Милфа

— В этой юбке ноги хер раздвинешь. В следующий раз просто порву её и домой поедешь с голой жопой.

Крепко сжимаю зубы, когда чувствую, как ладонь мужа оглаживает мою задницу и ныряет вниз и глубже, к самой промежности. Комок тут же подкатывает к горлу, и всё, чего мне хочется, буквально до дрожи, это тут же смахнуть с себя невидимый след его прикосновения.

— Рома, — шиплю сквозь зубы, ощущая, как кончики пальцев немеют от напряжения. — Ну не здесь же.

— А в чём проблема, Лиль? — муж выгибает бровь, проходясь по моей груди собственническим взглядом. — Разве плохо, что я хочу свою жену?

— В том, что мы у тебя на работе.

И в том, что ты час назад трахал на этом самом столе свою шлюху-секретаршу.

И да — мне это известно.

Сообщили сердобольные сочувствующие. И даже фото прислали.

Да только опоздали они. Я и так в курсе. Уже неделю как. И Роман тоже в курсе, что я знаю, только это его особо не заботит.

Он так и сказал, что на развод я могу не рассчитывать.

Его заботит репутация хорошего семьянина — примерного мужа и отца, потому что на том посту, который он занимает, это хороший тон. Благополучная картинка.

Поправляю платье и отхожу на пару шагов, наблюдая, как Роман застёгивает голубой китель и проходит в своё кресло, а потом разваливается в нём. Сердце бьётся глухо, будто ему тесно в груди. В горле першит горечь.

— Так что скажешь? — спрашиваю, внимательно глядя на него. Всё, чего я хочу — поскорее уйти отсюда.

— А что тут сказать? — пожимает плечами, равнодушно посмотрев на коробку. — Выбрала и выбрала. Оставляй.

— И это всё? Дома ты это сказать не мог? — складываю руки на груди, но это скорее попытка закрыться, спрятаться от него и его прожигающего взгляда. — Мне обязательно надо было заезжать сюда? Я в пробке минут сорок проторчала.

— А ты разве куда-то опаздывала? — прищуривается, и мне приходится вдохнуть поглубже, чтобы не показать раздражение.

Через два дня мы едем к его матери на юбилей, и мне нужно было выбрать подарок. Я выбрала, сделала заказ, но Роме вдруг понадобилось взглянуть на него, чтобы одобрить.

— Да, мне нужно было заехать на работу, но теперь я не успеваю.

— А вот нехер тебе на той работе делать, Лиля. Я давно говорю, занимайся домом. Лишний раз мужу внимание сможешь уделить.

— Мой муж и так не обделён вниманием, — роняю, не сдержавшись, а он в ответ вскидывает на меня глаза и впивается взглядом, прожигая насквозь.

Вижу, как его лицо  мрачнеет, а на скулах дёргаются желваки, но тут в дверь тихо стучат, и через секунду раздаётся сладкий голосок его секретарши, от которого меня передёргивает.

— Роман Сергеевич, там из следственного звонят. По делу Соломовского. Что ответить? — говорит, потом хлопает наращёнными ресницами и блядски облизывает накачанные губы. 

— Переведи на меня через минуту, Таня.

Зачем я приезжала? Так и не поняла. 

Чтобы встретиться нос к носу с его любовницей?

Чтобы он унизил меня ещё сильнее?

— До вечера, Лиль, — переводит глаза на меня, когда секретарша, мазнув по мне взглядом, прикрывает дверь. — И, будь добра, приготовь ужин. Ты же знаешь, как я не люблю покупную еду.

Поджимаю губы, сухо прощаюсь и иду к выходу. Когда прохожу через приёмную, в спину слышу слащавое “До свидания, Лилия Андреевна”.

— До свидания, Татьяна, — холодно бросаю через плечо этой рисованной кукле и спешу скорее оказаться подальше.

Захожу в лифт и наконец выдыхаю, прикрыв глаза. Пальцы дрожат, и приходится сжать их, воткнув ногти в ладони до боли.

Хочется завыть от безысходности. 

Но я не могу. Не могу и слова лишнего сказать. Сын поступает в этом году. Уже документы поданы. Если посмею дёрнуться, Рома сделает так, что Костя не только в Академию внутренних дел не поступит, но и в самое занюханное училище. И плевать Роману, что он его отцом считает.

На улице свежий прохладный воздух ударяет в лицо. Вдыхаю его полной грудью в надежде, что кислород поможет успокоиться. Быстро иду к своей машине и лишь в закрытом пространстве салона наконец немного расслабляюсь, положив ладони на руль.

В груди горит от боли и непонимания.

Почему всё так происходит?

Измена Романа в голове не укладывается…

Как он мог? 

Почему он считает, что я должна заткнуться и терпеть его измены? 

Почему моя собственная мать думает, что жертвовать таким успешным браком с прокурором из-за глупостей (глупостей?!) — идиотизм?

Да даже мой сын и тот не на моей стороне — я это чувствую. Недавно я в сердцах высказалась, а он вяло ляпнул что-то вроде “не драматизируй, мам”.

Делаю глубокий вдох и поворачиваю ключ зажигания. В офис я уже точно заехать не успею, к сожалению.

Выезжаю на дорогу и еду в ближайший супермаркет. В холодильнике продуктов почти нет — нужно купить и для ужина, и в запас кое-что. Но едва подъезжаю к парковке, звонит Рома.

— Лиля, ужин готовь на четверых. В город приехал мой брат, они с сыном придут на ужин и на ночь останутся.

Супер. Ещё и родственничков его обслужить надо. Делать вид, что я любящая жена в то время, как у самой нутро выворачивает.

— Я думала, твой племянник учится в Китае.

— Это старший, от его первой жены. Он закончил университет и решил переехать сюда, ближе к морю. Как раз и познакомишься. 

Ставлю пакеты с продуктами на кухонный стол и прикидываю объём работы. У меня всего два часа.

Дом пуст, тихо, и эта тишина обрушивается, давит. Последнюю неделю, после того, как узнала, что Роман мне изменяет, я словно чужой себя в собственном доме чувствую. Лишней.

Раскидываю пакеты, сортирую покупки. Холодильник презрительно моргает светодиодной лампой, словно укоряя меня за то, что долго тянула. 

Овощи — сюда, мясо — туда. Всё по плану. Угодить, чтобы не было лишних поводов для скандала.

Режу овощи. Нож скользит по доске, ровные кусочки падают в миску. С каждой нарезанной морковкой, с каждым движением мои мысли возвращаются к тому, что творится в голове.

Почему я должна вот так? 

Снова и снова терпеть? 

Лицемерно улыбаться, обслуживать его родственников, пока внутри всё кричит от боли? 

И почему я боюсь что-то изменить? 

Я же не всегда была такой. 

Когда-то у меня была мечта — рисовать, преподавать. Теперь мое великое «творчество» — идеально нарезанный салат и запечённое мясо.

Звоню сыну, уточнить, как у него дела. Спрашиваю, когда он вернётся, а в ответ слышу: «Мам, я остаюсь у друга». 

Ещё один вечер без сына. Единственного, что меня держит, чтобы не сорваться.

Я киваю, прощаюсь и бросаю телефон на стол. 

