запах дорогущей бумаги. Пару секунд посидел, закрыв глаза от наслаждения, после чего погрузился в текст.

Олег Воронцов

Рассказы о городе-герое

Примечание редактора: Данное произведение являет собой олицетворение тонко чувствующей и страдающей натуры автора, пережившего то, чего не довелось (и надеюсь, не доведётся) пережить большинству из читателей, тем не менее, преисполненного радостью и гордостью за свой подвиг. Поэтому, для более чуткого понимания блуждающей, не знающей покоя души его, приводим расшифровку некоторых условных обозначений –

:: :: – фоновый текст.

– вторжение авторской мысли в текст.

[ ] – радикальное вторжение главной авторской мысли в текст.

Город-герой в декабре месяце

::Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон над горою; [Е] темно-синяя поверхность моря сбросила с себя уже сумрак ночи и ждет первого луча, чтобы заиграть веселым блеском; с бухты несет холодом и туманом; снега нет – все черно, но утренний резкий мороз хватает за лицо и [Б] трещит под ногами, и далекий неумолкаемый гул моря, изредка прерываемый раскатистыми выстрелами в городе-герое, один нарушает тишину утра. На кораблях глухо бьет восьмая стклянка.

На Северной денная деятельность [А] понемногу начинает заменять спокойствие ночи: где прошла смена часовых, побрякивая ружьями; где доктор уже спешит к госпиталю; где солдатик вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое лицо и, оборотясь на зардевшийся восток, быстро крестясь, молится [Т] Богу; где высокая тяжелая маджара на верблюдах со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми она чуть не доверху наложена... Вы подходите к пристани – особенный запах каменного угля, навоза, [Ь] сырости и говядины поражает вас; тысячи разнородных предметов – дрова, мясо, туры, мука, железо и т. п. – кучей лежат около пристани; солдаты разных полков, с мешками и ружьями, без мешков и без ружей, толпятся тут, курят, бранятся, перетаскивают тяжести на пароход, который, дымясь, стоит около помоста; вольные ялики, наполненные всякого рода народом – солдатами, моряками, купцами, женщинами, – причаливают и отчаливают от пристани.::

– Тоже месить глину, ваше благородие? Пожалуйте, :: – предлагают вам свои услуги два или три отставных матроса, вставая из яликов.

Вы выбираете тот, который к вам [В] поближе, шагаете через полусгнивший труп какой-то гнедой лошади, которая тут в грязи [Р] лежит около лодки, и проходите к рулю. Вы отчалили от берега. Кругом вас блестящее уже на утреннем солнце море, впереди – старый матрос в [А] верблюжьем пальто и молодой белоголовый мальчик, которые молча усердно работают веслами. Вы смотрите и [Г] на полосатые громады кораблей, близко и далеко рассыпанных по бухте, и на черные небольшие [О] точки шлюпок, движущихся по блестящей лазури, и на [В] красивые светлые строения города, окрашенные розовыми лучами утреннего солнца, виднеющиеся на той стороне, и на пенящуюся белую линию бона и затопленных кораблей, от которых [Е] кой-где грустно торчат черные концы мачт, и на далекий неприятельский [Б] флот, маячащий на хрустальном горизонте моря, и на пенящиеся струи, в которых прыгают соляные [А] пузырики, поднимаемые веслами; вы слушаете равномерные звуки ударов весел, звуки голосов, по воде долетающих до вас, и величественные звуки стрельбы, которая, [Т] как вам кажется, усиливается в:: городе-герое.[Ь]

::Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в:: городе-герое, ::не проникли в душу вашу чувства какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах...::

– Ваше благородие! Ух, как мы тогда этих фашистов отъебали, :: – скажет вам старик матрос, оборотясь назад, чтобы поверить направление, которое вы даете лодке,:: – аж кости хрустели.

– Визжали, как девки портовые, :: – заметит беловолосый парень, проходя мимо корабля и разглядывая его.::

– А то как же: это ещё хорошо, что они обосрались. Говно вместо смазки пошло, :: – заметит старик, тоже взглядывая на корабль.::

– Нормально им жопу разорвало! :: – скажет мальчик после долгого молчания, взглядывая на белое облачко расходящегося дыма, вдруг появившегося высоко над Южной бухтой и сопровождаемого резким звуком разрыва бомбы.::

– Это мы им в ответку палим, :: – прибавит старик, равнодушно поплевывая на руку.:: – С приветом, так сказать. :: – И ваш ялик быстрее подвигается вперед по широкой зыби бухты, действительно перегоняет тяжелый баркас, на котором навалены какие-то кули и неровно гребут неловкие солдаты, и пристает между множеством причаленных всякого рода лодок к Графской пристани.

