Меня любил Ромео

Верона, Италия, май 1595 года

Весна в этом году выдалась необычайно жаркой, но мне не нужно прятаться в тени или идти на другие ухищрения, чтобы остыть. Меня и так бьет озноб. Потому что я не помню, как меня зовут и каким образом я тут очутилась.

Я стою посреди ухоженного одноэтажного домика и рассматриваю в свои руки. Пальцы кажутся странно чужими. Медленно перевожу взгляд на алые юбки. Красивые. Робко приподнимаю их и таращусь на сатиновые туфли, расшитые золотой нитью.

Наряд дорогой. Определенно, я не простолюдинка. Но когда я пытаюсь вспомнить свое имя или хотя бы имена родителей, к горлу подступает тошнота. Хоть бы не заплакать. Что со мной не так? Меня одолела какая-то болезнь?

Усилием воли я заставляю себя поднять глаза и осмотреться. Взгляд скользит по комнате, стен которой почти не видно за плотным слоем полок и шкафов. Кругом стоят баночки и склянки, ступки, миски, ведерки, наполненные засушенными травами.

Туман в голове немного прояснился. Кажется, я в доме целителя. Нет, не целителя — целительницы! Что ж, уже лучше — я хотя бы вспомнила свою наставницу Джузеппу. Возможно, если сосредоточиться на событиях, которые произошли не ранее часа назад, клубок мыслей распутается?

Я пробую сделать шаг в сторону стола. Ноги меня слушаются, а это уже хорошо. Тянусь и открываю небольшую банку, чтобы понюхать жирную мазь, которая хранится внутри. Резкий запах жалит мне глаза.

— Для ожогов, — говорю я вслух, будто проверяя саму себя.

Запах спровоцировал вспышку воспоминаний. Добрая старушка Джузеппа объясняла мне, как именно наносить мазь на поврежденный участок кожи. Я позволяю себе робкую улыбку — кажется, я ученица целительницы.

Но где сама Джузеппа?

Нужно продолжить исследовать стол, чтобы еще что-нибудь вспомнить. Я тянусь к другой банке. Второй аромат оказался куда приятнее.

— А это от сыпи…

Моя улыбка стала шире.

— … а еще защищает розы от тли.

Розы. Это слово поднимает во мне тревогу, которую я пока не могу объяснить. Я почти схватила третью банку, но меня прерывает настойчивый стук в дверь.

— Эй, есть кто-нибудь? Нам нужна помощь! Пожалуйста!

Я бросаюсь к двери, на ходу поправляя непослушные светлые пряди. И не зря — молодой человек, который стоит на пороге, выглядит довольно красивым — крепкий, высокий, с копной русых кудрей и большими карими глазами, которые широко распахнулись, когда он увидел меня. Не хотелось бы предстать перед таким красавцем в растрепанном виде.

На вид этому парню лет шестнадцать-семнадцать. Кажется, я уже видела его раньше, но времени на раздумья нет. Раненый товарищ, который свисает с его плеча — вот кто срочно требует внимания.

Пострадавший выглядит на несколько лет старше и едва может стоять. Его нос кровоточит, а левый глаз опух до неприличия.

— Его избили? — спрашиваю я, впуская посетителей в дом.

Невредимый юноша не отвечает. Просто таращится на меня во все глаза. Выглядит несколько глупо.

— Что случилось? — повторяю я громче. — Он избит?

— Эм… д-да-а. Да, избит.

— Как его зовут?

— Петруччо, госпожа.

Я хватаю Петруччо за торс, и мы втаскиваем его в дом, укладывая бедолагу на узкую деревянную скамейку под окном. Его левая рука свисает под страшным углом.

— Вы целительница? — спрашивает красивый синьор. — Такая прекрасная синьорина способна излечить любого одной лишь силой взгляда.

Я игнорирую комплимент, потому что есть дела поважнее. Я разрываю окровавленную рубашку Петруччо, обнажая его грудь, где сияет огромное пятно всех оттенков красного — от малинового до пурпурного.

Жестом я прошу его друга отойти, чтобы дать мне больше света. Он подчиняется.

Петруччо издает низкий стон, пока я его осматриваю. Кажется, левая рука доставляет ему больше всего страданий, и это не удивительно. Похоже на вывих. Еще чуть-чуть, и был бы перелом. А вот ребра...

— Ребра сломаны, — качаю я головой. — Три или четыре, понять не могу.

Я обязательно удивлюсь, как всё это определила, но позже. В конце концов, если я вспомнила про Джузеппу, то и остальная память обязательно вернется.

— Дайте ваш кинжал, — прошу я друга Петруччо.

Он медлит, и я смотрю на него. Его брови взлетели наверх и выгнулись в ужасе.

— Вы… Вы хотите ему что-то отрезать?

Он в порядке? Я немного теряюсь от глупости его вопроса.

Как жаль. Такой красивый, а всё-таки идиот.

— Кинжал, — повторяю я и тяну руку. Мой тон не терпит возражений.

Всё еще напуганный, синьор снимает с пояса кинжал и протягивает его мне. Я склоняюсь над Петруччо.

— Откройте рот, пожалуйста, — я стараюсь сделать свой голос милым и спокойным.

В глазах Петруччо пляшет страх, но он всё-таки подчиняется моей просьбе, и я вкладываю кинжал в его раскрытые губы.

— Зажмите рукоятку зубами посильнее. Вот так, вот так. Вы молодец!

Я прикладываю ладони к его плечу, надеясь, что эти прикосновения достаточно нежные. Нельзя, чтобы пациент дернулся раньше времени. Потому что в следующий миг ему будет больно. Очень и очень больно.

Воздух наполняется сдавленным криком Петруччо, когда я надавливаю.

— А-а-а-ахм-м-м!

— Не выпускайте кинжал! Сжимайте в зубах!

Следующее движение я делаю настолько быстро, насколько могу. Приглушенный рев агонии вырывается из легких Петруччо, но всё уже кончено. Поврежденный сустав встал на место.

На миг воцаряется тишина, а затем пациент шумно выдыхает и посылает мне взгляд, полный благодарности и облегчения. Я отвечаю безмятежной улыбкой, и Петруччо тоже улыбается мне, всё еще сжимая в зубах кинжал.

Теперь нужно найти чистую ткань.

— Кто это с вами сделал? — спрашиваю я у Петруччо.

Он вынимает изо рта оружие и усмехается.

— Да так, один излишне вспыльчивый малый…

Его друг громко фыркает.

— Правильнее сказать, излишне ревнивый муж.

Они посмеиваются, пока я прикладываю прохладную ткань к опухшему лицу пациента. Следующие несколько минут я посвящаю тому, чтобы тщательно промыть его раны и нанести слой заживляющих мазей. Затем туго затягиваю грудь Петруччо в чистые муслиновые бинты.

— Это большее, что можно сделать для ваших ребер, — поясняю я. — Нужно время, чтобы они пришли в порядок. А еще, боюсь, эту ночь вы проведете здесь, вам пока опасно вставать.

К тому же, не помешает дождаться Джузеппу, чтобы Петруччо осмотрела настоящая целительница.

Я встаю, чтобы убрать окровавленные кусочки ткани и натыкаюсь на взгляд друга Петруччо. Такой странный… Он сбивает меня с толку.

— Синьор, вы меня слышали? Ваш друг останется здесь. Сможете забрать его завтра после полудня, а пока…

— Вы так изысканно красивы, — шепчет он, не обращая внимания на мои слова.

Я хмурюсь.

— Боюсь, это не имеет значения…

— Для моего сердца ваш образ — единственное, что имеет значения.

Я вздыхаю, стараясь унять раздражение. Перебивать девушку — не лучший способ завоевать ее внимание.

— Благодарю за комплимент, — выдавливаю я. — А теперь вам лучше уйти…

— Как вас зовут, прекрасная синьорина?

Я замираю. О, если бы я только знала! Тревога, которую я на время отбросила, накрывает меня с новой силой, угрожая перерасти в панику. Итак, я умею вправлять вывихнутые плечи, но всё еще понятия не имею, как меня зовут. Бывают ли ситуации нелепее, чем эта?

— Прошу, назовите ваше имя, — с жаром продолжает юноша и подается вперед. — Клянусь, я буду прославлять его на каждом углу или хранить в глубинах своей души, как величайший секрет. Сделаю, как вы пожелаете, только, молю, скажите, кто вы?