Через два часа, когда ужин почти готов, слышу, как к дому подъезжает машина. 

Роман. 

Сердце в груди гулко отзывается на звук двигателя, хотя каждый раз я надеюсь, что встречу его спокойно.

Хлопает входная дверь, и через минуту мой муж заходит в кухню. От него пахнет дорогим парфюмом и чем-то чужим, едва уловимым, но я слышу. Я стараюсь не смотреть на него, притворяюсь занятой, но его шаги становятся всё ближе. 

Роман бросает пальто на спинку стула и идет прямо ко мне. Его руки ложатся на мою талию.

— Всё успела? — Шепчет он, будто ничего не случилось. Словно буквально сегодня не прикасался к другой.

— Успела, — отвечаю спокойно, осторожно поворачиваясь под предлогом, что нужно посмотреть за духовкой. — Как у тебя дела?

— Всё по плану, — говорит он с таким самодовольным видом, что меня снова подташнивает. — Молодец, что справилась. Еще раз доказываешь, что я прав.

— В чём именно? — спрашиваю, почти не глядя на него.

— В том, что тебе не стоит работать. Женщина должна быть дома. Заниматься семьёй и мужем, — его рука ложится на моё бедро и мягко сжимает, а потом медленно ползёт выше. Вздрогнув, я осторожно поворачиваюсь и иду к шкафу.

Кому уж, а точно не моему мужу произносить слово “семья”. От него это звучит слишком грязно. 

— Рома, пожалуйста, — говорю спокойно, стараясь скрыть раздражение, когда он не оставляет попыток облапать меня. — Гости скоро будут.

— И что? — Он подходит поближе, его пальцы смыкаются на моём запястье. — Гости подождут.

Звонок в дверь раздаётся так неожиданно, что я вздрагиваю. Отдергиваю руку, поспешно вытираю ее полотенцем.

— Они уже здесь, — бросаю, двигаясь к двери.

— Открой, — командует муж, возвращаясь к столу.

Я открываю дверь, передо мной — высокий, широкоплечий мужчина. В нем сразу видно фамильное сходство с Романом: та же уверенность в каждом движении, та же власть.

— Лиля, привет, — говорит Женя и пожимает мою руку.

— Добрый вечер, — вежливо улыбаюсь, пропуская гостей в дом.

Следом за ним входит другой мужчина. Молодой. Высокий, чуть выше Романа. С точёным лицом, словно вырезанным из камня. Широкие плечи, но не грузные, спортивные, движения плавные, почти ленивые. 

— Познакомься, Лиля, это Илья, мой племянник, — голос Романа звучит где-то за моей спиной, и я ловлю себя на том, что застыла. Засмотрелась.

Этот Илья смотрит на меня всего секунду. Его глаза останавливаются на моих губах, на ключицах, чуть ниже. Я это кожей чувствую, которая внезапно вспыхивает, словно обожжённая. 

Секунда кажется вечностью.

— Очень приятно, Лилия Андреевна, — говорит он и подает руку. Едва заметная улыбка трогает его губы. Она теплая, даже чуть дерзкая. С идеальными белыми зубами и ямочками на щеках. А рукопожатие — крепкое, горячее. 

Почему я вообще это замечаю?

— Лиля, — отвечаю, почему-то чувствуя, что голос звучит чуть тише, чем должен.

— Лиля, — повторяет он, и от этого кажется, что мое имя звучит совсем иначе. 

Дыхание сбивается, и я быстро отворачиваюсь, делаю вид, что спешу проверить духовку.

Накатывает странное ощущение, и я не могу его себе объяснить. Необъяснимая сухость во рту появляется.

— Лиля, что с ужином? — слышу голос Романа из гостиной.

— Всё готово, — бросаю, но руки предательски дрожат, когда перекладываю блюда на сервированный стол.

На кухне я одна, но ощущение странного напряжения сохраняется. Оно как будто заползло в дом вместе с гостями.

Или это я слишком перенапряжена?

Стол накрыт, всё расставлено идеально — как того требует Роман. Он любит, чтобы было красиво, чтобы «гости видели, как я умею». Его слова, не мои. Ещё один пункт в бесконечном списке правил, по которым я должна жить.

Мы садимся за стол. Брат Романа легко поддерживает разговор, шутит, рассказывает что-то о своей работе — он ведёт бизнес. Его голос громкий, уверенный, он заполняет собой всё пространство. Роман охотно отвечает, поддерживает, смеётся — такой радушный хозяин, образец для подражания просто.

А Илья молчит. Он сидит напротив меня, немного откинувшись назад. Один рукой вертит бокал с вином, другой лениво ковыряется в тарелке вилкой. Его взгляд кажется ленивым, как будто ему тут не особенно интересно находиться. Периодически он поднимает на меня глаза, и от его взгляда мне становится не по себе.

Я стараюсь не смотреть на него, пытаюсь сосредоточиться на разговоре мужа и его брата, хотя сама практически не лезу.

— Лиль, салат досоли, совсем безвкусный, — бросает муж бесцеремонно.

Можно было просто попросить соль вообще-то.

Встаю из-за стола, беру салатник и иду в кухню. Хочется просто вывалить туда всю солонку.

— Подогрей мясо, остыло, не будешь же гостя кормить холодным, — прилетает мне, едва я возвращаюсь. — И вина принеси. У нас же есть ещё? То полусладкое, которые мы из Крыма привезли два года назад.

— Есть, — стараюсь ответить ровно. Чувствую, как племянник мужа снова смотрит на меня.

Меня это начинает злить. 

Сколько ему? Двадцать? Двадцать пять? Неужели к этому возрасту не научился хотя бы какому-то этикету?

Нельзя так пялиться на малознакомых людей в упор.

Я встаю, иду, делаю. Всё молча. Знаю, что если отвечу, Роман или передёрнет мои слова так, что я окажусь виноватой, или просто унизит при гостях.

— Спасибо, дорогая, — бросает он после очередного похода на кухню. Слова произносятся пусто, как пластиковая обёртка: форма есть, содержания — нет.

Илья снова смотрит. Его глаза внимательно следят за каждым моим движением, будто он читает меня, видит больше, чем я хочу показать. Я чувствую, как под этим взглядом кожа начинает покаливать мелкими иголками.

Почему он так смотрит? 

Почему я это замечаю?

Стараюсь убедить себя, что это всего лишь вежливое внимание. Он впервые в нашем доме. 

Но внутри щекочет странное ощущение.

Роман громко смеётся над шуткой Евгения, потом переводит взгляд на меня.

— Лиля, присядь, наконец, а то скачешь туда-сюда.

Я сажусь, но чувствую себя неловко. Разговор снова скатывается в их дела, о чем-то, что мне неинтересно и непонятно. Сижу молча, почти не трогая еду, мысленно перебирая, что ещё нужно сделать перед сном.

Илья что-то спрашивает у Романа, тихо и спокойно. Голос у него низкий, чуть хриплый. Я прослушала, о чём шла речь, но ощущения, что он сказал это специально, чтобы привлечь моё внимание. Я поднимаю глаза, и наши взгляды снова встречаются.

В этот раз я не отвожу глаза сразу. Дышать становится тяжело, воздух будто становится густым. Он наклоняет голову чуть вбок, как будто изучает, но это не кажется нахальным. Скорее… цепляющим.