На набережной шумно шевелятся толпы серых солдат, черных матросов и пестрых женщин. Бабы продают булки, мужики с [Е] самоварами кричат: сбитень горячий, и тут же на первых ступенях валяются заржавевшие ядра, бомбы, картечи и чугунные пушки разных калибров. Немного далее большая [Б] площадь, на которой валяются какие-то огромные брусья, пушечные станки, спящие солдаты; стоят лошади, повозки, зеленые орудия и ящики, пехотные ко́злы; двигаются солдаты, матросы, офицеры, женщины, дети, купцы; ездят телеги с сеном, с кулями [А] и с бочками; кой-где проедут казак и офицер верхом, генерал на дрожках. Направо улица загорожена баррикадой, на которой в амбразурах стоят какие-то маленькие пушки, и около них сидит матрос, покуривая трубочку. Налево красивый дом с римскими цифрами [Т] на фронтоне, под которым стоят солдаты и окровавленные носилки, – везде вы видите неприятные следы военного лагеря. Первое впечатление ваше непременно самое неприятное; странное смешение лагерной и городской жизни, [Ь] красивого города и грязного бивуака не только не красиво, но кажется отвратительным беспорядком; вам даже покажется, что все перепуганы, суетятся, не знают, что делать. Но вглядитесь ближе в лица этих людей, движущихся вокруг вас, и вы поймете совсем другое. [В] Посмотрите хоть на этого фурштатского солдатика, который ведет поить какую-то гнедую тройку и так спокойно мурлыкает себе что-то под нос, что, очевидно, он не заблудится в этой разнородной толпе, которой для него и не существует, но что он [Р] исполняет свое дело, какое бы оно ни было – поить лошадей или таскать орудия, – так же спокойно, и самоуверенно, и равнодушно, как бы все это происходило где-нибудь в городе Т или в городе С. То же выражение читаете вы и на лице этого офицера, [А] который в безукоризненно белых перчатках проходит мимо, и в лице матроса, который курит, сидя на баррикаде, и в лице рабочих солдат, с носилками дожидающихся на крыльце бывшего Собрания, и в лице этой девицы, которая, боясь замочить свое [Г] розовое платье, по камешкам перепрыгивает чрез улицу.

Да! вам непременно предстоит разочарование, ежели вы в первый раз въезжаете в:: город-герой. ::Напрасно вы будете искать хоть на одном лице следов суетливости, растерянности или даже энтузиазма, готовности к смерти, [О] решимости, – ничего этого нет: вы видите будничных людей, спокойно запятых будничным делом, так что, может быть, вы упрекнете себя в излишней [В] восторженности, усомнитесь немного в справедливости понятия о геройстве защитников:: города-героя, ::которое составилось в вас по рассказам, описаниям и вида и звуков с Северной [Е] стороны. Но прежде чем сомневаться, сходите на бастионы, посмотрите защитников:: города-героя ::на самом месте защиты или, лучше, зайдите прямо напротив в этот дом, бывший прежде городским собранием и на крыльце которого стоят [Б] солдаты с носилками, – вы увидите там защитников:: города-героя, ::увидите там ужасные и грустные, великие и забавные, но изумительные, возвышающие душу зрелища.

Вы входите в большую залу Собрания. Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжело [А] раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы, – это дурное чувство, – идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто пришли смотреть на страдальцев, не [Т] стыдитесь подойти и поговорить с ними: несчастные любят видеть человеческое сочувствующее лицо, любят рассказать про свои страдания и услышать слова любви и участия. Вы проходите [Ь] посредине постелей и ищете лицо менее строгое и страдающее, к которому вы решитесь подойти, чтобы побеседовать.::

– Ну чё. Вражин хуярил? :: – спрашиваете вы нерешительно и робко у одного старого исхудалого солдата, который, сидя на койке, следит за вами добродушным взглядом и как будто приглашает подойти к себе. Я говорю: «робко спрашиваете», потому что страдания, кроме глубокого сочувствия, внушают почему-то страх оскорбить и высокое уважение к тому, кто перенесет их.::

– А то, :: – отвечает солдат; но в это самое время вы сами замечаете по складкам одеяла, что у него ноги нет выше колена. – Слава Богу теперь, – прибавляет он,:: – ещё хочу.

– А колесо-то их знаменитое прокрутилось?

– Ага. У них в жопе.

– Ха.

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха.

– И где остановилось хоть?

– Да поди разбери, ваше благородие, там как было-то: навел пушку, стал отходить, этаким манером, к другой амбразуре, и говорю: «Снимай штаны, блядота». А потом глядь, а жопы-то у него нет.

– Зашили что ли?

– Да хуй его знает.

:: – Ну, а потом?

– И потом ничего; только как:: вражин ::натягивать стали, так саднило как будто. Оно первое дело, ваше благородие, не думать много: как не думаешь, оно тебе и ничего. Все больше оттого, что думает человек.

