Поприветствуем Степу. Степа – алкоголик. Прямо сейчас он как будто трезв, но в его мутных склерах еще клубится тяжелый дым недавно прерванного запоя. Его землисто-бурое, ассиметрично сплющенное с боков лицо, облепленное отечными мешками и изрезанное косыми морщинами, угрюмо покачивается в такт нетвердой походке. Голова нелепо болтается на тощей шее, словно растрепанный кочан капусты, привязанный где-то между острых лопаток под свадебным черным пиджаком. Крупные мосластые кулаки, налитые тупой и усталой злобой, бугрятся в карманах узких брюк, только что выглаженных, но уже порядочно замызганных снизу. Ежеминутно Степа останавливается и, не разгибая худой сутулой спины, вытягивает голову вперед, и из-под жесткого воротника болезненно и пугающе нервно выныривает бесформенная картофелина гадко выпирающего кадыка. Вся его сгорбленная поза тогда являет собой только одну упрямую и неутолимую животную потребность – промочить саднящее похмельное горло.
Позади Степы по деревянному настилу шагает Валя. Отчаянно прямая и гордая, в простом летнем ситцевом платьице, строго выдерживая дистанцию в несколько метров, словно своей невидимой, но, несомненно, могучей силой толкает она вперед непутевого забулдыгу-мужа. Ее бескровные губы сурово поджаты, подбородок остро и смело задран кверху, а на молодом лице светятся крупные, чистые от выплаканных слез, серые глаза, в которых решимость дает последний бой страху, тревоге и унынию. Когда Степа вдруг оборачивается, она на мгновение останавливается и с ее губ срываются едва слышные, но нетерпящие возражений слова: «ты обещал», и Степа, пристыженный, жалкий, неприязненно и обреченно гримасничающий, покорно ступает дальше, едва удерживаясь на костлявых ногах в непросохшей после дождя грязи. Но они уже почти у цели.
Их путь ведет к красивому деревянному одноэтажному домику с треугольной крышей, свежевыкрашенному в небесно-голубой цвет и богато, даже вычурно декорированному белыми резными наличниками с затейливым узором. Такой же аккуратный, еще приятно пахнущий краской невысокий заборчик заботливо обрамляет уютный яблоневый садик вокруг дома. И что уж совсем необычно – это сгрудившийся по периметру автопарк из личного транспорта и сельскохозяйственной техники, пригнанной, похоже, со всех окрестных сел и деревень. И только скромная табличка на приветливо распахнутой калитке вносит некоторую ясность в причины столь многолюдного для здешних мест воскресного собрания:
ЕВАНГЕЛЬСКОЕ БРАТСТВО «ДОМ ТРЕЗВОСТИ»
Внутри их никто не встречает, но все двери широко раскрыты. Намытый до глянца дощатый пол сверкает под ногами, полные живительной силы лучи утреннего солнца свободно врываются в просторные окна и озаряют празднично нарядные силуэты людей, рассаженные на стульях и скамейках как в театре. Некоторые из обернувшихся хорошо знакомы супругам, улыбаются или коротко кивают новоприбывшим. Стены здесь украшены белоснежными рушниками и крупными сказочными цветами, а воздух звенит и искрится в какой-то неизъяснимой торжественной благодати. Неожиданно затягивается песня, общий нестройный гомон сливается в простом, но безмерно радостном мотиве. Аллилуйя! Аллилуйя! Слезы благодарности и умиления блестят в человеческих глазах человеческих лиц.
После нескольких нерешительных минут, тихо и опасливо, Степа с Валей присаживаются на длинную скамью в последнем ряду. Шеренга соседей, как по команде, вздрагивает, подпрыгивает и охотно теснится. Геннадий Трофимович, бывший староста их поселка Нижняя Поповка, год назад со скандалом смещенный за пьянство и растрату, шутливо тычет Степу локтем под ребро, озорно подмигивает и растягивает до ушей свой и без того огромный беззубый рот. Но уже через секунду всеобщее внимание вновь приковано к опрятной фигуре на возвышении в дальнем конце зала.
Это брат Майк. На нем безукоризненная синяя рубашка и красивый серебристый галстук. У него незагорелая женственно-нежная холеная кожа. Его отличает приятная полнота, говорящая о достатке, гармонии и полном внутреннем довольстве. На первый взгляд его подчеркнуто официозный вид городского начальника производит в окружающих робость и почти раболепие, но уже скоро они рассеиваются демократичными манерами и лучезарной улыбкой, сменяются восхищенным удивлением. А когда брат Майк говорит, страстно и проникновенно, играя модуляциями голоса, обращая трепет подвижных глаз то к зрителю, то к чему-то невидимому под потолком, у всякого рождается впечатление, что перед ним находится человек совершенно необыкновенный. И сейчас его бодрая, исполненная незамысловатых и хорошо понятных слов, речь окормляет сердца слушателей светом своей патетической силы.
– Говорят, что Господь ждет нас там. Но где там? Где-то далеко, на небе, да? – Снисходительная добродушная усмешка. – Так говорят. Но Господь в Деяниях Апостолов Сам дает ответ через посланников Своих: «Мужи Галилейские! Что вы стоите и смотрите на небо? Иисус взошел на небеса и тем же способом спустится к вам». Он уже идет к вам. Он уже идет к каждому из вас. – Слова ударяют и разят с выдержанной расстановкой. – Идет к каждому, кто впускает Его в себя. К каждому, кто открывает свое сердце для Него. И зажигает в груди каждого Свой светильник. Господь хочет, чтобы светильник каждого горел! Аллилуйя! – Пафос проповеди взбирается на новую вершину. – Господь уже здесь. Он уже с нами. И Он зажжет светильник каждого, кто готов принять Его огонь! Господь во мне, Господь в тебе, Господь повсюду, и мощь Его безгранична! Аллилуйя!!
Степа, как загипнотизированный кролик, снова вытягивает узловатую шею и следит еще стеклянным немигающим взглядом за прогуливающейся по импровизированной сцене фигурой оратора. И грязно-серая тень, доселе обильно разлитая по его кривой физиономии, понемногу стекает, смывая за собой и болезненную усталость, и тоскливое бесцельное озлобление, и опостылевшую безысходность. А Валя, будто позабыв обо всем, с широко открытыми глазами и плотно прижатыми к коленям ладонями, не может выдохнуть, так как грудь ее волнуется и ликует, хоть и не в силах еще до конца уверовать, что бывает на свете так хорошо и что бывают такие хорошие люди.