Что ж, красноречия ему не занимать. Красивый, глуповатый, восторженный и странно знакомый… А сам-то он кто?

Я вдруг понимаю, что мой рот приоткрыт, будто бы в изумлении. Поджимаю губы в кривой ухмылке, чтобы юноша не заметил моей растерянности. Мало ли, как он ее истолкует?

— Ну ты даешь! — хрипло усмехается Петруччо, подав голос со скамьи. — Кто же не слышал про красавицу Розалину?

— Розалина, — шепчет его друг. — Моя неземная, прекрасная Розалина.

Его глаза начали блестеть.

Наверное, стоит поблагодарить Петруччо, который невольно раскрыл мне тайну моего имени, но новый поклонник не дает мне этого сделать. Он хватает мою ладонь и прижимает ее к своим губам на несколько долгих секунд.

Мне это не нравится. Я резко одергиваю руку, отшатываясь от него, но такая реакция, кажется, ни капли его не смущает. Он одаривает меня счастливой улыбкой.

— Этой ночью я усну с вашим именем на устах, дорогая Розалина.

С этими словами он разворачивается и делает три широких шага к двери. Но прежде, чем выйти в жаркий весенний вечер, он замирает, а потом снова поворачивается ко мне.

— Знайте, мой ангел, — говорит он нежным и сладким тоном, — что человека, который влюбился в вас этим вечером зовут Ромео. Ромео Монтекки.

Внутри меня всё падает. Эти слова гремят, как раскат июльского грома.

И когда Ромео Монтекки скрывается за дверью, я уже всё вспомнила.

Верона, Италия, июль 1595 года

Жаркая веронская весна плавно перетекла в не менее жаркое лето, и пылкое солнце обосновалось в городе, выжигая рыночные площади и фруктовые сады. Меня утомляет такая погода, но я нахожу утешение в том, что жара замедляет не только мысли дам и синьоров, но и ненависть, которой пропитан город.

Чем жарче светит солнце, тем меньше у кланов Монтекки и Капулетти сил на поддержание конфликта, который начался задолго до этого лета. Эта пропасть гнева даже глубже, чем ров вокруг Вероны.

И я невольно стала частью этой вражды, ведь теперь меня зовут Розалина Капулетти.

В прошлой жизни я была Ангелиной Тарковой. Жила в Петербурге, училась на вечернем и готовилась к экзамену по зарубежной литературе на зимней сессии. Последнее, что я помню, это узкие улички Васьки, а потом… удар по голове и резкая боль. Затем было много света. Я лежала на спине и чувствовала, как поднимаюсь к солнцу.

Кажется, я умерла. Причем умерла довольно нелепо. Крыши в Петербурге чистят отвратно, и, судя по всему, мою недолгую и унылую жизнь оборвала слетевшая вниз сосулька.

Сначала я подумала, что оказалась в раю, ведь если рай и существует, то он должен быть похож на Италию. Но нет, всё куда интереснее. Уже почти три месяца я живу в книге. Той самой, где две равно уважаемых семьи ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролития.

Если где-нибудь в Венеции или Флоренции незнакомцы обнимаются при встрече, называя друг друга братьями, то здесь, в Вероне, мы приветствуем наших соседей настороженным вопросом:

— Какой дом ты поддерживаешь? Монтекки или Капулетти?

Конечно, сначала я была в ужасе. И это мягко сказано. Я думала, что сошла с ума. Я смотрела на свое отражение и видела то же самое лицо, но только оно будто бы стало… Красивее? Только бледность усилилась, но тут же это даже считает достоинством.

Мне потребовалась неделя паники, чтобы смириться. В конце концов, всё не так уж плохо. Во-первых, я стала не какой-нибудь посудомойкой, а знатной госпожой. Сами синьор и синьорина Капулетти называют меня «дорогой племянницей». Выделяют щедрое содержание. Даже в этом мире я сирота, но мне не привыкать.

Во-вторых, наряды тут роскошные, еда вкусная, а мое тело само воспроизводит кое-какие полезные навыки. Ну, вроде средневековых танцев и неплохой игры на лютне.

Но самое главное, в этом мире у меня есть… Семья. Настоящая. Добродушный дядюшка, сварливая тетушка и двоюродный брат Тибальт, от которого я в восторге. Он модник, бабник и самый остроумный негодяй во всей Вероне.

Именно он подбил меня на глупость, которую я собираюсь совершить этим утром. Остался час до рассвета, и я на цыпочках проскальзываю мимо покоев тетушки, чтобы выйти на улицу и насладиться бледной свежестью утра.

Мой путь лежит (подумать только!) в сад Монтекки. Завтра вечером дядя устраивает маскарад, и Тибальт рассудил, что будет забавно украсить банкетный зал цветами из садов «нечестивых псов».

Компанию мне вызвалась составлять Джульетта. Она тоже моя двоюродная сестра. Когда я впервые осознала, кто она такая, моим первым порывом было всё ей рассказать про судьбу, которую прописал ей Шекспир.

Но меня и без того считаются странной, так что я прикусила язык, чтобы не прослыть сумасшедшей. Или хуже того — ведьмой. Средневековье тут хоть и книжное, но на костер мне всё еще не хочется, даже если жизнь после смерти и существует. Но я все же хочу прожить до старости хотя бы со второй попытки.

Кроме того, я поняла, что… Я просто не знаю, как именно всё это будет происходить. К экзамену мне нужно было прочитать «Гамлета», а не «Ромео и Джульетту». Поэтому у меня с собой и был сборник пьес.

Нет, я конечно, знаю, что Ромео и Джульетта влюбятся и убьются, но подробностей не помню. Да это и не важно. Джульетта меня нравится так же сильно, как и Тибальт, так что я твердо решила, что, когда наступит время, я не позволю ей умереть из-за какого-то придурковатого Монтекки.

Знание — сила. Как ученица целительницы я это уже поняла. Мое преимущество в том, что я знаю финал этой истории, а значит смогу его «переписать».

Джульетта ждет меня у городского фонтана, откуда мы направляемся к саду наших врагов, вышагивая степенно и важно, как самые знатные веронские дамы. Никто не должен догадаться о дерзости, которую мы задумали. Но волнение всё равно бурлит внутри меня и не дает ровно дышать.

Джульетта тоже выглядит взволнованной. Улыбка, которую она мне посылает, наполнена трепетом.

— Как, скажи на милость, дорогая Розалина, даже на такой жаре твои волосы остаются идеально уложенными? — спрашивает она самым серьезным тоном. — Мои собственные превращаются в паклю через несколько мгновений.

Она встряхивает черными кудрями, а я нарочито гордо вздергиваю подборок.

— Прошу простить, если моё совершенство тебя оскорбляется, кузина. Нет моей вины в том, что я безупречна!

Мы молча смотрим друг на друга несколько секунд, а потом разражаемся звонким хохотом и вероятно, тревожим сон парочки соседей.

Жара набирает силу с каждой минутой. Я не выдерживаю и приспускаю верхние буфы платья, обнажив плечи.

— Роз, это скандально! — восклицает Джульетта.

— Не более скандально чем то, что мы собираемся сделать.

— Твоя правда, — вздыхает кузина. — Жаль, что я не такая смелая, как ты, а то бы вообще избавилась от этого платья. Наша одежда еще более удушающая, чем эта жара!

Ее правда. Я игриво веду плечами.

— Может, однажды такой фасон войдет в моду, — подмигиваю я ей.

— Ага, а Монтекки и Капулетти положат конец вражде.

— Ну, ни то, ни другое не выглядит невероятным.

Джульетта фыркает и морщится.

— Монтекки — нечестивые псы!

Эти грубые слова так резко контрастируют с ее нежным образом, что я не могу сдержать улыбку.

— Ты говоришь так только потому, что тебя этому научили.

— Ну… да. Но я должна их ненавидеть. Я дочь Капулетти.

— А тебе когда-нибудь рассказывали о причинах этой ссоры?

Джульетта беспечно пожимает плечами.

— Я спрашивала у отца, но он всегда отмахивается или меняет тему. Иногда мне кажется, что он и сам не знает причину, но не может прямо об этом сказать.