В это время к вам подходит женщина в сереньком полосатом платье и повязанная черным платком; она вмешивается в ваш разговор с матросом и начинает рассказывать про него, про его страдания, про отчаянное положение, в котором он был четыре недели, про то, как, бывши ранен, остановил носилки, с тем чтобы посмотреть на залп нашей батареи, как великие князья говорили с ним и:: посоветовали ::ему:: не выёбываться, ::и как он сказал им, что он опять хочет на бастион, с тем чтобы учить молодых, ежели уже сам работать не может. Говоря все это одним духом, женщина эта смотрит то на вас, то на матроса, который, отвернувшись и как будто не слушая ее, щиплет у себя на подушке корпию, и глаза ее блестят каким-то особенным восторгом.

– Это хозяйка моя, ваше благородие! – замечает вам матрос с таким выражением, как будто говорит: «Уж вы ее извините. Известно, бабье дело:: – только хуй сосать».

::Вы начинаете понимать защитников:: города-героя; ::вам становится почему-то совестно за самого себя перед этим человеком. Вам хотелось бы сказать ему слишком много, чтобы выразить ему свое сочувствие и удивление; но вы не находите слов или недовольны теми, которые приходят вам в голову, – и вы молча склоняетесь перед этим молчаливым, бессознательным величием и твердостью духа, этой стыдливостью перед собственным достоинством.

– Ну, дай Бог тебе:: побольше пидоров перемолоть, ::– говорите вы ему и останавливаетесь перед другим больным, который лежит на полу и, как кажется, в нестерпимых страданиях ожидает смерти.

Это белокурый, с пухлым и бледным лицом человек. Он лежит навзничь, закинув назад левую руку, в положении, выражающем жестокое страдание. Сухой открытый рот с трудом выпускает хрипящее дыхание; голубые оловянные глаза закачены кверху, и из-под сбившегося одеяла высунут остаток правой руки, обвернутый бинтами. Тяжелый запах мертвого тела сильнее поражает вас, и пожирающий внутренний жар, проникающий все члены страдальца, проникает как будто и вас.

– Что́, он без:: хуя у вас что ли? ::– спрашиваете вы у женщины, которая идет за вами и ласково, как на родного, смотрит на вас.::

– Да, одну из наших изнасиловать пытался, ::– прибавляет она шепотом.:: – Бог на него кару наслал – болячку какую-то. Пришлось отрезать.

– Ну как оно, пидрила? Терпишь? ::– спрашиваете вы его.

Раненый поворачивает зрачки на ваш голос, но не видит и не понимает вас.::

– А нас-то за шо?

::Немного далее вы видите старого солдата, который переменяет белье. Лицо и тело его какого-то коричневого цвета и худы, как скелет. Руки у него совсем нет: она вылущена в плече. Он сидит бодро, он поправился; но по мертвому, тусклому взгляду, по ужасной худобе и морщинам лица вы видите, что это существо, уже выстрадавшее лучшую часть своей жизни.

С другой стороны вы увидите на койке страдальческое, бледное и нежное лицо женщины, на котором играет во всю щеку горячечный румянец.::

– А вот и та, на кого вражина позарился, ::– скажет вам ваша путеводительница,:: – досталось бедняжке.

– Сильно её?

– Да нет. Они ж там импотенты все, вот у них рождаемость и падает.

::Теперь, ежели нервы ваши крепки, [Е] пройдите в дверь налево: в той комнате делают перевязки и операции. Вы увидите там докторов с окровавленными по локти руками и бледными угрюмыми физиономиями, занятых [Б] около койки, на которой, с открытыми глазами и говоря, как в бреду, бессмысленные, иногда простые и трогательные слова, лежит раненый под влиянием хлороформа. Доктора заняты отвратительным, но благодетельным делом ампутаций. Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоровое тело; увидите, как [А] с ужасным, раздирающим криком и проклятиями раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную руку; увидите, как на носилках лежит, в той же комнате, [Т] другой раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, – увидите ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и [Ь] блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении – в крови, в страданиях, в смерти...

Выходя из этого дома страданий, вы непременно испытаете отрадное чувство, полнее вдохнете в себя свежий воздух, почувствуете удовольствие [В] в сознании своего здоровья, но вместе с тем в созерцании этих страданий почерпнете сознание своего ничтожества и спокойно, без нерешимости [Р] пойдете на бастионы...

«Что значит смерть и страдания такого ничтожного червяка, как я, в сравнении с столькими смертями и столькими страданиями?» [А] Но вид чистого неба, блестящего солнца, красивого города, отворенной церкви и движущегося по разным направлениям военного люда скоро приведет ваш [Г] дух в нормальное состояние легкомыслия, маленьких забот и увлечения одним настоящим.