— Я, пожалуй, пойду. Устала сегодня.

Роман только кивает, даже не смотрит. Я поднимаюсь и, наконец, ухожу.

В ванной раздеваюсь и встаю под душ. Горячая вода обжигает кожу. Прикрываю глаза, от боли шипеть хочется, но кажется, будто эти жалящие струи — единственное настоящее, единственно откровенное, что у меня осталось. Честная боль.

Выхожу из душа, закутываюсь в полотенце, потом быстро надеваю ночную сорочку и ложусь в постель. Пишу Косте, спрашиваю, как он, но в ответ получаю лишь короткое “Ок”.

Ладно. Всем нам было восемнадцать. Хорошо вообще, что ответил.

Откладываю телефон, беру книгу, но читать не получается. Буквы расплываются перед глазами, мысли скользят. Всё внутри словно натянутая струна.

Слышу шаги Романа в коридоре. Быстро захлопываю книгу, гашу ночник и сворачиваюсь под одеялом. Когда он входит в спальню, я уже лежу, закрыв глаза, делаю вид, что сплю.

Муж бросает что-то на стул, потом идет в ванную. Я чувствую, как напрягается каждая мышца. Но он возвращается и ничего не говорит. Просто ложится рядом.

Дышу медленно, ровно. От Романа несёт алкоголем, и я молюсь, чтобы он просто лёг и уснул.

Но, кажется, моим надеждам сбыться не суждено.

Он поворачивается ко мне, и я слышу въедливый запах алкоголя. К горлу комок подкатывает. Тихо лежу с закрытыми глазами, надеясь, что он увидит, что я сплю, и тоже уснёт.

Но спустя секунду ощущаю прикосновение его пальцев сразу к промежности.

Вспыхивает желание вот так и остаться лежать без движений, сцепив зубы, может, тогда он всё же отвалит.

Но Рома трогает меня под бельём и я рефлекторно сжимаюсь вся. Горло пережимает, в груди сдавливает.

— Лиль, ты чего такая холодная? — Шепчет и его вторая рука ложится мне на бедро, слишком тяжёлая и слишком властная.

— Я устала, Рома, — говорю тихо, не открывая глаз.

— Устала? — Он смеётся, низко, неприятно. — А что же ты такого делала, а, Лиль? Сервиз купила и утку пожарила в духовке? Что на меня времени и сил не хватит?

Я вздрагиваю, когда его ладонь медленно скользит вверх по моей ноге, задирая сорочку выше. Всё внутри сжимается от отвращения.

Не хочу. Не могу.

Но слова застревают где-то в горле. Я просто лежу, не двигаясь, надеясь, что он остановится.

Но Рома не останавливается.

Он придвигается ближе и вжимается в меня всем телом. И речи никакой не идёт о прилюдии. Он просто отодвигает в стороны полоску моих трусиков и втискивается одним грубым толчком в моё тело.

Сжимаю зубы и зажмуриваюсь, вцепившись пальцами в подушку, пока Рома удовлетворяет свою похоть.

Отвратно. Противно. Мерзко мне.

Его блядский член сегодня был в другой.

И от этого, мне кажется, меня вот-вот вырвет прямо во время процесса.

Лежу и считаю секунды в ожидании, когда всё кончится. Когда он перестанет вбиваться в моё тело, удовлетворяя свою пьяную похоть, и оставит меня в покое.

— Хоть бы немного задом пошевелила, — хрипло бормочет, застывая после несколько рваных болезненных толчков. — Лежишь, как бревно, Лиль. И сухая пиздец. Купи смазку, что ли.

— Как скажешь, — отвечаю, не разжимая зубов.

После всё кажется как в тумане. Я лежу неподвижно, глядя в потолок, тяжело возвращая себе дыхание, а он уже уснул рядом, довольный. Я чувствую его запах, его прикосновения — всё это липнет ко мне, будто грязь, которую нельзя стереть.

Поднимаюсь с кровати. Ноги дрожат, но я заставляю себя выйти из комнаты и дойти до ванной. Не хочу в ту, которая в спальне, хочу оказаться как можно дальше. В тишине и одиночестве.

Включаю воду, горячую, почти обжигающую. Смываю с себя всё, что могу.

Вода с пеной стекает по телу, но ощущение чужой кожи, его силы — сохраняется. Мне противно до тошноты. Слёзы текут сами собой, их уже не остановить. Не знаю, сколько я стою там, под этими струями воды, но, кажется, что бесконечно.

Когда, наконец, выключаю душ, вытираюсь полотенцем и натягиваю халат, то выхожу в коридор и проваливаюсь в тишину дома. Она стоит недвижимая, окутывает вакуумом.

Здесь только я.

И… ещё он.

В полутьме коридора я замечаю силуэт.

Илья.

Он стоит, опершись на стену, и смотрит на меня. Его взгляд острый, как нож, он скользит по мне медленно, цепляясь за каждый изгиб.

Моё сердце замирает. Халат чуть сползает с плеча, и я торопливо поправляю его, чувствуя, как воздух вдруг становится тяжёлым и густым, словно туман наполняет коридор.

— Всё в порядке? — его голос звучит низко, тихо, почти шёпотом.

Я не отвечаю. Просто киваю и отворачиваюсь.

Возвращаюсь в спальню, но пока иду, кажется, будто кожа воспламеняется. Маленькие волоски на шее встают дыбом. Я чувствую этот взгляд на себе, он провожает меня до самого поворота за угол.

Забираюсь под одеяло, сворачиваюсь в клубок, натягивая его до подбородка. Всё тело дрожит. Я не могу понять, что со мной.

Почему взгляд этого парня так ударил по нервам? Почему в этих глазах я увидела то, что расшевелило во мне странное, почти болезненное чувство?

Как будто он знает, что сейчас муж меня почти принудил.

Как будто знает, насколько мне тошно теперь.

Пытаюсь отогнать это от себя. Закрываю глаза, но передо мной снова он. Этот взгляд, этот силуэт. Тишина дома больше не кажется мне безопасной. Она тянет, как омут, туда, в коридор, и я не знаю, как из этого странного ощущения теперь выбраться.

Кафе шумное, оживлённое, запах кофе и выпечки окутывает всё вокруг. Мы с девочками сидим за угловым столиком у окна. Карина, как всегда, в центре внимания, её смех разлетается по залу, привлекая взгляды.

— Лиль, я не могу с тебя! — восклицает она, указывая на мой аккуратный латте без сахара. — Ты же так всю жизнь проживёшь в режиме “минимум”. Ты хоть что-то себе позволяешь?

Я улыбаюсь, но её слова неприятно царапают. Карина любит делать акценты на своей «свободе», своей «дерзости», и меня это иногда выбивает.

— У Лили есть семья, Карин, — отвечает за меня Ольга, пока Карина откидывается назад и закатывает глаза. — Не у всех же на уме только развлечения.

— А что плохого в развлечениях? — мгновенно парирует Карина, поправляя яркую блузку. — Я что, не заслужила? Девочки, вот честно, мне плевать на возраст. Настоящая женщина должна уметь наслаждаться жизнью.