Мы идем и молчим, погрузившись в свои мысли. Вилла Монтекии всё ближе. О, мы почти на пороге врага!

— А ты, Роз? — спрашивает Джульетта, немного понизив голос. — Ты разве не презираешь каждого Монтекки в этом городе?

— Не могу сказать о каждом. Лично я знакома только с одним из них. И, по правде говоря, я нахожу его довольно надоедливым.

— Потому что он Монтекки?

— Потому что он заноза в моей заднице!

Джульетта на миг замирает, а потом хохочет над моей дерзостью.

— И как зовут твою занозу?

— Ромео.

Мы подошли к границе сада Монтекки. Фиговые деревья и длинные кружева цветов выглядят восхитительно, а за ними виднеется дом — жилище из камня и ярости. Дом, в котором живет Ромео.

Без сомнения, он один из самых красивых мужчин в Вероне. Энергичный, остроумный, добродушный и… до ужаса приставучий. Мы познакомились весной, и он уже утверждает, что любит меня. Какая нелепость!

Он меня совсем не знает, но это не мешает ему ходить за мной по пятам. От него не скрыться ни на рыночной площади, ни в стенах собора Святого Петра. Ромео караулит меня после месс и при каждой встрече обрушивает мне на голову лавину признаний в бессмертной любви.

Комично, конечно. Он не понимает, что я родственница Капулетти. Сначала я хотела признаться, чтобы он переосмыслил свою мнимую привязанность, но, боюсь это только сильнее распалит его больное воображение.

Однако же он утомил меня своей любовью! Его клятвы настолько сладкие, что я не понимаю, как у него еще не сгнили зубы.

Мы пробираемся в сад, сгорая от волнения. Чтобы как-то унять дрожь, я срываю с ближайшей ветки сочный плод инжира.

— Урожай врага, — подмигиваю я Джульетте, которая с интересом смотрит на фрукт. — Я слышала, старый Монтекки тратит половину своего состояния на уход за этим садом.

— Выглядит вкусно, — шепчет кузина.

— Побалуй себя.

Я протягиваю ей инжир — легкий и тайный улов. Джульетта застыла в растерянности.

— О Боже, — хихикаю я. — Ты как Ева в раю. Не бойся!

Поддразнивание срабатывает, и Джульетта берет инжир, зажав его кончиками пальцев. Она нервно вздыхает и подносит его к губам.

— Ну как?

— Бесподобная сладость, — бормочет она с набитым ртом.

Я торжествующе смеюсь.

— Это не что иное, как вкус триумфа!

Прилив воодушевления не заставил себя долго ждать. Мы бежим мимо статуи нимфы из серого мрамора и видим великолепный фонтан в центре цветника. Потоки воды дарят прохладу и блестят в увядающем звездном свете.

Я позволяю себе насладиться видом пару секунд, а потом достаю кинжал из небольшого кожаного футляра, свисающего с берда. Начинаю срезать самые красивые цветы, растущие у фонтана.

Джульетта слишком осторожна, чтобы носить с собой лезвие, так что она рвет растения пальцами, зажав стебли почти у самых корней. Мы настолько увлечены шалостью и одурманены ароматом лилий, что не сразу слышим шаги.

— Роз! — шепчет Джульетта. — Кто-то приближается!

— Так рано? Невозможно!

Монтекки что, не спят?

Но Джульетта права — кто-то шагает по извилистой тропинке прямо в нашу сторону. Кузина бросает охапку лилий на землю. Ее серые глаза наполняются ужасом.

— Прячься, быстро! — командую я шепотом

Джульетте не нужно повторять дважды — она мгновенно скрывается за фонтаном.

Кажется, наша невинная шутка приняла неожиданный оборот и грозит перерасти в опасное испытание. Мои руки трясутся. Я наклоняюсь за брошенными лилиями в надежде схватить их и броситься за изгородь, но путаюсь в собственном платье.

Спотыкаюсь и приземляюсь прямо на колени, больно ударившись о камни. Шаги неизвестного всё громче. Мое сердце бешено колотится и вот-вот выпрыгнет из груди. Зачем, ну вот зачем я послушала Тибальта? Черт бы побрал его и вместе с его безумными идеями!

Я готовлюсь к худшему моменту в своей новой жизни, ожидая, что меня поймает стражник, но вместо этого из-за изгороди выходит… Ромео.

Вот же черт! Лучше бы стражник…

— Розалина? — широко улыбается он и бросается ко мне на помощь. — Ах, моя милая Розалина.

— Не ваша, — выдавливаю я сквозь зубы. — Своя собственная.

Я поднимаюсь с земли со всем достоинством, на которое способна. Ромео стоит слишком близко и буквально светится от счастья.

— Признаться, я ошеломлен, — его губы растягиваются в лукавой улыбке. — Меньше всего я ожидал этим утром найти вас здесь, в ожидании меня.

— Тебя?!

Я вспыхиваю, позабыв об учтивости. Унижение невыразимо. Он считает, что я пришла сюда в поисках его!

— Это всё ужасная ошибка…

Но Ромео меня не слышит. Он делает еще шаг, берет мою ее руку и прижимает костяшки моих пальцев к своим губам.

— Господь услышал мою величайшую молитву, — шепчет он, прикрыв глаза. — После стольких недель вы всё же ответили на мой зов.

Я задыхаюсь от возмущения. Хотя… Справедливости ради, я не могу его винить. Какую еще причину он мог представить, найдя меня в своем саду без приглашения?

Он оторвался от моей руки и улыбнулся еще шире и слаще.

— Прошу, моя прекрасная Розалина, не покидайте меня сейчас.

В его карих глазах пляшут искры. О да, обаяния ему не занимать. Такие густые волосы, и какая очаровательная улыбка! И всё же… Нет, ничто из этого меня не подкупает. Мне нужно больше, чем смазливая мордашка.

— Там, за изгородью, домик нашего садовника, — с жаром продолжает Ромео. — Мы сможем найти там уединение и…

— Ты в своем уме?!

Ромео вздрагивает, а мне приходится сделать усилие, чтобы не влепить ему пощечину. Каков нахал!

Ромео дважды удивленно моргает. Кажется, он искренне растерян.

— Значит, вы не хотите…

— Конечно нет!

Он стыдливо опускает глаза в землю.

— Простите, любовь моя. Мне не стоило оскорблять вас своим предположением.

Он делает шаг к фонтану, за которым прячется Джульетта, и мое сердце подпрыгивает. Они не должны друг друга видеть!

— Мы… — быстро говорю я, стараясь улыбнуться. — Пока я здесь, мы можем поговорить.

К Ромео вернулась улыбка.

— Конечно, моя милая синьорина. Говорите, о чем пожелаете, а я буду наслаждаться звуком вашего ангельского голоса.

Мне кажется, или Джульетта хихикает? Ромео чуть не повернулся на этот тихий звук, и мне пришлось снова приковать его внимание к себе.

— Этот разговор давно назрел…

— О да, — кивает Ромео. — Прошу, вынесете же мне приговор, сладкая Розалина. Скажите, вы… Вы хотите быть со мной?

— Боюсь, что нет.

Разочарование искажает черты его красивого лица, и он тяжело вздыхает.

— Я, должно быть, разочаровал вас. Я недостоин…

Как бы он меня не раздражал, я смягчаюсь, увидев его уныние. В конце концов, он не желает мне зла, и мне почему-то хочется его утешить.

— Не вините себя, — мягко говорю я, касаясь его плеча. — Дело не в вас, а во мне.

— В вас? — Ромео озадаченно хмурится.

Тихое шуршание юбок Джульетты снова заставило его обернуться. Я подступаю к нему и даже беру его ладонь в свою!

— Да, дело во мне, мой синьор. Дело в том, что я… Я дала обет целомудрия!

Господи боже, что я несу? Конечно, никакого обета я не давала, но Ромео не обязательно об этом знать. А эти обеты тут чуть ли единственная причина, которая избавляет женщин от нежелательных браков.

Ромео молчит несколько секунд, а потом в его взгляде вспыхивает… азарт?

— Кажется, я понимаю, — сладко улыбается он. — Но позвольте предположить, что в вас говорит страх, присущий любой синьорине, особенно такой чистой и невинной, как вы.

Он прикладывает мою руку к своей груди. Мы стоим так близко, что я могу ощутить на своем лице его горячее дыхание. Что ж, у него хотя бы не воняет изо рта.