Навстречу попадутся вам, может быть, из церкви [О] похороны какого-нибудь офицера, с розовым гробом и музыкой и [В] развевающимися хоругвями; до слуха вашего долетят, может быть, звуки стрельбы с бастионов, но это не наведет вас на прежние мысли; похороны покажутся вам весьма красивым воинственным [Е] зрелищем, звуки – весьма красивыми воинственными звуками, и вы не соедините ни с этим зрелищем, ни с этими звуками мысли ясной, перенесенной на себя, [Б] о страданиях и смерти, как вы это сделали на перевязочном пункте.

Пройдя церковь и баррикаду, вы войдете [А] в самую оживленную внутреннею жизнью часть города. С обеих сторон вывески лавок, трактиров. Купцы, женщины в шляпках и платочках, щеголеватые офицеры – все говорит вам о твердости духа, [Т] самоуверенности, безопасности жителей.

Зайдите в трактир направо, ежели вы хотите послушать толки моряков и офицеров: там уж, верно, идут рассказы про нынешнюю ночь, про [Ь] Феньку, про дело двадцать четвертого, про то, как дорого и нехорошо подают котлетки, и про то, как убит тот-то и тот-то товарищ.::

– Черт возьми, как нынче у нас всё охуенно! ::– говорит басом белобрысенький безусый морской офицерик в зеленом вязаном шарфе.

– Где у нас? – спрашивает его другой.::

– Да везде, бля, ::– отвечает молоденький офицер, и вы непременно с большим вниманием и даже некоторым уважением посмотрите на белобрысенького офицера при словах::: «да везде, бля». ::Его слишком большая развязность, размахивание руками, громкий смех и голос, казавшиеся вам нахальством, покажутся вам тем особенным бретерским настроением духа, которое приобретают иные очень молодые люди после опасности; но все-таки вы подумаете, что он станет вам рассказывать, как:: всё охуенно везде, бля, оттого, что всех ебём: ::ничуть не бывало!:: охуенно оттого, что всего дохуя. «Ресурсов у нас дохуя», ::– скажет он, показывая на сапоги, выше икор покрытые грязью.:: «А у них нихуя, всё спиздили», ::– скажет другой. «У кого это? У Митюхина?»:: – «Ты долбоёб? Кто вообще такой, нахуй, Митюхин? ::– прибавит он к трактирному слуге.:: – Просто у них не страна, а говно. Всем пизды дадим».

::На другом углу стола, за тарелками котлет с горошком и бутылкой кислого крымского вина, называемого «бордо», сидят два пехотных офицера: один, молодой, с красным воротником и с двумя звездочками на шинели, рассказывает другому, старому, с черным воротником и без звездочек, про очень важное дело. Первый уже немного выпил, и по остановкам, которые бывают в его рассказе, по нерешительному взгляду, выражающему сомнение в том, что ему верят, и главное, что слишком велика роль, которую он играл во всем этом, и слишком все страшно, заметно, что он сильно отклоняется от строгого повествования истины. Но вам не до этих рассказов, которые вы долго еще будете слушать во всех углах страны: вы вовсе не хотите идти на:: гауптвахту, именно на четвертую, ::про которую вам так много и так различно рассказывали. Когда кто-нибудь говорит, что он был на:: четвертой губе, ::он говорит это с особенным удовольствием и гордостью; когда кто говорит: «Я:: сажусь на четвертую губу», :: – непременно заметны в нем маленькое волнение или слишком большое равнодушие; когда хотят подшутить над кем-нибудь, говорят; «Тебя бы:: посадить на четвертую губу»; ::когда встречают носилки и спрашивают: «Откуда?» – большей частью отвечают::: «От твоей мамки» и ржут. ::Вообще же существуют два совершенно различные мнения про:: эту страшную гауптвахту: ::тех, которые никогда на:: ней ::не были и которые убеждены, что:: четвертая гауптвахта ::есть верная могила для каждого, кто пойдет на:: неё, ::и тех, которые живут на:: ней, ::как белобрысенький мичман, и которые, говоря про:: четвертую гауптвахту, ::скажут вам, сухо или грязно там, тепло или холодно в землянке и вообще,:: иди-ка ты уже на хуй.

::В полчаса, которые вы провели в трактире, [Е] погода успела перемениться: туман, расстилавшийся по морю, собрался в серые, скучные, сырые тучи и закрыл солнце; какая-то печальная изморось сыплется сверху и мочит крыши, тротуары и солдатские шинели...