— Наслаждаться — это одно, а вести себя так, будто тебе снова двадцать, — совсем другое, — усмехается Оля, отпивая из своей чашки.

Карина делает вид, что не слышит, её взгляд уже устремлён на соседний столик. Там сидит группа молодых парней. Им не больше двадцати пяти, весёлые, раскованные. Громко смеются, обсуждают что-то, разбрызгивая вокруг свою беззаботную энергию.

Карина сразу начинает говорить громче, делая всё, чтобы привлечь внимание:

— Вот, девочки, скажите мне, разве я не настоящая милфа?

Оля прыскает в кофе, я смущённо отвожу глаза, а Карина продолжает:
— Ну, посмотрите на них! Молодёжь. Жизнерадостные, красивые, полные энергии! Вот с такими и надо!

— Карина, — смеётся Оля, качая головой. — Ты бы хоть притормозила. Муж у тебя дома, между прочим.

— Муж — это муж, — отмахивается Карина, демонстративно поправляя волосы, так что те красиво ложатся на плечи. — А я ещё хоть куда! Ты посмотри на меня! Я готова зажигать. Разве я не секси?

— Что вообще значит милфа? — спрашиваю, подперев подбородок рукой. — Это же что-то пошлое, да?

— Сама ты пошлая, — закатывает глаза Карина. — Это дословно расшифровывается как “Mother I'd like to fuck”. Мамаша, которую я бы трахнул.

— Я знаю английский, Карин, — качаю головой и смеюсь.

— Но вообще-то, сейчас это слово уже воспринимается иначе.

— И как? — вскидывает брови Галина.

— Сексапильная красоточка за тридцать, — манерно ведёт плечом Карина. — Как я, например. Ну и все мы, по сути.

Она обводит взглядом наш столик, будто ищет подтверждения, но не дожидается ответа.
— Настоящая женщина должна знать себе цену, девочки. Мы не только для кастрюль рождены.

— Карин, ну ты и актриса, — смеётся Оля, но её смех добрый, не насмешливый.

Все смеются. Даже официантка, проходя мимо, улыбается. Я улыбаюсь тоже, но внутри чувствую странное напряжение.

— Лиль, ты чего? — Карина вдруг замечает моё молчание. — Согласна со мной?

— С чем именно? — стараюсь говорить ровно, отпивая кофе, чтобы скрыть смущение.

— Что быть женщиной — значит не только варить борщи, но и быть желанной. Слышишь? Желанной!

Слова Карины будто ударяют куда-то в самое уязвимое место. Я не знаю, что ответить. Всё, чего я хочу — чтобы этот разговор закончился.

Карина переключается на парней, бросает на них игривый взгляд, и я снова ощущаю странное беспокойство. Перед глазами вдруг всплывает другой образ. Другие глаза.

Илья.

Этот тёмный, обжигающий взгляд. Как тогда, в коридоре. Вспоминаю, как он скользил по мне, будто видел всё. Насквозь. Снова чувствую этот жар, этот странный ток, пробегающий по телу.

— Лиль, ты вообще нас слушаешь? — Карина хлопает меня по руке.

— Да-да, конечно, — отзываюсь быстро, но голос звучит чуть глуше, чем я бы хотела. Севший как-будто.

— Ну с тобой всё ясно, — смеётся Карина. — Ты у нас самая правильная. Но когда-нибудь, Лиль, ты захочешь вырваться. И вспомнишь, что я была права. Что мир не заключён в твоём прокуроре.

Она шутит, но её слова снова ударяют неожиданно больно. Я отводжу взгляд, утыкаясь в пустую чашку.

— Девочки, я, пожалуй, пойду, — говорю через минуту, натягивая привычную улыбку. — Уже поздно, и мне нужно домой.

— Ну, конечно, — Карина громко вздыхает, но её тон тёплый. — Давай-давай, миссис Совершенство, не забудь, что у тебя есть подруги.

Я быстро выхожу из кафе, чувствуя, как вечерний воздух касается лица. Голова тяжёлая, как будто эти разговоры что-то разбудили внутри меня.

«Настоящая женщина должна быть желанной».

Карина смеётся над своими словами, но почему я не могу выкинуть их из головы? И почему перед глазами снова мелькает этот взгляд?

Иду быстрее, стараясь отогнать мысли. Но они цепляются за меня, как густая паутина, и я понимаю, что забыть их будет гораздо сложнее, чем мне кажется.

Дом встречает меня тишиной. Закрываю за собой дверь, скидываю пальто, ставлю сумки с продуктами на кухонный стол. Пусто, тихо — хоть это радует.

Включаю свет, ставлю воду на плиту и начинаю разбирать пакет. 

Евгений и Илья остались ещё на ночь. Это почему-то тяготит сильнее, чем сама мысль о том, что придется снова выслушивать саркастические замечания Романа.

Сегодняшние слова Карины улеглись внутри странным горчащим осадком. С одной стороны смешно было, как она перед молодыми парнями выпендривалась, но с другой…

Мои мысли, словно заколдованные, возвращаются ко вчерашнему вечеру. К этому приглушенному твердому “Лиля”, к лёгкому рукопожатию. 

Глупо как.

Почему я испытываю такой дискомфорт? 

Я трясу голову, пытаясь отогнать наваждение. Чувствую, как внутри растёт напряжение, от которого некуда деться. Мне нужно сосредоточиться.

Режу овощи, стараясь не смотреть в окно. Нож медленно скользит по доске, мысли идут кругами. Всё это раздражает. Я хочу, чтобы они уехали. Чтобы дом снова стал только моим.

— Привет, — раздаётся низкий голосом за спиной, и я вздрагиваю.

Резко оборачиваюсь, нож остается в руке. На пороге кухни стоит Илья. Высокий, уверенный, спокойный.

Взгляд прямой, даже слишком.

Нельзя так смотреть на чужих людей. Нельзя! 

Это нервирует. Заставляет испытывать повышенную потребность в кислороде.

— Я думала, ты с Романом и твоим отцом будете позже, — говорю, стараясь сохранить ровный голос, но пальцы сжимают нож сильнее, чем нужно. Такое ощущение, что я.. боюсь его.

— Я ездил к приятелю. Раньше освободился, — отвечает он, заходя в кухню. 

Я надеюсь, что он просто зашёл поздороваться и сейчас уйдёт. Но парень проходит мимо стола и останавливается прямо рядом со мной.

У меня внезапно кружится голова, а во рту пересыхает. Я начинаю слышать шум собственной крови в ушах. Пульс нарастает так стремительно, что кажется, я просто сейчас упаду.

Бред какой-то…

Собственная реакция пугает. Может, я просто переутомилась сегодня?

— Можно? — спрашивает, кивнув на ломтик огурца на разделочной доске.

— Конечно, — автоматически произношу, но внутри всё напрягается до предела.

Илья смотрит на меня, не отводя глаз. Его взгляд цепкий, прямой, и я чувствую, как кожа на моих руках покрывается мурашками.

Он берёт кусок огурца и откусывает, всё ещё продолжая пристально смотреть на меня, а потом разваливается на стуле рядом.

— У вас красивый дом, — говорит буднично. — Ты сама тут всё обустраивала?

— Мы с Романом, — отвечаю, стараясь снова сосредоточиться на нарезке огурцов.