— Обещаю тебе, мой ангел, — шепчет Ромео, отбросив приличия, — как только ты испытаешь на себе мою страсть, само слово «целомудрие» покажется тебе глупостью.

Мне приходится постараться, чтобы не рассмеяться. Похоже, самооценка этого Монтекки цветет еще пышнее, чем сад его семьи.

Я пытаюсь отступить, но Ромео не дает мне этого сделать.

— Поверь, любимая, страсть гораздо… приятнее чистоты, — его глаза блестят. Он переводит взгляд на мои губы. — Люби меня однажды, и ты полюбишь меня навсегда.

Он тянется, чтобы поцеловать меня, но этого я вытерпеть не могу даже ради Джульетты.

— Увы, синьор, — я отворачиваю лицо, — мне не суждено познать страсть ни с вами, ни с кем-либо еще.

— Я дам тебе все слова любви, которые знаю…

— Слова. Так много слов, но так мало действий.

Ромео застыл. Пока до него доходит смысл сказанного, я кидаю взгляд через его плечо и вижу, как Джульетта выглядывает из-за фонтана. Она подносит палец к рту, делая вид, что ее сейчас стошнит.

Неплохо. Кажется, ей уже не нравится Ромео.

Мне снова приходится впиться в него взглядом, чтобы не разразиться смехом. А он, похоже, уже достиг некоторой степени понимания.

— Итак, Розалина, — печально вздыхает он. — Правильно ли я понял, что ты не находишь мою близость неприятной? Но ты отказываешь от любой близости, будь то моя или нет?

Я молча киваю

— Значит, моя красавица хочет присоединиться к сестринству? — он тянет руку, чтобы коснуться моих волос. — Такая красота не должна умереть в стенах аббатства.

Я бы не вынесла в аббатстве и пяти минут, но Ромео, кажется, убедил себя, что я собираюсь стать монашкой. Не хватало еще, чтобы он разнес этот слух по всей Вероне. Нет уж, спасибо.

— Я не хочу уходить в монастырь, — терпеливо объясняю я. — Ты помнишь вечер, когда мы впервые встретились?

— О, конечно, моя…

— Так вот, — я прерываю новый поток глупостей. — Тебе не кажется, что в этом моё призвание?

Ромео непонимающе хмурится.

— Целительство, — улыбаюсь я. — Я собираюсь посвятить себя медицине.

Тем более, что другие профессии тут женщинам почти недоступны.

В его глазах вспыхивает надежда.

— Вот как? Но разве нет недуга злей любви? Помоги же мне излечиться…

Я закатываю глаза. Надо было остановиться на аббатстве. Проще разбираться со слухами, чем с фантазиями Ромео.

Мы молчим примерно полминуты, пока с Ромео не начинает сползать улыбка. Неужто он понял, что я говорю серьезно? Он отступил на два шага и театрально возвел руки к небу.

— Она бросает меня из-за любви к медицине! О, зловещая звезда на огненном небосводе, прошу, сожги меня, ибо эта боль невыносима!

Он закрыл глаза, подставляя лицо утренним лучам, которые не способны сжечь и лист бумаги. А я начала опасаться, что еще пару минут рядом с ним, и нас с Джульеттой и правда стошнит.

Кузина, похоже, подумала так же. Сдавленный смех из-за фонтана звучит настолько отчетливо, что Ромео вздрагивает.

— Что это шум?

— Шум? — наигранно удивляюсь я. — Я ничего не слышала.

— Кто-то простонал, там, за фонтаном.

— Просто вода шумит…

Глаза Ромео озарились гневом.

— Нет, это был отчетливый стон. Это мужчина? — его голос гремит от ярости и обиды. — Ты... Ты пришла сюда, отвергая мою любовь, а сама скрываешь любовника за проклятым куском мрамора, чтобы засвидетельствовать моё унижение?

Он окончательно спятил? Мне трудно дышать от возмущения.

— Отвечай же! — ревет Ромео.

— Нет! Ничего такого! Ты оскорбляешь меня!

— О нет, сейчас я буду оскорблять его, — он метнулся к фонтану, на ходу обнажая кинжал. — Покажись сам, недостойный трус!

В панике я бросаюсь за ним, изо всех сил стараясь придумать, как не допустить непоправимого. Фонтан! Что ж, купаться я не планировала, но это хотя бы освежит меня…

Я вскакиваю на каменный обод и пошатываюсь, издавая противный визг.

— Помогите!

С этим возгласом я плюхаюсь в воду, стараясь сделать это натурально и безопасно одновременно. И всё равно больно ударяюсь ногой. Помощь Ромео мне требуется вполне реальная.

При виде моего «конфуза» Ромео забывает своего мнимого соперника и бросается ко мне. Я крепко хватаюсь за его запястье, уже прикидывая в уме, как в таком виде буду добираться до дома. И как долго будет хохотать надо мной Тибальт. Чтоб его!

Ромео поднимает меня одним быстрым и ловким движением, сомкнув руки на моей талии. В следующий миг я уже стою на земле, всем телом прижимаясь к нему и чувствуя, как бешено колотится его сердце.

Увы, мои старания напрасны. Несколько секунд Ромео смотрит на мои губы, а потом вспоминает свою ярость и с гневным рыком бросается за фонтан.

Я жмурюсь, ожидая услышать крик Джульетты, но ответом оказывает тишина, которую нарушает только тяжелое дыхание Ромео.

Он растерянно кружится, прожигая взглядом пространство, а затем шумно выдыхает и возвращается ко мне. Мокрая ткань платья липнет к моему телу, позволяя Ромео разглядеть изгибы.

— Прошу, прости меня, — виновато пробормочет он. — Там никого нет.

Я молчу.

— С моей стороны было низостью не доверять тебе, любовь моя… — голос Ромео уже начал дрожать.

— Назови меня своей любовью еще раз, и ты меня никогда больше не увидишь, — шиплю я, позволив раздражению вырваться наружу. — Ты не любишь меня. Ты поклоняешься моему лицу, но не более…

— Не правда, — с жаром возражает Ромео. — Твоим силуэтом я восхищаюсь не меньше.

Абсурд происходящего грозит меня доконать, и я до боли сжимаю зубы, чтобы не завопить во весь голос.

— Оставьте меня, синьор.

— Оставить?

— Да. Пожалуйста. Сейчас.

— Эм… Но-о… — Ромео смотрит по сторонам. — Мы в моем саду.

— О Боже, я знаю, — я прикрываю веки. — Мне нужно очистить обувь от грязи, и я боюсь, что при этом могу непреднамеренно раскрыть лодыжку. Это было бы… скандально.

Самое глупое оправдание из всех, что я смогла придумать. Ради бога, всё это время он мог видеть мои плечи, куда уж скандальнее? Но других поводов избавиться от него я не нахожу, а сделать это нужно поскорее.

Он кивает и отступает, жадно вглядываясь в мое лицо.

— Я уйду сейчас, дорогая Розалина, но не оставлю попыток растопить твоё ледяное сердце. Моя любовь к тебе будет сиять вечно.

Ага, как же.

С этими словами он кланяется мне, а потом разворачивается и бежит в сторону дома. Джульетта издает еще один протяжный стон, на этот раз из-за беседки слева от фонтана. Но Ромео этого звука уже не слышит.

— Он ушел, — сообщаю я ей.

Джульетта выползает из-под виноградных лоз, которыми увита беседка. Ее лицо красное, глаза слезятся, а губы посинели — видимо, от ягод.

— Прониклась запретными плодами садов Монтекки? — поддразниваю ее я.

— О да, — Джульетта улыбается. — Но виноград не такой сладкий, как его слова. Во имя всех святых, теперь я понимаю, о чем ты говорила. Мальчик и правда жалкий.

Она облизывает большой палец, наслаждаясь остатками виноградного сока.

— Он правда думает, что хоть одна женщина в здравом уме на это поведется?

— Ну, — я пожимаю плечами, — может те, кто любят глазами, и поведутся. Он довольно хорош… Ты видела?

Надеюсь, что нет.

Джульетта мотает головой.

— Фонтан заблокировал мне обзор. Зато я подробно рассмотрела всё, что у нимфы пониже спины, — она кивает на статую и протягивает мне виноградинку. — Так странно. Отец велит мне ненавидеть человека, с которым я даже мельком не знакома. И который ни разу не видел меня.