Пройдя еще одну баррикаду, вы выходите из дверей [Б] направо и поднимаетесь вверх по большой улице. За этой баррикадой дома по обеим сторонам улицы необитаемы, вывесок нет, двери закрыты досками, окна выбиты, где отбит угол стены, где пробита крыша. Строения кажутся старыми, испытавшими [А] всякое горе и нужду ветеранами и как будто гордо и несколько презрительно смотрят на вас. По дороге спотыкаетесь вы на валяющиеся ядра и в ямы с водой, вырытые в каменном грунте бомбами. По улице встречаете вы и обгоняете команды солдат, пластунов, [Т] офицеров; изредка встречаются женщина или ребенок, но женщина уже не в шляпке, а матроска в старой шубейке и в солдатских сапогах. Проходя дальше по улице и спустясь под маленький изволок, вы замечаете вокруг себя уже не дома, [Ь] а какие-то странные груды развалин – камней, досок, глины, бревен; впереди себя на крутой горе видите какое-то черное, грязное пространство, изрытое канавами, и это-то впереди и есть:: четвертая гауптвахта... ::Здесь народу встречается еще меньше, женщин совсем не видно, солдаты идут скоро, по дороге попадаются капли крови, и непременно встретите тут четырех солдат с носилками и на носилках бледно-желтоватое лицо и окровавленную шинель. Ежели вы спросите: «Куда ранен?» – носильщики сердито, не поворачиваясь к вам, скажут: в ногу или в руку, ежели он ранен легко; или сурово промолчат, ежели из-за носилок не видно головы и он уже умер или тяжело ранен.

Недалекий свист ядра или бомбы, в то самое [В] время как вы станете подниматься на гору, неприятно поразит вас. Вы вдруг поймете, и совсем иначе, чем понимали прежде, значение тех звуков выстрелов, которые вы слушали в городе. Какое-нибудь тихо-отрадное воспоминание вдруг блеснет в вашем воображении; собственная ваша личность начнет занимать вас больше, чем наблюдения; у [Р] вас станет меньше внимания ко всему окружающему, и какое-то неприятное чувство нерешимости вдруг овладеет вами. Несмотря на этот подленький голос при виде опасности, вдруг заговоривший внутри вас, вы, особенно взглянув на солдата, который, размахивая руками и осклизаясь под гору, по жидкой грязи, рысью, со смехом бежит мимо [А] вас, – вы заставляете молчать этот голос, невольно выпрямляете грудь, поднимаете выше голову и карабкаетесь вверх на скользкую глинистую гору. Только что вы немного взобрались в гору, справа и слева вас начинают жужжать штуцерные пули, и вы, может быть, призадумаетесь, не идти ли вам по траншее, которая ведет параллельно с дорогой; но траншея эта наполнена такой жидкой, желтой, вонючей грязью выше колена, что вы непременно [Г] выберете дорогу по горе, тем более что вы видите, все идут по дороге. Пройдя шагов двести, вы входите в изрытое грязное пространство, окруженное со всех сторон турами, насыпями, погребами, платформами, землянками, на которых стоят большие чугунные орудия и правильными кучами лежат ядра. Все это кажется вам нагороженным [О] без всякой цели, связи и порядка. Где на батарее сидит кучка матросов, где посередине площадки, до половины потонув в грязи, лежит разбитая пушка, где пехотный солдатик, с ружьем переходящий через батареи и с трудом вытаскивающий ноги из липкой грязи. Но везде, со всех сторон и во всех местах, видите черепки, неразорванные [В] бомбы, ядра, следы лагеря, и все это затопленное в жидкой, вязкой грязи. Как вам кажется, недалеко от себя слышите вы удар ядра, со всех сторон, кажется, слышите различные звуки пуль – жужжащие, как пчела, свистящие, быстрые или визжащие, как струна, – слышите ужасный гул выстрела, потрясающий всех вас, и который вам кажется [Е] чем-то ужасно страшным. «Так вот:: она, четвертая гауптвахта, ::вот оно, это страшное, действительно ужасное место!» – думаете вы себе, испытывая маленькое чувство гордости и большое чувство подавленного страха. Но разочаруйтесь: это еще не:: четвертая гауптвахта. ::Это:: Озоновский ::редут – место сравнительно очень безопасное и вовсе не страшное.:: Можно сказать, терпимое. ::Чтобы идти на:: четвертую гауптвахту, ::возьмите направо, по этой узкой траншее, по которой, нагнувшись, побрел пехотный солдатик. По траншее этой встретите вы, может быть, опять носилки, матроса, солдат с [Б] лопатами, увидите проводники мин, землянки в грязи, в которые, согнувшись, могут влезать только два человека, и там увидите пластунов черноморских батальонов, которые там переобуваются, едят, курят трубки, живут, и увидите опять везде ту же вонючую грязь, следы лагеря и брошенный чугун во всевозможных видах. Пройдя еще шагов триста, [А] вы снова выходите на батарею – на площадку, изрытую ямами и обставленную турами, насыпанными землей, орудиями на платформах и земляными валами. Здесь увидите вы, может быть, человек пять матросов, играющих в карты под бруствером, и морского офицера, который, заметив в вас нового человека, любопытного, с удовольствием покажет вам свое хозяйство и все, что для вас может быть интересного. Офицер этот так спокойно свертывает папиросу из желтой бумаги, сидя на орудии, так спокойно прохаживается [Т] от одной амбразуры к другой, так спокойно, без малейшей:: дефекации ::говорит с вами, что, несмотря на пули, которые чаще, чем прежде, жужжат над вами, вы сами становитесь хладнокровны и внимательно расспрашиваете и слушаете рассказы офицера. Офицер этот расскажет вам, – но только, ежели вы его расспросите, – про бомбардированье пятого числа, расскажет, как на его батарее только одно орудие могло действовать, и из всей прислуги осталось восемь человек, и как все-таки на другое утро, шестого, он палил из всех орудий; расскажет вам, как пятого попала бомба в матросскую [Ь] землянку и положила одиннадцать человек; покажет вам из амбразуры батареи и траншеи неприятельские, которые не дальше здесь как в тридцати – сорока саженях. Одного я боюсь, что под влиянием жужжания пуль, высовываясь из амбразуры, чтобы посмотреть неприятеля, вы ничего не увидите, а ежели увидите, то очень удивитесь, что этот белый каменистый вал, который так близко от вас и на котором вспыхивают белые дымки, этот-то белый вал и есть неприятель – он, как говорят солдаты и матросы.