— У тебя хороший вкус. Здесь уютно, — продолжает, и я слышу, как он передвигает стул поближе к столу.

Я не смотрю на него. Не могу. Стараюсь удерживать внимание на доске и ноже, но пальцы дрожат.

Ощущение, что воздух в кухне становится густым. Мне кажется, что у меня на всём теле кожа горит. Пылает.

— Ты всегда готовишь сама? — спрашивает он, и в его голосе слышится что-то, что заставляет меня снова напрячься. Хотя куда уже больше.

— Чаще всего. А что? — коротко говорю, стараясь не смотреть в его сторону.

— Просто интересно. Сейчас столько всяких сервисов доставки готовой еды, а ты ведь работаешь. Ещё и готовишь. Вкусно кстати. 

— Роману нравится домашняя еда.

— А тебе? Тоже нравится готовить для него?

Да что он себе позволяет?

Вопрос ведь звучит… двояко!

Или мне кажется?

Боже, я какая-то ненормальная. Моя реакция на этого сопляка ненормальная. Совершенно!

Ещё и Карина со своими… милфа, блин, смотри на неё.

В горле пересыхает, я пытаюсь сглотнуть, но внезапно нож выскальзывает из пальцев. Я только стою и смотрю, как алая кровь часто-часто капает на белый мраморный пол.

Боль приходит не сразу, но крови вот уже и маленькая лужица. Яркая и контрастная.

— Чёрт, — шепчу, отпуская нож.

Илья поднимается мгновенно. Быстро берет со стола бумажное полотенце, подходит ближе.

— Дай руку.

Он аккуратно оборачивает мою руку полотенцем, прижимая его к порезу. Прикосновение теплое, и от него по телу пробегает странный ток.

Я не думаю о боли. Все мои ощущения сконцентрированы на том месте, где наша кожа соприкасается. 

Сконцентрированы и выкручены на максимум.

— Ничего страшного, — говорит он, заглядывая мне в глаза.

Я ловлю его взгляд и замираю. Воздух вибрирует. Дышать нечем. 

В этот момент я слышу, как открывается входная дверь. Возвращаются Роман и Евгений.

— Лиля, мы дома! — раздаётся громкий голос Романа.

Я вырываю руку, делая шаг назад, как бы опомнившись.

— Спасибо, — бросаю коротко и быстро отворачиваюсь, чтобы спрятать лицо.

Когда Роман заходит в кухню, я впервые за весь вечер испытываю странное облегчение. 

Вечер тянется медленно, как густой липкий сироп. Ужин давно закончился, гости разошлись по комнатам, дом заполнился тишиной. Я стою на балконе, облокотившись на холодные перила. Ночной воздух свежий, почти прохладный, и я глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться.

Костя сегодня опять нагрубил. А я всего лишь спросила, почему он пропустил последние две тренировки по самбо. В ответ получила короткую экспрессивную лекцию о нарушении границ, непомерном давлении и пожелание заняться своими делами. 

Сыну, конечно, исполнилось восемнадцать, совсем недавно, но получать вот такое на простую заботу обидно. В последнее время меня не покидает ощущение, что мы всё больше и больше отдаляемся друг от друга.

Я смотрю в эту темноту, будто надеюсь, что она заберёт меня, укроет от всего, что давит. Но ничего не меняется.

Шаги за спиной — тихие, но я сразу их узнаю. Замираю, хотя знала, что он придёт.

— Здесь прохладно, — раздаётся низкий голос Романа.

Я не отвечаю, продолжаю смотреть вперед. Его руки ложатся мне на плечи. Их тяжесть кажется непомерной. Я чувствую, как муж медленно наклоняется ближе, дыхание касается моей шеи.

— Почему ты ушла так рано? — спрашивает он, и его голос звучит мягко, но в нем слышится нотка недовольства. — Только не говори снова, что устала.

— Устала, — коротко отвечаю, надеясь, что это завершит разговор.

— От посиделок в кафе с подругами? — он усмехается, чуть сжимая мои плечи, но я очень остро чувствую претензию в его голосе.

— Встреча продлилась пятнадцать минут, — отвечаю ровно, пытаясь обойти острый край. Ни спорить, ни выяснять отношения у меня нет желания. 

— Мне не нравятся твои подруги, — пальцы Романа мягко ныряют мне в волосы, но тон его голоса не даёт обмануться. — Особенно эта шлюховатая рыжая. Я слышал, её периодически ебут вдвоём братья Логиновы.

Он говорит это так мерзко, что у меня волна колючих противных мурашек по спине пробегает.

— Это её дело, — отвечаю, пожав плечами, и едва не охаю, когда Роман, схватив меня за руку, резко разворачивает к себе лицом.

— Лиля, я не хочу, чтобы ты якшалась с этой шалавой.

— Мы работаем за соседними столами, предлагаешь мне игнорировать её? — шиплю, высвобождая руку. — Давай, Рома, я сама разберусь, с кем мне якшаться? — последнее слово выделяю, повторяя его же тон, но понимаю, что мне стоило бы притормозить, потому что в глазах у мужа проскакивает недобрый огонёк.

— Я тебе уже говорил, — отвечает тихо, но я вижу, что у него зубы сжаты, а на скулах желваки проступили. — Нахер твою ебучую работу. Тебе денег мало, Лиля? 

— Общения, — смотрю ему прямо в глаза. — Я тебе не затворница, ясно?

— С кем общения? — кривится брезгливо. — С этими шлюхами типа этой бляди Карины?

Это просто какое-то бессмысленное хождение по кругу. Сколько можно?

— Хватит, Рома, — снова отворачиваюсь, в надежде, что муж поймёт, что я разговаривать не хочу и уйдёт спать. — Мы уже говорили об этом.

Но он не уходит. Стоит сзади несколько секунд молча и неподвижно, а потом его руки ложатся на перила рядом со мной с обеих сторон и спиваются пальцами в лакированное дерево. Внутри всё сжимается в тугой комок, когда слышу звук расстёгивающейся молнии, а потом чувствую резкий рывок вверх подола моей сорочки.

— Рома, не сейчас, — пытаюсь отстраниться, но он крепче обхватывает меня, прижимая собой к перилам.

— Почему? — его голос звучит жётско. — Ты, Лиль, за встречами со своими подругами-блядями совсем забыла, что у тебя есть муж.

Его прикосновения становятся настойчивее, он тянет меня ближе, не оставляя выбора. Расставляет ноги шире и утыкается в меня головкой члена. Я стою неподвижно, как статуя, что позволяет ему взять на себя то, что он считает своим правом.

Я ничего не чувствую, кроме глухого отвращения, которое растёт с каждым толчком. Каждый его жест оставляет следы, которые невозможно стереть.

Когда всё заканчивается, он довольно поправляет рубашку, бросая как ни в чём не бывало:

 — Завтра у меня сложный день. Уеду рано. Женьку и Илью сама проводишь.

Я ничего не отвечаю. Только киваю и жду, пока он скорее свалит, оставив меня одну. 

Запахнув халат плотнее, я иду в ванную. Закрываюсь и целых два раза проверяю замок зачем-то.

Включаю воду погорячее и приваливаюсь к ещё не прогретому стеклу душевой кабины.