Мои попытки привести себя в порядок не увенчались успехом. Поможет только смена платья.

Я беру виноградинку, и она лопается у меня во рту.

— Ладно, — говорю я, пережевывая ягоду, — нужно убираться отсюда.

— Без цветов? — расстраивается Джульетта.

Лилии, которые она сорвала, всё еще лежат у фонтана. Я ухмыляюсь.

— Хватай их и пойдем. Этот чертов Монтекки не заставит меня расстаться ни с одним моим цветком.

В своей невинности Джульетта не сразу поняла игру слов, но, когда до нее всё-таки дошел непристойный смысл сказанного, ее щеки налились краской.

Она звонко рассмеялась.

— И эти шутки принадлежат девице, которая дала обет целомудрия?

Мы берем лилии и спешим из сада.

Еще одно жаркое утро в тени сикоморов. В роще, к западу от города. Шелест листвы повторяет одинокую песнь моей души. Я часто прихожу сюда, снедаемый глупыми мыслями. Мыслями, которыми не смею поделиться ни с кем, даже с моими дорогими друзьями — неистовым Меркуцио, который точно поднял бы меня на смех, и с моим добрым кузеном Ромео.
Меркуцио вообще не знает никаких других эмоций, кроме похоти, в то время как Ромео думает лишь о возвышенной любви. И, по правде говоря, до недавнего времени я сам был больше Меркуцио, чем Ромео.
Мои встречи с синьоринами всегда были захватывающими и краткими. Великолепными яркими вспышками. Я никому ничего не обещаю, и ни у одной из женщин никогда не хватало смелости потребовать от меня большего.
Многим из них достаточно моих темных глаз, которые они (к моему величайшему недоумению) считают красивыми, и моей улыбки. Ее называют очаровательной. Что ж, не мне судить.
О, как только я понял силу этой улыбки, я быстро научился ее использовать в своих целях. Увы, теперь эта тактика приносит больше боли, чем радости. И только здесь, среди сикоморов, я могу себе признаться, что мое сердце в последнее время сжимается от необъяснимой тоски…
Небеса, помогите мне. Кажется, я просто хочу любви. Полюбить кого-то так же сильно, как это делает Ромео. Всё, что я испытывал до этого, было бесконечно далеко от той самой любви, и сколько бы раз дамы не хотели поймать меня в свои сети, я был непреклонен. Я умею спасаться от этих чар, не очарованный никем.
И все же эти дамы, даже те, кого я разочаровал, приветствуют меня на площади. Знаю, что многие готовы предоставить мне второй шанс. К сожалению, среди них нет ни одной, у которой я хотел бы молить этого шанса. Кто вдохновил бы меня на что-то постоянное.
Может, проблема во мне, а не в них? Я бы хотел поразмышлять об этом дольше, но я слышу, как шелест сикоморов становится настойчивее. Кто-то идет, чтобы нарушить мое одиночество.
Я скрываю себя за широким стволом древнего дерева и наблюдаю.
Мужчина приближается. Бледное сияние восходящего солнца окружает его, а лучи блестят на его волосах — цвета почти такого же, как мои, но у меня с рыжеватым отливом, а у него потемнее.
Даже рассвет не может осветить густую тень, окружающую этого парня. Я усмехаюсь. Неудивительно. Это же Ромео. Любая радость преломляется, когда он в печали.
Ромео дуется. Ромео — это сердце и душа. Ромео — ничто, если не терзается адской мукой. Несмотря на мои метания, я улыбаюсь. Его душевная боль заставляет меня отрицать, что моя собственная существует.
Что он держит? Похоже на букет — выглядит уже истрепанным и поношенным.
Лилии.
Их лепестки согнулись под тяжестью дум Ромео. Он плотно прижимает их к груди. Подозреваю, что ранее эти цветы он предложил девушке, которая отказалась от нежного знака его любви.
Не удивлюсь, если он будет цепляться за эти стебли, пока они не сгниют в его руках. И с мрачным весельем я признаюсь себе, что если бы нужная мне синьорина отбросила мой букет, я бы…
Я вздыхаю. Скорее всего, я поступил бы так же.

Я оставил Ромео наедине с его печалью. В попытке развеять тоску я прихожу на площадь перед собором Святого Петра. И что я вижу? Двое слуг Капулетти сцепились с нашими слугами — моим верным Абрамом и пажом Ромео, Бальтазаром. Они стоят лицом к лицу с этими задиристыми псами и уподобляются им.
Клянусь, я так устал от подобных сцен. Но, может, я должен позволить им выпустить пар? Пусть дерутся, разрывая друг друга на части во имя вражды, которая, по справедливости, им даже не принадлежит.
Но нет, я не в силах просто стоять и смотреть.
Слуга Капулетти, жилистый парень с короткими волосами, который зовется Самсоном, первым ринулся в бой и… Боже правый, он укусил Бальтазара за палец! Еще пара мгновений, и воздух полнится не только отборной бранью, но и звоном мечей.
Я достаю собственный клинок и в три быстрых шага оказываюсь среди них.
— Стой, дурачье! — командую я. — Убрали оружие, быстро!
Абрам мне кланяется и вкладывает меч в ножны. Бальтазар меня знает, так что он тоже исполняет приказ. Сомневаюсь, что два болвана на службе у Капулетти признают меня — они выглядят так, будто им плевать на мои слова.
Но они определенно понимают, что перед ними не какой-то бродяга, а знатный синьор с некоторой степенью власти. Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд, а потом они всё-таки опускают клинки.
Я подбираю слова поприличнее, чтобы напомнить им всем (и нашим слугам в том числе), что жители Вероны, не говоря уже о герцоге Эскале, устали от перепалок, порожденных враждой двух упрямых семейств.
— Разойдитесь… — начинаю я, но меня прерывает чья-то сильная рука, которая сжимается вокруг моего горла.