Даже очень может быть, что морской офицер, из тщеславия или просто так, чтобы доставить себе удовольствие, захочет при вас пострелять немного. «Послать комендора и прислугу к пушке», – и человек четырнадцать матросов живо, весело, кто засовывая в карман трубку, кто дожевывая сухарь, постукивая подкованными сапогами по платформе, подойдут к пушке и зарядят ее. Вглядитесь в лица, в осанки и в движения этих людей: в каждой мышце, в ширине этих плеч, в толщине этих ног, обутых в громадные сапоги, в каждом движении, спокойном, твердом, неторопливом, видны эти главные черты, составляющие силу простоты и упрямства; но здесь на каждом лице кажется вам, что опасность, злоба и страдания войны, кроме этих главных признаков, проложили еще следы сознания своего достоинства и высокой мысли и чувства.

Вдруг ужаснейший, потрясающий не одни ушные о́рганы, но все существо ваше, гул поражает вас так, что вы вздрагиваете всем телом. Вслед за тем вы слышите удаляющийся свист снаряда, и густой пороховой дым застилает вас, платформу и черные фигуры движущихся по ней матросов. По случаю этого нашего выстрела вы услышите различные толки матросов и увидите их одушевление и проявление чувства, которого вы не ожидали видеть, может быть, – это чувство злобы, мщения врагу, которое таится в душе каждого.:: «Пиздык! Двух пидорасов распидорасило», ::– услышите вы радостные восклицания.:: «Долбоёб, бля, сейчас по нам в ответку ебанут», ::– скажет кто-нибудь; и действительно, скоро вслед за этим вы увидите впереди себя молнию, дым; часовой, стоящий на бруствере, крикнет::: «Прилё-ё-ёты!» ::И вслед за этим мимо вас взвизгнет ядро, шлепнется в землю и воронкой взбросит вкруг себя брызги грязи и камни. Батарейный командир рассердится за это ядро, прикажет зарядить другое и третье орудия, неприятель тоже станет отвечать нам, и вы испытаете интересные чувства, услышите и увидите интересные вещи. Часовой опять закричит::: «Прилёты!» ::– и вы услышите тот же звук и удар, те же брызги, или закричит::: «Пизда вам, суки!» ::– и вы услышите равномерное, довольно приятное и такое, с которым с трудом соединяется мысль об ужасном, посвистывание бомбы, услышите приближающееся к вам и ускоряющееся это посвистывание, потом увидите черный шар, удар о землю, ощутительный, звенящий разрыв бомбы. Со свистом и визгом разлетятся потом осколки, зашуршат в воздухе камни, и забрызгает вас грязью. При этих звуках вы испытаете странное чувство наслаждения и вместе страха. В ту минуту, как снаряд, вы знаете, летит на вас, вам непременно придет в голову, что снаряд этот убьет вас; но чувство самолюбия поддерживает вас, и никто не замечает ножа, который режет вам сердце. Но зато, когда снаряд пролетел, не задев вас, вы оживаете, и какое-то отрадное, невыразимо приятное чувство, но только на мгновение, овладевает вами, так что вы находите какую-то особенную прелесть в опасности, в этой игре жизнью и смертью; вам хочется, чтобы еще и еще часовой прокричал своим громким, густым голосом::: «Пизда вам, суки!», ::еще посвистыванье, удар и разрыв бомбы; но вместе с этим звуком вас поражает стон человека. Вы подходите к раненому, который, в крови и грязи, имеет какой-то странный нечеловеческий вид, в одно время с носилками. У матроса вырвана часть груди. В первые минуты на забрызганном грязью лице его видны один испуг и какое-то притворное преждевременное выражение страдания, свойственное человеку в таком положении; но в то время как ему приносят носилки и он сам на здоровый бок ложится на них, вы замечаете, что выражение это сменяется выражением какой-то восторженности и высокой, невысказанной мысли: глаза горят ярче, зубы сжимаются, голова с усилием поднимается выше; и в то время как его поднимают, он останавливает носилки и с трудом, дрожащим голосом говорит товарищам::: «Я аж обкончался, братцы!» ::– еще хочет сказать что-то, и видно, что хочет сказать что-то трогательное, но повторяет только еще раз::: «Я аж обкончался, братцы!» ::В это время товарищ-матрос подходит к нему, надевает фуражку на голову, которую подставляет ему раненый, и спокойно, равнодушно, размахивая руками, возвращается к своему орудию.:: «Хуесосы. Мать ебал», ::– говорит вам морской офицер, отвечая на выражение ужаса, выражающегося на вашем лице, зевая и свертывая папиросу из желтой бумаги...