Горячие упругие струи ласкают тело, и я закрываю глаза, наслаждаясь. Это единственное, что дарит удовольствие моему телу.

С Ромой я уже лет пять не кончаю. Лишь лежу и мечтаю, что он быстрее закончит и ляжет спать. А последние разы, как узнала об измене, и вовсе кажется, будто меня вывернет прямо во время процесса.

Я не хочу его. Не хочу! Но он не понимает отказа. Считает себя в праве своём. Вот только я уже и забыла, когда он в принципе пытался мне доставить удовольствие. Мне, а не себе. А если и были какие-то слабые попытки, то они скорее раздражали и приносили дискомфорт.

“Лиль, ты хоть что-то себе позволяешь? Как можно жить без удовольствий?!” — разносится в голове голос Карины.

Я прикрываю глаза, позволяя слезам течь по щекам. Их смывает вода, я даже не успеваю ловить их губами. Руки сами опускаются ниже.

“Настоящая женщина должна быть желанной”

Желанной…

Желанной! Желанной! Желанной!

А не просто для того, чтобы слить свою похоть.

Со всхлипом зажимаю правую ладонь между бёдер, словно пытаясь оправдаться перед самой собой за такой непозволительный блудный поступок. С дрожью прикасаюсь к клитору, ощущая, как он набухает под собственными пальцами.

Зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох и пытаюсь настроиться. Ищу в своей голове, что могло бы меня возбудить и помочь получить разрядку. Мои нервы натянуты, словно струны, и она мне очень нужна. Но ничего не приходит в голову, и я двигаю ладонью чисто на автомате. 

И внезапно, уже почти на пике оргазма перед глазами мелькает… Илья! Его пронизывающий взгляд, чётко очерченные губы, его горячие руки…

Чёрт!

Выдёргиваю руку и торможу себя. 

Какого чёрта? Что он забыл в моей голове?

Меня колотит, сердце стучит, как бешеное. Сладкий спазм в промежности ещё догорает и разливается тенью ощущений по бёдрам и животу.

Какого хрена?

Ему же… лет двадцать пять, не больше. Ненамного старше нашего с Романом сына.

Выключаю воду и на дрожащих ногах выхожу из кабинки. Внезапно становится нечем дышать. Слишком много пара в ванной, мне нужно на воздух.

Закутываюсь в махровый халат и иду на кухню. Пусть сейчас почти полночь, но мне хочется кофе.

Дорога к родителям всегда казалась мне утомительной. Эти полтора часа пути по извилистой трассе будто отражают моё собственное состояние: бесконечные повороты, спуски и подъёмы. 

Но сегодня я еду туда с другой целью — не просто увидеть их, а попытаться поговорить, найти поддержку, которой сейчас мне так остро не хватает.

Дом родителей — небольшая кирпичная постройка с цветами на клумбе у входа. Живут они в маленьком городке, в котором всего три школы и те небольшие, многоэтажек немного, зато частный сектор большой со своим южным колоритом. Всё так мило и спокойно, словно время здесь остановилось.

Мама встречает меня у двери, тепло улыбается, обнимает, но в её взгляде читается что-то тревожное.

— Лилечка, ты как? Ты выглядишь уставшей, — говорит она, провожая меня на кухню.

— Всё нормально, мам, — машинально отвечаю, хотя внутри всё переворачивается.

Папа сидит за столом с планшетом в руках. Он как на пенсию вышел, любит много читать. Только ещё года три-четыре назад в руках была чаще газета или бумажная книга.

Отец улыбается, кивает мне, но, как обычно, возвращается к своему чтению. Мама ставит на стол сырники, которые испекла к моему приезду, и варенье, я мою руки и, сняв с плиты уже свистящий чайник, разливаю кипяток в кружки.

— Как вы, мам? — спрашиваю, пока мама достаёт вилки и салфетки.

— Да как обычно, дочь, — пожимает она плечами. — Вчера кто-то залез в мой палисадник и две розы сломал, представляешь? Так бы до самых морозов стояли.

— Бессовестные, — поддерживает её отец. 

— Может, собака соседская? — предполагаю, обхватив холодными пальцами чашку.

— Да кто его знает, — отмахивается мама.

Она снимает фартух, мы садимся пить чай, и я решаюсь.

— Мам, пап, я хотела поговорить, — начинаю осторожно, чувствуя, как в груди нарастает тяжесть.

— Конечно, — говорит мама, придвигая к себе ближе чашку.

Я делаю вдох, пытаясь найти слова. В горле саднит неприятная горечь.

— У меня... сложности с Романом, — произношу, чуть откашлявшись. — Всё как-то рушится. Он давит на меня, хочет, чтобы я бросила работу. А я просто... не могу так больше.

Мама нахмуривается и поджимает губы, её взгляд становится укоризненным, а в кухне как-будто становится ощутимо прохладнее.

— Лиль, ну ты же понимаешь, у тебя такая семья, такой муж. Он занимает хорошую должность, вас все уважают. Разве это не счастье?

— Мама, я не чувствую себя счастливой, — слова вырываются почти шёпотом, но в них вся моя боль, что саднит за грудиной.

Конечно, я не буду им рассказывать о своём отвращении к мужу в постели, о том, как он совсем не считается с тем, хочу ли я близости или нет.

— Ты просто слишком много думаешь, — встревает папа, складывая газету. — Все эти модные психотерапевты вливают в головы непонятно что. Того и гляди, что все вдруг не в ресурсах и с нарушенными границами. Ещё и родителей все винят. Лиля, тебе надо быть терпимее. В жизни всякое бывает.

— Пап, я не о том. Он контролирует всё, что я делаю. Его не устраивают мои подруги, с которыми я общаюсь, — сжимаю пальцы и неосознанно хрущу ими. —  Я не могу нормально дышать в этом браке.

Мама качает головой, будто не верит моим словам.

— Лиля, ну что ты такое говоришь? Роман ведь не пьёт, работает, семью обеспечивает. У тебя есть всё, о чём многие только мечтают. А ты... ищешь проблемы там, где их нет.

Я чувствую, как в груди всё сжимается. Их слова ударяют больнее, чем мне казалось возможным.

— Вы не понимаете, — говорю, отодвигая чашку. — Я думала, вы сможете меня понять... поддержать как-то.

— Лиля, мы тебя любим, но ты должна быть мудрой, — продолжает мама. — Семья — это не только любовь. Это работа, компромиссы. Где-то промолчать можно, где-то не зацикливаться.

— Ты, дочь, Роману благодарна должна быть, — качает головой отец. — Ты вспомни лучше, как на тебя смотрели все, когда ты Костика родила. Нам с матерью тогда глаза было деть некуда. Едва школу закончила, ни мужа, ни даже парня… А Роман — уважаемый человек. Он принял чужого ребёнка. Обеспечивал всю жизнь и тебя, и его. Надо уметь быть благодарной, Лиля.

Я встаю из-за стола, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Все почти шестнадцать лет брака с Ромой родители тыкали мне этим. Даже сам Роман ни разу не заикнулся по этому поводу, зато мать и отец не упускали возможности напомнить.

Будто боялись, что Агаев вернёт меня им обратно. 

И как же тогда в глаза соседям смотреть? Коллегам?