Тибальт убирает руку с шеи какого-то вооруженного юноши, которого я не знаю. Кузен кружит вокруг него, как лис вокруг добычи. Я подхожу ближе, хотя их гневные крики слышны даже на расстоянии. Вокруг них воцарилась жуткая и тревожная тишина.
— Я просто разнимал их! — гремит незнакомец.
Кузен называет его Бенволио. И хотя этот Бенволио выглядит равным Тибальту во всех отношениях, я облегченно выдыхаю, радуясь, что он, очевидно, не настолько вспыльчивый, как мой родственник.
Пока Тибальт угрожает его жизни, я невольно восхищаюсь этим юношей. Его широкими плечами. Густыми волосами насыщенного каштанового цвета с небольшой рыжиной.
В профиль он великолепен.
— За дурака меня держишь? — кричит Тибальт. — Говоришь о мире с мечом в руке? Сражайся, трус!
Увы, как это часто бывает с людьми, действия этого Бенволио противоречат его мудрым словам.
— Кого ты называл трусом, а? Защищайся!
Мой кузен только рад принять приглашение, и они скрещивают мечи. О, Тибальт… Я точно знаю, что он скорее согласится быть повешенным, чем пропустит драку.
— Отправляйся в ад, как и все Монтекки до тебя!
Я замираю. Что ж. Бенволио — Монтекки. И я не понимаю, почему меня расстраивает этот факт. В конце концов, это было очевидно, ведь с кем еще может средь бела дня сражаться Тибальт? Да и сходство Бенволио с Ромео теперь стало очевидным.
Бенволио быстр. Он уклоняется от лезвия меча с изяществом, заслуживающим восхищения.
Еще несколько яростных выпадов и звонких ударов, и горожане обретают голос. Люди не выбирают сторон — они кричат о мире. Но их лица перекошены злостью и отвращением.
— Бей их! Бей Монтекки! Бей Капулетти!
Те, кто может, хватают дубинки, а кто-то бросается в бой, вооруженный кулаками. Суматоха поднимается страшная. Я с ужасом наблюдаю за всем этим хаосом.
Да сколько можно, в самом деле! Неужели никто не может быть просто умнее и прекратить это безумие?
Звон мечей превращается в зловещую симфонию. Тибальт уже сражается не с Бенволио, а с кем-то другим, и я ловлю себя на том, что хочу найти в толпе того Монтекки и убедиться, что он не ранен. А он, будто услышав мои мысли, с угрожающим рыком снова бросается на моего кузена.
Правая щека Бенволио уже испачкана кровью. Его собственной или чужой — не могу понять.
Мне становится страшно, и от этого страха перехватывает дух. Нужно убираться. Я верчу головой в поисках путей к отступлению, и мой взгляд останавливается на человеке, стоящем возле высоких ворот в дальнем углу площади.
О, про него я уже знаю. Это дальний родственник герцога Эскала, правителя Вероны. Он тот, кто известен как Меркуцио, чья верность принадлежит Монтекки.
И он выглядит единственным спокойным человеком на этой площади, хотя это странно. Я лично с ним не знакома, но уже слышала, что именно он — самый вспыльчивый из вражеского лагеря. Вероятно, его путают с Бенволио?
Меч Меркуцио обнажен, но он не спешит пускать его в ход. Даже когда шум нарастает, а ссора усугубляется, он не ввязывается в драку, а просто наблюдает за ней со стороны.
Когда он ловит мой взгляд, уголки его губ приподнимаются. Я слабо улыбаюсь ему в ответ. Враги или нет, мы свидетели одной и той же потасовки, и всё указывает на то, что мы одинаково ее презираем.
Когда Меркуцио начинает двигаться к собору, я разочарованно морщусь и считаю секунды до того, как он безумно ворвется в бой. Но ничего такого не происходит. Он всё еще не собирается ни с кем драться, это ясно, как Божий день.
Он медленно, по-кошачьи, идет к ступенькам собора, и, пока мой взгляд следует за ним, я замечаю то, чего мое сердце не в силах вынести.
Маленький мальчик сидит прямо у церкви. Ему на вид не больше четырех лет, и он дико визжит, когда над ним проносятся люди, кулаки и мечи. Мои мысли мечутся, как породистые жеребцы.
Почему ребенок один? Может, его бросила какая-то трусливая няня, сбежавшая при первых признаках неприятностей? Или того хуже, его отец был втянут в драку, и теперь лежит где-то раненый или мертвый?
Мальчишка начинает спускаться вниз по ступенькам, а потом раскидывает крошечные ручки в стороны и бежит… прямо в гущу боя! Ему не дадут шанса остаться в живых.
Я не могу просто стоять и смотреть, как ребенка растопчут. Мое сердце бешено колотится, и я бросаюсь в ревущую толпу навстречу мальчику. Над его головой со свистом проносится меч, который держит не кто иной, как Тибальт.
Я подхватываю ребенка на руки, и мы бежим. Его визг теперь направлен мне в ухо, но я абсолютно счастлива, что поймала его. Моя единственная цель — убрать нас обоих подальше отсюда, и, желательно, побыстрее.
Прижав к груди его голову, я начинаю отступление. Ныряю, уклоняюсь и снова ныряю в кучу обезумевших тел. Я не смотрю по сторонам. Возможно, если бы я это сделала, то избежала бы мощного удара в затылок.
Вспышка боли чуть не сбивает меня с ног.
Что, опять?
Мир вокруг больше не кажется ровным, и стены собора и лавки стремительно наклоняются. Я пытаюсь сделать шаг и спотыкаюсь, но не падаю. Главное не уронить ребенка. Я не чувствую крови в волосах, и это прекрасно, но боль пульсирует всё яростнее, а тьма перед глазами смыкается всё отчаяннее.
Но я бегу, и я уже почти на краю площади.
Передо мной жестокий крестьянский мальчишка готовится отлупить какого-то старика, который опустился на колени и просит хулигана о пощаде. Тот глух к его мольбам.
Все еще шатаясь, я собираю всё, что осталось от моей решимости, и пинаю бандита в заднюю часть бедра. Тот бросает дубинку и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Мой разум переполняется ужасом, и я с удивлением слышу собственные слова, будто их произносит кто-то другой.
— Уважай старших!
Во всем этом безумии выговор кажется бессмысленным.
Пока хулиган смотрит на меня, сзади кто-то смеется. Я поворачиваюсь, и небо смещается, мир кренится и шатается. Я спотыкаюсь… Но меня внезапно подхватываются на талию чьи-то руки. Сильные и уверенные. А ребенок на моих собственных руках только каким-то чудом еще не упал.
Мои глаза закрываются сами собой. Я больше не слышу шума битвы. Несу мальчика, а мой неизвестный спаситель несет меня. Вскоре крепкие руки опускают меня на землю, а затем осторожно избавляют от драгоценного груза.
Либо мальчик прекратил верещать, либо удар сделал меня глухой.
Мне так хочется открыть глаза, но больше нет сил даже на это.
Нежные пальцы касаются моей щеки, а потом перемещаются к горлу, очевидно, пытаясь нащупать пульс. Именно это я бы и сделала, будь я на его месте.
И снова рука — успокаивающая ласка на моем лбу. Пальцы скользят по волосам, затем возвращаются к щеке, где и остаются в тот самый момент, когда тьма приходит, чтобы поглотить меня.

Я отнес девушку в безопасное место, уложил на траву за собором.
Она не только смелая, но и красивая.
Я с большой осторожностью вырываю мальчика из ее бескорыстных объятий. У ребенка глаза на мокром месте — очевидно, он беспокоится за свою спасительницу. Как и я.
Я касаюсь ее щеки, ее шеи. Хвала Небесам, пульс силен! Затем я позволяю себе вольность и тяну руку к ее волосам. Короткое прикосновение к светлому шелку переполняет мое сердце радостью и благоговением.
Дождаться бы, когда она откроет глаза, чтобы узнать их цвет, но ребенок напуган, и я знаю, что она хотела бы, чтобы я полностью избавил его от опасности этого места. К тому же, я вижу, как в нашу сторону идет Меркуцио, который сможет присмотреть за ней.
Я шепчу молитву, чтобы она была здорова. И молюсь также о том, чтобы увидеть ее снова.
С надеждой в сердце, я уношу ребенка.