Итак, вы видели защитников:: города-героя ::на самом [Е] месте защиты и идете назад, почему-то не обращая внимания на ядра и пули, продолжающие свистать по всей дороге до разрушенного театра, – идете с спокойным, возвысившимся духом. Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, – это убеждение в [Б] невозможности взять:: город-герой, ::и не только взять:: город-герой, ::но поколебать где бы то ни было силу всего народа, – и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитросплетенных траншей, мин и орудий, одних на других, из которых вы ничего не поняли, но видели ее в глазах, [А] речах, приемах, в том, что называется духом защитников:: города-героя. ::То, что они делают, делают они так просто, так малонапряженно и усиленно, что, вы убеждены, они еще могут сделать во сто раз больше... они всё могут сделать. Вы понимаете, что чувство, [Т] которое заставляет работать их, не есть то чувство мелочности, тщеславия, забывчивости, которое испытывали вы сами, но какое-нибудь [Ь] другое чувство, более властное, которое сделало из них людей, так же спокойно живущих под ядрами, при ста случайностях смерти вместо одной, которой подвержены все люди, и живущих [В] в этих условиях среди беспрерывного труда, бдения и грязи. Из-за креста, из-за названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: [Р] должна быть другая, высокая побудительная причина. И эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое, но лежащее в глубине души каждого, –[А] любовь к родине. Только теперь рассказы о первых временах осады:: города-героя, ::когда в нем не было укреплений, не было войск, не было физической возможности удержать его и [Г] все-таки не было ни малейшего сомнения, что он не отдастся неприятелю, – о временах, когда этот герой, достойный древней Греции, –[О] наш командир, объезжая войска, говорил: «Умрем, ребята, а не отдадим:: города-героя», ::– и наши люди, неспособные к фразерству, отвечали: «Умрем! ура!» – только теперь рассказы про эти [В] времена перестали быть для вас прекрасным историческим преданием, но сделались достоверностью, фактом. Вы ясно поймете, вообразите себе [Е] тех людей, которых вы сейчас видели, теми героями, которые в те тяжелые времена не упали, а [Б] возвышались духом и с наслаждением готовились к смерти, не за город, а за родину. Надолго оставит в стране великие следы эта эпопея:: города-героя, ::которой героем был народ... [А]

Уже вечереет. Солнце перед самым закатом вышло из-за серых туч, покрывающих небо, и вдруг багряным светом осветило лиловые тучи, зеленоватое море, покрытое кораблями и лодками, колыхаемое ровной широкой зыбью, [Т] и белые строения города, и народ, движущийся по улицам. По воде разносятся звуки какого-то старинного вальса, который играет полковая музыка на бульваре, и звуки выстрелов с бастионов, которые странно вторят им. [Ь]

Олег прервался. Пока достаточно. Текстом он насладился вполне, а что было дальше, и так знал наизусть.

Утро одного из выходных дней обернулось для Олега настоящей катастрофой. Пришли новости. Филипп Гиляровский – тот самый предатель и дезертир Филипп, скрывшийся за границей, – выпустил свою книгу, где тоже описал свои переживания от тех событий, которые они вместе пережили. Его произведение уже номинировали сразу на две Нобелевские премии – по литературе и премию мира, – а главы многих недружественных стране Олега государств наперебой заявляли, что это самая сильная вещь, которую они читали в своей жизни.

Олегу срочно нужно было понять, с чем он имеет дело. Благо, в интернете можно достать всё. Бумажный экземпляр доставили в тот же вечер. Олег взял книгу в руки. Это был огромный и увесистый «талмуд», самая толстенная книга, которую он только видел в своей жизни. Олег принялся читать:

Филипп Гиляровский

Воспоминания о кровавом ужасе

Первый

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                  Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Второй

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Третий

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Четвёртый

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Пятый

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Шестой

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Седьмой

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Восьмой

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Девятый

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Десятый

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Одиннадцатый

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Двенадцатый

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

      шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

Бах!