Мда…

— Спасибо, — говорю коротко. — Я поняла.

Мама что-то ещё говорит вслед, но я уже ничего не слышу. Забираю с вешалки пальто, проверяю на месте ли в кармане ключи от машины, и ухожу, коротко попрощавшись.

На обратной дороге меня не отпускает тяжесть в груди. Как будто всё вокруг рушится, а я остаюсь одна, без опоры, без точки отсчёта. Сын в силу возраста ничего не понимает и не поймёт, даже если попытаюсь объяснить. Он считает Рому отцом и души в нём не чает. Родители, вопреки моим надеждам, остались на том же, что и всегда. Мне кажется, даже расскажи я им о том, что у Ромы любовница, они всё равно будут просить потерпеть и быть мудрой. 

Остаётся только Люба. Сестричка моя. Вот кто всегда понимал и всегда поймёт. Но так лишний раз не хочется с нытьём лезть к ней. Она ведь переживает потом ужасно обо мне.

Дорога домой кажется бесконечной. Асфальт тянется перед глазами серой лентой, свет фар мелькает по обочинам, а я всё никак не могу избавиться от ощущения пустоты. Разговор с родителями — провал. Все те слова, которые я так долго собиралась сказать, натолкнулись на стену их непонимания.

Мама с её упрёками, папа с его тихим неодобрением.

«Ты слишком много думаешь».

Эти слова застряли в голове, как надоевшая песня. Словно моё желание быть услышанной, найти хоть какой-то отклик — просто прихоть, не достойная внимания.

В машине тихо играет радио, но я почти не слышу музыки. Мысли заполняют всё пространство.

Внезапно машина начинает дёргаться. Раз, потом второй. Я сбрасываю скорость и съезжаю на обочину, где окончательно глохну. 

Чёрт. Отлично. Даже моя машина не поддерживает меня.

Я раз пробую завести её, второй, но двигатель не хватает зажигание. На трассе никого. Часа через полтора уже опустятся сумерки.

Чувство паники накрывает, но я пытаюсь взять себя в руки. Достаю телефон и набираю Романа. 

Нет связи.

Точнее она есть, но телефон Ромы отключён.

Занят так сильно? Даже догадываюсь чем. Или кем.

Сердце бьётся сильнее. Я открываю список контактов и нахожу номер его брата Евгения. Он отвечает сразу.

— Лиля? Что случилось? — спрашивает Женя, и я слышу где-то на фоне шум.

— Привет, Жень, — отвечаю, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Еду от своих, и машина заглохла. У Ромы отключён телефон.

— Где ты? — его голос звучит уверенно.

Я объясняю, потом скидываю ему геолокацию, и он обещает найти помощь.

— Жди, я всё улажу. Сейчас позвоню в знакомый выездной сервис. Думаю, минут через сорок должны подъехать.

— Спасибо, Жень.

Сижу в машине, смотрю на пустую трассу. Погода сегодня тяжёлая, пасмурная, и темнеть начинает заметно раньше. Время от времени мимо пролетает какая-нибудь машина, и каждый раз мне становится неспокойно. Я хочу выйти на воздух, но не решаюсь. Поэтому просто сижу в машине, заблокировав замки изнутри.

Проходит минут тридцать, и я слышу звук двигателя.

Кто-то останавливается сзади — в зеркало вижу массивный тёмный кроссовер. Я выхожу из машины, и в тусклом свете фар вижу фигуру, которую узнаю мгновенно.

Это Илья.

Он выходит из машины, закрывая дверь с лёгким хлопком, и его взгляд сразу находит меня.

— У вас тут проблемы? — спрашивает Илья с той же наглой полуулыбкой, от которой у меня внутри всё напрягается.

Я обратила внимание дома, какой он высокий и крепкий, но сейчас это как-то так явно бросается в глаза. Кожаная куртка наброшена прямо на футболку, хотя на улице уже ноябрь и довольно холодно.

— Ты? — только и могу выдавить, стоя на месте, словно приросшая к земле. Оказаться с ним тут, в полутьме, на пустой трассе ещё более нервно, чем тогда в закрытом пространстве кухни.

— А кого ты ждала? — бросает он, подходя ближе. — Извини, но придётся довольствоваться мной. Парни из сервиса заняты, а непроверенных я бы не рискнул вызывать. Девушка одна посреди тёмной пустынной трассы — кто знает, что там на уме у кого может быть.

Я не нахожу слов. Только чувствую, как по спине пробегает холодок, а внутри всё сжимается в тугой узел.

Потому что… потому что, судя по его взгляду, у него на уме тоже может быть что угодно. И от этого у меня в коленках слабость появляется…

Илья проходит мимо меня, обходит машину, открывает капот. Всё так буднично, словно для него спасать женщин на заглохших машинах — обычное дело. Хотя, я-то не знаю… 

Глубоко вдыхаю, стараясь сделать это максимально незаметно, и пытаюсь говорить спокойно.

— Ты... разбираешься в машинах? — встаю рядом и обхватываю себя за плечи. На улице не так уж и тепло, и по плечам бегут мурашки. Только вот щёки почему-то начинают пылать.

— Нет, конечно, — ухмыляется он, наклоняясь к капоту. — Но кто-то же должен был приехать.

Прикалывается?

Я молча наблюдаю, как он осматривает двигатель, подсвечивая фонариком. Те, кто не разбирается, вряд ли будут смотреть так внимательно, потому что ведь надо понимать, что ищешь. Илья же смотрит явно не для того, чтобы показаться сведущим.

Он молчит, что-то трогает под капотом, нажимает. А я просто стою рядом. Зависаю на его руках и никак не могу себя заставить отвести взгляд. Пальцы у Ильи длинные, ровные, костяшки чуть выпуклые, как у тех, кто часто тренируется, боксируя грушу. Запястья широкие, правое перехвачено красным кожаным шнурком с золотистой застёжкой, на левом смарт часы. 

Ему не нужно ничего говорить, но его присутствие заполняет весь воздух вокруг, и мне приходится дышать чуть глубже.

— Ты всегда так напряжена? — голос парня звучит неожиданно мягко.

— Я не напряжена, — бросаю в ответ слишком резко. Какой-то частью мозга я понимаю, что в тоне он позволяет себе больше, чем должен позволять при разговоре с женой его дяди, но почему-то меня это не возмущает в той степени, в которой должно было бы.

Он поднимает голову, его глаза цепляют мой взгляд, будто насквозь видят. Илья смотрит секунду, потом прищуривается и усмехается.

— Конечно, не напряжена, — отвечает он медленно, почти лениво. — Ты ведь мастер скрывать свои эмоции.

От его слов внутри будто что-то взрывается. Я отворачиваюсь, чтобы не смотреть на него, но чувствую, как его взгляд всё ещё обжигает, как сверлит между лопатками.

— Ладно, здесь нужен эвакуатор, — говорит он, закрывая капот. — Я вызову и отвезу тебя домой.

— Не надо. Я справлюсь, — морожу глупость, не сразу понимая это. На трассе я тут, что ли, эвакуатор ждать собралась? Но представить себя сейчас рядом с Ильёй в ограниченном пространстве салона его машины — страшно. Сразу приступ паники подступает.