Мой добрый и честный друг делает наитруднейший выбор и покидает синьорину, чтобы спасти ребенка. О, в этом весь Бенволио! Обаятелен, как черт, но порядочен до неприличия. К счастью, я этим не страдаю.
Когда Бен издалека кивает мне и уносится прочь, я подхожу в девушке, которую он оставил лежать на траве. Мы с ней сокрыты не только от опасности, но и от лишних глаз.
Я пытаюсь придумать причину, по которой Бенволио не воспользовался своим шансом, но, право, не нахожу ни одной. Во имя всего живого, она же ангел! Ангел, от которого у любого мужчины потекут слюнки. Мой дорогой друг мог легко приподнять ее юбки и полюбоваться коленями. Мог поцеловать эти пухлые губы, которые слегка разомкнуты, словно в приглашении.
Ох, черт…
А ведь она не только красивая, но и смелая. Я видел, как она рисковала шкурой, чтобы спасти непонятного мальчишку. Но не то что бы ее смелость имела значение, конечно. Куда больше меня волнует ее красота. И это красота неизвестного происхождения. Из какого она дома?
Я сажусь рядом с красавицей и покорно жду, когда она придет в себя. Любопытно, что она скажет, когда увидит меня рядом?
Господь свидетель, каких усилий мне стоит держать свои руки подальше от ее корсажа.
Еще пару мгновений, и она открывает глаза. Похожа на котенка — милого и растерянного. И глаза у этого котенка пронзительно голубые. Даже затуманенные, они выглядят умными. О, это может быть интересно, не так ли? Чем умнее добыча, тем приятнее хищнику ее поймать.
— Добрый день, госпожа, — говорю я, делая свой голос мягким и заботливым.
Впрочем, возбужденная хрипотца лишь придаст пикантности моменту.
Девушка удивленно моргает, и ее пышные ресницы ослепительно хороши. Хочу, чтобы они так же трепетали под моим лицом или… в другом месте.
Она немного хмурится и сосредотачивает на мне взгляд. О, я всегда его узнаю! Кажется, она поняла, кто перед ней сидит. Вспомнила о моей репутации? Да, милая, ты хоть и вдали от боя, но я представляю опасность иного сорта.
— Что случилось? Где ребенок? — наконец спрашивает она.
О, моя заботливая синьорина…
— Вас чуть не убили, — спокойно говорю я. — А насчет мальчика… Он в безопасности.
И я не собираюсь признаваться, что ни в ее спасении, ни в безопасности ребенка нет и капли моих усилий.
Она продолжает смотреть своими прекрасными глазами, и я почти вижу, как работает ее разум. И хоть она и умна, ее вывод явно ошибочен, потому что, на мое счастье, она улыбается мне. О, мой наивный ангел…
Эта улыбка могла бы свести меня с ума, если бы только я не был Меркуцио.
— Спасибо, добрый синьор, — говорит она голосом, похожим на песню сирены. — И спасибо, что спасли меня.
Не вижу смысла ее исправлять. Вместо этого я отвечаю на ее благодарность скромным кивком. Она хочет сесть, но я мягко уговариваю ее этого не делать.
— Отдыхайте, госпожа. Вам опасно делать резкие движения.
— Вы… Вы же Меркуцио? — шепчет она.
— Да, — улыбаюсь я. — Он самый.
Я беру ее за руку. Самая мягкая рука, которую я когда-либо держал. А их было немало.
— Я в долгу перед вами, — говорит она.
Она, конечно, ничем мне не обязана, но кто я такой, чтобы перечить даме?
— Как пожелаете, cara mia.
— Розалина, — сладко выдыхает она. — Зовите меня Розалина.
Я открываю рот, чтобы поблагодарить ее за то, как легко она назвала свое имя, но на площади поднялась новая суматоха. Судя по крикам глашатаев, приехал герцог Эскал. Его Светлость давно выступает против распри между кланами Монтекки и Капулетти.
Если я не уберусь отсюда прямо сейчас, то герцог может меня заметить и обвинить в зачине грандиозной драки. Забавно, но я впервые не заслуживаю такого упрека.
— Что ж, моя милая госпожа, — улыбаюсь я. — Вижу, вашей жизни ничего не угрожает.
Мне редко приходится говорить дамам правду, но сейчас мое замечание справедливо, поэтому я продолжаю:
— Увы, я должен проститься с вами.
Как только я произнес эти слова, она сжала мою руку и рванула ко мне. И даже не покраснела, гляди-ка ты. Ее губы так близко... А эта Розалина полна сюрпризов.
Кажется, я где-то слышал ее имя. Но от кого — не помню. Нужно расспросить друзей.
— Когда мы увидимся снова, Меркуцио?
— Не знаю, прекрасная Розалина, — говорю я, и снова не вру.
Она смотрит на меня так… Будто я не гнусный негодяй, а древний Бог, сошедший с небес и явивший ей чудо. Никто никогда не смотрел на меня так, и мое сердце на миг сжимается. О, ей-богу, если бы я был способен на любовь, то полюбил бы ее прямо здесь. Сейчас. Она бы, без сомнения, стала той, кому я бы с радостью отдал свое сердце.
Но я слишком хорошо знаю, что любовь — это грязный трюк.
Поэтому я встаю, быстро кланяюсь и поспешно удаляюсь. Хочется перейти на бег. Клянусь, ее голубой взгляд прожигает мне в затылок! Ледяной жар ее глаз делает меня беспомощным, и я поворачиваюсь, чтобы улыбнуться ей еще раз.
Только один раз.
Розалина. Моя доблестная, изысканная Розалина.
Когда я обхожу собор и выхожу с площади, мне приходит в голову, что я только что встретил единственного человека в Вероне, который может оказаться для меня опаснее, чем я сам.

Няню хнычущего мальчика я нашел в приходском доме. Хрупкая старуха умоляла пьяного священника помочь ей в поисках ребенка, а потом расплакалась у меня на плече, когда увидела его живым и невредимым. Пришлось найти пару минут, чтобы ее утешить.

Затем я поспешил обратно на площадь, к месту нашей с Тибальтом драки. Конечно же, перед этим я заглянул за собор. Моя раненая красавица, ожидаемо, ушла. Зато пришел герцог Эскал, а вслед за ним мой дядя — синьор Монтекки. И старый Капулетти с женой тоже здесь.

Наш благородный правитель решительно выступает против вражды семей. До сих пор он вел себя сдержанно, однако, судя по его суровому взгляду, даже его терпению есть предел. Не могу его в этом винить.

Я пробираюсь сквозь притихшую толпу, чтобы смиренно принять на себя гнев Его Светлости. Слова герцога гремят от гнева, когда он делает справедливый выговор равно как Монтекки, так и Капулетти.

Увы, даже во время брани я не могу перестать думать о той девушке… О том, как смело она вбежала в жар схватки, чтобы увести ребенка подальше от греха. Я видел то, что произошло, от начала и до конца. Как рукоять случайного меча ударила ее в затылок....

Это воспоминания отдается болью в моей груди, будто бы я сам принял тот удар. А она всё же нашла в себе силы, чтобы еще и приструнить хулигана, прежде чем упасть без чувств ко мне в руки.

Кто же ты, моя прекрасная героиня?

Из размышлений меня выводит очередная суматоха. Герцог удаляется, фыркнув напоследок что-то про честь и достоинство, а я чуть не забываю поклониться Его Светлости.

Как только Эскал покидает площадь, ко мне поворачивается дядя. Он тычет в меня указательным пальцем и требует рассказать об истоках потасовки.

— Эм… — теряюсь я. — Я увидел, как слуги Капулетти донимали Абрама и Бальтазара и попытался положить конец раздору.

— А дальше?

Я виновато вздыхаю.

— Наглец Тибальт решил выместить на мне свой гнев, и я поддался на провокацию. Простите, этого больше не повторится.

Я опускаю глаза в пол, а синьор Монтекки устало проводит рукой по седым волосам. Но, кажется, мое объяснение его удовлетворило. Однако у его жены есть еще один повод для беспокойства.

— А где Ромео? — спрашивает она. — Ты видел его сегодня, Бенволио?

Видел, но не в драке, чему безумно рад. Не хватало еще рисковать наследником нашего дома.

— Я видел его утром в сикоморовой роще, но на площади он не появлялся.

Синьора Монтекки успокаивается, а я ловлю себя на боли нового рода, которая царапает мне душу. Как жаль, что моя матушка не прожила достаточно, чтобы точно так же беспокоиться обо мне.

— Ромео в последние месяцы ходит словно одержимый, — качает головой синьор Монтекки. — Ты знаешь о причинах его печали?

— Нет, но могу узнать, — улыбаюсь я.

И немного лукавлю. Уверен, причина безрадостного вида Ромео в очередной безответной любви. Но как именно зовут его зазнобу, я еще не знаю.

Ромео легок на помине, и появляется на другом конце площади ровно в тот момент, когда мы вспоминаем о нем. Его глаза опущены, а шаги тяжелы и медленны. Кажется, что даже тень, которую он отбрасывает, темнее, чем у всех остальных.

Я предлагаю дяде и тете уйти с жары и предоставить расспросы мне.

— Узнаю всё, что смогу о его горести, — уверяю я своего доброго господина.

Синьоры благодарят меня и уходят прочь, а я устремляюсь к Ромео.

— Доброе утро, кузен! — кричу я.

Он поднимает голову и угрюмо улыбается, пока я спешу через залитую кровью площадь, чтобы поговорить с ним.