Двухсотый.

Олег не мог поверить своим глазам. Он стал просто пролистывать книгу, не читая. Казалось, что этому «опусу» нет конца и края. Наконец, он дошёл до последних страниц. Финал гласил:

Миллионный

Солдат

Пошёл

           На

               войну

В стройном

Ряду

Убивать

              За

                 Страну

Он шёл

            шёл

                  шёл

                         шёл

                               шёл

                         шёл

                   шёл

            шёл

       шёл

шёл

шёл шёл шёл шёл шёл

                               шёл

                               шёл

                               шёл

                               шёл

шёл шёл шёл шёл шёл

        шёл

               шёл

                      шёл          шёл       шёлшёл     шёл

                             шёл шёл шёл шёл                 шёл

                      шёл                        шёл                 шёл

             шёл                                 шёл шёл шёл шёл

    шёл

    шёл

    шёл                                шёл шёл шёл шёл шёл

    шёл                                шёл

    шёл шёл шёл шёл шёл шёл

Бах!

Двухсотый.

Ах, как же нас ебали, когда мы воевали!

Ух, как же нас ебали, когда мы воевали!

Какие же вы твари!

Зачем меня забрали?

Бах!

Бах!

Бах!

Бах!

Двухсотый.

Кажется, до Олега начало доходить, за что вся вражья общественность поёт дифирамбы данным пописам. Он сорвался с места и набрал номер. С ростом популярности, Олег начал приобретать полезные знакомства, в том числе и среди спецслужб. Актуальный телефон Филиппа выяснили быстро. Держа трясущимися руками свой мобильник, Олег отсчитывал гудки.

– Алё?

– Помнишь меня, сука?

– Олег?

– Да, падла. Видел я паскудства твои бумажные. Предлагаю всё решить раз и навсегда. Дуэлью. На нейтральной территории.

Филипп, хоть и был трусом, вызов принял. У него тоже имелись несведённые счёты с Олегом.

Встретились в условленном месте, как и договаривались. Каждый взял с собой пистолет. Секундантов звать не стали, всё должно было пройти в максимальной секретности. Стрелки разошлись на двадцать шагов – всё по традиции.

– Готов? – крикнул Олег.

– Готов! – отвечал Филипп.

Олег прицелился. Нащупал пальцем курок. Стоп, что-то не так. Руку его охватила резкая боль, как будто в неё воткнули раскалённый кусок металла. Потом боль разлилась по всему телу – пошла в корпус, в ногу, обожгла лицо. Странным было то, что таинственный недуг затронул только правую часть тела Олега, ни на миллиметр не переходя в левую. Олег выронил пистолет и рухнул на землю – держаться на ногах стало решительно невозможно.

– Сто-ой! Что-то… не то-о… – хрипел он.

Олег был уверен, что его противник сейчас воспользуется ситуацией и застрелит его. Но как оказалось, Филиппа поразила та же напасть. Он тоже корчился и лежал на земле, но только в его случае, боль поразила левую сторону тела.

Жар усиливался. Оба дуэлянта больше не могли сдерживать крик. Они звали на помощь, но вокруг не было ни души. Застланными глазами Олег попытался оглядеть своё тело и хотя бы попытаться понять, что происходит. И тут он увидел. Вся его правая сторона покрылась слоем железа. Он посмотрел в сторону Филиппа, с его левой половиной происходило то же самое. Олег больше не мог пошевелиться. Железо залило ему глотку, поэтому он был не в состоянии даже кричать. Наконец, раздался характерный хруст. Раздробились кости, порвались мышцы, лопнула кожа, раздавился мозг. Правая половина Олега и левая половина Филиппа полностью отлились железом и отделились от остального тела, оставив от него лишь груду окровавленной плоти. Две «полустатуи» продолжали лежать под открытым небом, переливаясь отблесками луны.

Прошло двадцать лет. В Главный городской музей экскурсовод заводит группу туристов и останавливает их у одного экспоната.

– Дамы и господа, прошу обратить внимание на данный объект. По мнению многих критиков, а также ряда исследователей-искусствоведов, он является одним из самых точных отображений нашей с вами жизни…

За огромной стеклянной витриной располагалась монета диаметром в человеческий рост. С правой стороны было выгравировано лицо Олега Воронцова, с левой – Филиппа Гиляровского. Надпись у экспоната гласила:

Железное дуо.

Многие предполагали, что железный век наступит последним. Это не так. Мы все жили в нём с самого начала, с самого зарождения человечества. Жили, живём и жить будем.

Подпись: Не_Овидий.