— Лиля, — он поворачивается ко мне, его тон становится жёстче. — Садись в машину. Это не просьба.

Я смотрю на него, и внутри снова тот самый комок образуется. Словно он уже решил за меня, что делать. И самое странное — я не могу ему сопротивляться.

— Сумку заберу только, — разрываю зрительный контакт. Это мне сейчас крайне необходимо — хоть маленькая передышка.

Забираю из своей машины вещи и запираю замок, потом сажусь в его машину, Илья закрывает за мной дверь. Когда он садится за руль, я понимаю, что воздух в салоне накаляется моментально. 

И почему я не села хотя бы сзади?

Блин, я как малолетка какая-то, не иначе. 

Давай, Лиля, в обморок ещё возле этого пиздюка грохнись.

— Тебе лучше расслабиться, — говорит он, заводя двигатель, а я снова не могу отвести взгляд от его рук, которыми он расслабленно держит руль. — Попробуй хоть ненадолго. Это, в конце концов, лишь поездка.

У меня возникает стойкое ощущение, что у него в голосе сквозит явный подтекст. Тонкая ирония с намёком. Возникает острое желание резко ему ответить, чтобы не мнил себе лишнего, но… я не решаюсь. Пристёгиваю ремень и вцепляюсь в него пальцами, стараясь не дышать глубоко окутывающим меня ароматом парфюма Ильи.

И теперь надо постараться спокойно доехать до дома. Всего каких-то минут сорок. Держись, Лиля, держись.

Ехать с Ильёй в машине — это словно сидеть на краю пропасти, свесив ноги. Каждый звук двигателя, каждый поворот, каждый его взгляд будто усиливают ощущение напряжения. 

Я не знаю, что делать с собой. Обычно мои руки ледяные, но сейчас кончики пальцев будто горят. Тёплая волна пробегает по телу, кровь пульсирует быстрее.

Молчу. Просто смотрю в окно, стараясь не замечать, как он иногда бросает на меня короткие взгляды. Словно проверяет, здесь ли я, не растаяла ли в темноте салона.

То, что скорость бешеная, я замечаю лишь случайно зацепившись взглядом на спидометр. Как я не заметила, что мы несёмся под сто девяносто?

— Можешь, пожалуйста, чуть сбросить скорость? — прошу, обхватив себя за плечи, потому что они покрываются мурашками. 

— Боишься? — бросает на меня короткий взгляд, в котором в полутьме салона дают отблеск огни приборной панели, но выглядит, будто это всполох в самих его глазах.

— Это слишком опасно, — сжимаю свои плечи крепче, вонзая ногти в кожу.

— А может, то, что надо? — вдруг подмигивает, ещё больше сбивая меня с толку, но всё же сбрасывает скорость немного, не дожидаясь моего ответа.

Когда цифры падают до ста тридцати, я немного расслабляюсь. Продолжаю следить за лентой дороги, которая пропадает под капотом машины Ильи.

— Слушаю, — раздаётся голос парня, и я вижу, как он берёт телефон и отвечает на звонок. — Да, сейчас буду.

Слова цепляются за слух, и я удивлённо смотрю на него. Мы ведь ещё не доехали до дома.

— У меня есть дела по работе, — говорит мне, отвечая на немой вопрос. — Это по пути. Много времени не займёт.

По пути? Это странно, но я киваю. Что ещё я могу сделать? Отказаться? Потребовать отвезти меня домой? 

Он и так выручил меня, хотя был совсем не обязан.

Мы уже подъезжаем к городу, но Илья сворачивает на объездную. Значит, эта его работа в другом районе, видимо, и не хочет тащиться по пробкам.

Мы въезжаем в город с другой стороны, едем недолго, а когда машина останавливается, я смотрю в окно и не верю своим глазам.

Перед нами клуб с яркой неоновой вывеской "БиZон". Свет мигает, музыка глухо доносится даже сюда, на парковку. У входа стоит несколько человек. Народу мало, но оно и неудивительно, времени ведь ещё не так много. Такие места заполняются людьми ближе к позднему вечеру.

— Серьёзно? — спрашиваю, оборачиваясь к нему. — Ты работаешь в клубе?

— Типа того, но не совсем, — бросает и выходит из машины.

Он обходит автомобиль и открывает мою дверь. Наклоняется чуть ближе, его лицо освещает мигающий свет.

— Идём.

— Я подожду здесь, — отвечаю, но голос звучит неуверенно.

Илья хмурится, его тон становится серьёзнее:

— Это парковка ночного клуба, Лиля. Здесь не стоит оставлять девушку одну в машине. Даже если ещё не очень поздно.

Его слова смущают, но они же и обжигают. Я чувствую, как по телу пробегает волна жара. Глупо, нелепо, но я выхожу из машины.

— Это ненадолго? — спрашиваю в призрачной надежде, что он изменит планы.

— Десять минут, — отвечает Илья, но его взгляд даёт понять: он решает, сколько это займёт. А мне придётся подстроиться.

Мы заходим в клуб, и звук тут же накрывает меня волной. Громкая музыка, свет, который режет глаза. Воздух плотный, пропитанный каким-то особым запахом. Это место чужое, неправильное для меня, но Илья движется здесь легко, словно он тут хозяин.

Я иду за ним, чувствуя, как всё внутри будто выкручено на максимум. Кажется, даже музыка не может быть настолько громкой, насколько громко сейчас звучат мои собственные мысли.

Я никогда не бывала в таких местах. Забеременела Костей рано, родила, едва школу окончив. Потом встретила Романа, который взял меня под крыло, и у меня потекла жизнь жены и матери. Я бывала в дорогих ресторанах, на приёмах, на званых ужинах у обеспеченных людей, но не в ночных клубах. Эта сторона жизни прошла мимо. И не то, что я об этом в принципе сожалела… скорее даже не задумывалась.

— Зачем мы здесь? Чем именно ты занимаешься? — спрашиваю, пока идём, но он только оборачивается, бросая:

— Подожди минуту, и всё узнаешь.

Илья толкает дверь из большого зала, и мы оказываемся в довольно узком, освещённом дневными лампами, коридоре. Наверное, тут звукоизоляция, потому что музыка из основного зала слышится куда тише.

Мы поднимаемся на второй этаж, снова идём по коридору, и потом входим в довольно просторное помещение. Даже сложно сразу понять его предназначение. Возможно, студия какая-то — здесь стоят столы, на полу и на столах какие-то коробки, большие бобины с проводами

— Привет, брат, — к нам навстречу идёт высокий темноволосый парень, раскрывая объятия. У окна я вижу ещё двоих.

— Привет, Игнат, — они крепко жмут друг другу руки. Кажется, они приятели, учитывая такое тёплое приветствие.

— Ты не один, смотрю, — этот Игнат переводит на меня взгляд, и мне вдруг хочется поёжиться от того, как он смотрит — колко, остро, прожигающе. Мороз по коже. Накатывает непреодолимое желание встать за спину Ильи.

— Это Лиля, — кивает Илья, и я с неожиданным для себя волнением задерживаю дыхание в ожидании, как же он меня представит.

Но на имени он ограничивается.

— Очень приятно, Лиля, — с напускной галантностью кивает этот Игнат. — Ну пойдём, Агай, покажу тебе твою детку.