Джузеппа готовит тонизирующее средство от головной боли, и я с благодарностью его пью. Она предостерегает меня ото сна, пока головокружение не пройдет, и мне ничего не остается, кроме как согласиться с этим. Жаль, конечно. Поспать бы мне хотелось, особенно на такой жаре, но ничего не поделаешь.
Я снова выхожу на площадь и обнаруживаю, что пропустила пламенную речь герцога Эскала, правителя Вероны. Он в последний раз упрекает виновных в драке и удаляется, окруженный пышной свитой.
И я сожалею, опять-таки. Хотелось бы послушать этот эпизод.
Торговля возобновляется как ни в чем не бывало. Только пятна крови напоминают о бойне, которая недавно тут произошла.
— Окунь! Свежий окунь! — орет торговец рыбой прямо мне в ухо.
Я вздрагиваю от неожиданности. Отпрыгиваю в сторону и чуть не сношу собой телегу с кружевом.
— Мерлетти для ваших нарядов, госпожа? — улыбается мне девушка за прилавком.
Я возвращаю ей улыбку, но качаю головой. Денег с собой нет, и это обидно. Кружево чудесное — белое, тонкое и нежное, как зимние узоры на стеклах.
Рядом красавец-кожевник показывает прекрасные кожаные изделия. Они настолько же мягкие и податливые, насколько сам он крепок и силен.
Кажется, кожевник и кружевница строят друг другу глазки, и я, пряча улыбку, оставляю их за этим приятным занятием. Их флирт напомнил мне о Меркуцио, но на площади его уже нет. Сколько бы я не всматривалась в лица прохожих — ни одно из них не принадлежит ему.
Но мы всё равно должны встретиться, я это знаю. Хочу этого. Он мне понравился, даже очень понравился!
Сказать, что Меркуцио красив — не сказать ничего. Он более, чем красив. Огненные глаза, светло-русые волосы и мягкие губы, которые так легко касались моей руки… И он не только красив, но еще и достаточно умен, чтобы игнорировать драку. Но и достаточно смел, чтобы броситься в гущу событий и спасти даму с ребенком.
Я должна увидеть его снова, однозначно. Должна поговорить с ним.
К тому же, по крови он не Монтекки, хоть и водится с ними. Может, я смогу убедить его переменить сторону? Главное узнать его получше. Хотя, сейчас мне кажется, что я знала его всегда.
Проходя мимо ворот, где начинается кладбищенская дорожка, я натыкаюсь на родителей Джульетты.
— Доброе утро, Розалина! — бодро приветствует меня синьор Капулетти.
Он всегда такой веселый и добродушный, загляденье.
— Доброе утро, дядя. И тетя.
Я делаю осторожный реверанс и стараюсь не шататься.
Мать Джульетты окидывает меня настороженным взглядом и давит из себя улыбку.
— Розалина, ты такая смелая. Посещение рынка без сопровождения! Твоя кузина содрогнется при одной только мысли об этом. Джульетта не обладает твоим… вкусом к приключениям.
— Вероятно, однажды это передастся и ей, — отвечаю я, подавляя ухмылку.
Глаза синьоры Капулетти округляются.
— Нет-нет, не говорит так! Нам такого не надо.
Ее муж смеется.
— Розалина, — говорит он. — Ты будешь завтра на нашем пиршестве?
— Конечно, синьор! Я бы ни за что такое не пропустила.
Надеюсь, моя голова быстро пройдет. Не хотелось бы пропускать мой первый настоящий веронский маскарад из-за такой глупости, как сотрясение мозга.
Синьор Капулетти хочет сказать мне что-то еще, но осекается. К нам присоединяется молодой человек, который приковывает всё внимание отца Джульетты к себе.
— Парис, дорогой мой! — он раскрывает мужчине свои объятия и хлопает его по спине. — Как ты, мой славный друг?
Этот Парис высок и элегантен. Я уже слышала про него и видела мельком пару раз. Он завидный жених, ведь он королевских кровей и родственник герцога Эскала, и, судя по всему, каждая дама в этом городе мечтает запрыгнуть к нему в постель.
Однако Тибальт уверяет, что граф Парис «скучнее грязи». В детстве они дружили, но потом их пути разошлись, ведь Парис вырос настолько же серьезным, насколько Тибальт диким и храбрым.
И, в целом, слушая Париса, я склонна верить суждению кузена. Речь графа настолько усыпляющая, что я едва улавливаю смысл его слов. Кажется, они с синьором Капулетти обсуждают какую-то сделку — Парис хочет что-то купить, а отец Джульетты с радостью готов это продать. Но деталей так много, что для того, чтобы всё утрясти, потребуется остаток лета, не меньше.
Я стою рядом с ними еще пару минут, но не вижу смысла задерживаться дольше.
— Прошу прощения, — говорю я. — От жары разболелась голова.
Я решаю не шокировать синьору Капулетти своими похождениями, а то у нее вывалятся глаза от удивления. Прощаюсь со всеми сразу и иду домой.
Вообще, прогулка с кружащейся головой — это довольно весело, оказывается. Никогда такого раньше не испытывала. Земля кажется наклонной там, где она на самом деле ровная. Здания слева от меня внезапно оказывают справа.
Я пропускаю пару поворотов и пытаюсь вернуться туда, где должен быть мой дом. Не замечаю, как оставляю позади далекие выкрики купцов и городскую суету. Тревога колет меня, только когда я понимаю, что дорожки больше не вымощены булыжниками — теперь это скорее тропки, усыпанные сорняками с двух сторон.
Уже далеко за полдень, и солнце льется мне на голову огненным дождем. Кажется, я должна была выйти к дому еще минут пятнадцать назад. Вот же черт! Неужели я всё-таки заблудилась?
На одной из тропинок я натыкаюсь на слугу Капулетти, глуповатого клоуна по имени Пьетро. Он вглядывается в какой-то листок, но я уверена, что он делает это лишь для того, чтобы придать себе важности. Этот идиот не умеет читать.
Не то чтобы я смеялась над такими несчастными, но этот змееподобный парень заслуживает насмешек. Джульетта рассказывала, как однажды застала его рядом с открытой дверью в ее комнату во время купания. Извращенец.
— Простите, вы ведь синьорина Розалина, не так ли? — замечает меня Пьетро.
— Да, и ты прекрасно это знаешь, — огрызаюсь я.
Он улыбается своей рептилоидной улыбкой и выглядит слишком самодовольным для слуги.
— А еще я знаю, что ваше имя написано здесь, госпожа, — он трясет куском пергамента.
— Да что ты? — я сужаю глаза. — И где же оно? Давай-ка, покажи мне.
Мне нравится замешательство на его лице. Он заносит палец над листом и бормочет:
— Да ведь это… Вот это, кажется… А, вот же оно!
Он тычет в написанное сверху имя и гордо демонстрирует его мне. Я заглядываю в листок.
— Это имя мужчины, — говорю я. — Пласентио. Синьор Пласентио. Попробуй еще раз.
Он снова изучает лист, и я вместе с ним. Похоже, это список гостей, которых ждут на пиру синьора Капулетти. И там действительно значится мое имя.
— Вот, — говорит Пьетро, постукивая большим пальцем рядом с другим именем. — Наверняка эти символы означают имя прекрасной Розалины. Посмотрите, как они изгибаются самым соблазнительным образом.
Он гадко скалится, а я фыркаю.
— Ты указываешь на имя Тибальта.
Пьетро отдергивает палец от списка, будто тот горит.
Меня это утомило, и я закатываю глаза.
— Кто прочитал тебе этот список? Ты не мог бы разобраться в нем сам.
Едва ли мне есть до этого дело, но я не могу удержаться от еще одной колкости. Так, напоследок.
Пьетро смущенно смотрит в землю.
— Мне его прочитали, это правда, — признается он. — И читавшие особенно выделили ваше имя. Они искали его.
Высокомерие снова расцветает на его лице, и он вздергивает подбородок.
— Это были два знатных господина! Они оказали мне любезность, расшифровав эти письмена. Говорили со мной!
Он пыхтит от гордости.
— Два дворянина просто так помогли тебе? Вот дела! — наигранно удивляюсь я. — И даже не попросили взамен почистить их ботинки?
Пьетро трясется, но на этот раз от гнева. Какой-то же противный всё-таки этот малый.
— Они… — мямлит он. — Они попросили услугу взамен на услугу.
У меня вырывается смешок, и Пьетро вспыхивает. Он спешит объясниться:
— Ничего такого, нет! Они просто хотели тоже получить приглашение!
— И ты пригласил их?
— Да.
— От имени синьора Капулетти?
Еще немного, и он потеряет сознание от стыда. Ничего, будет знать, как попусту хвастаться.
— Они… Они сказали, что они ученые, и что синьор Капулетти будет горд, если они к нему придут.
— А как звали этих господ-ученых?
Пьетро корчится под моим обвиняющим взглядом.
— Меня выпорют, если я скажу, что не спросил их имен? — он закусывает губу.
Я решаю немного сжалиться над бедолагой.
— Никто тебя не выпорет, если это правда ученые, а не… Монтекки, скажем.
Пьетро просиял.
— Прекрасно! Они не сказали, что они Монтекки, так что всё в порядке!
Он еще более тупой, чем я думала. Я смотрю на него пару мгновений, а потом без лишних слов оставляю его с этим списком наедине, молясь, что не встречу никого еще более мерзкого, пока буду искать свой дом.