Миры, коты и звезды

 — Ровно свахи переезжие, — бурчал Фаддеич. — И ездють, и ездють. Никак, вишь, на месте не сидится. Угораздило! Летчики-пилоты, первым делом самолеты… всю жисть — то туды, то сюды, то вовсе к черту на кулички.

Маруська фыркнула.

Фаддеич сердито засопел.

— А какой дом был! Веково-ой! Деды-прадеды жили! Нет, бросил. Все равно, грит, не вернусь. Глухомань, грит… а и будет глухомань, коли все поразъедутся!

— Ну и сидел бы в том доме, — презрительно заявила Маруська.

— Один? — Фаддеич моргнул. — А, что с тобою толковать! Что ты понимаешь…

Маруська фыркнула громче прежнего, потянулась и, задрав пушистый хвост трубой, отправилась клянчить у хозяйки вкусненького.

А Фаддеич, поворчав для приличия еще немного, шмыгнул к себе под плиту — вещи собирать. Покидал в видавший виды рюкзачок немудрящие пожитки, присел на дорожку. Вздохнул: как-то оно будет на новом месте? И полы там, небось, бетонные, и стены холодные…

И, махнув рукой, пошаркал к загромоздившим коридор диванным подушкам, стульям-табуреткам, книжным полкам и прочему предназначенному к перевозке последним рейсом добру. Кряхтя, протиснулся в загодя приготовленное гнездышко под сиденьем старого кресла — и затих. Что делать домовому в дороге? Ясно что — спать, силы копить. В новом доме, чай, хлопот не оберешься.

 ***

 — Видеть это кресло не могу, — сердито сказала хозяйка. — Оно ж меня старше! Того гляди, развалится. Викушка, хватит тискать несчастную кошку! Посади ее в переноску и иди вниз, скоро поедем.

Маруська переноску ненавидела. Однако шипеть, когда хозяйка не в духе… нет, порядочная кошка себе такого не позволит. Щелкнула над головой пластмассовая крышка, Маруська свернулась клубком и приготовилась к долгому и скучному ничегонеделанию.

И тут, чуть не сбив с ног Викушку с переноской, в коридор шмыгнула баба Аня. Завертела похожим на клюв носом, озирая остатки соседского имущества.

— А ведь права ты, Леночка, ох права! В новую квартиру да эдакий хлам таш-щить — достатку не жди.

— Скрипит, — невпопад пожаловалась хозяйка. — Как Викушка в него плюхнется, так сердце екает.

Баба Аня деловито пощупала вытертую обивку кресла.

— Отдала бы ты его, Леночка, остолопу моему в гараж. А я бы тебя фикусом отдарила — темно ему у меня, фикусу, чахнет.

Хозяйка замялась, оглянулась на хозяина. Тот махнул рукой:

— Решай, как знаешь.

— Вот и ладненько, — закудахтала баба Аня, — вот и чудненько.

Маруська зашипела в переноске, но хозяева, конечно же, ее не поняли. Даже Викушка. Глупые люди!

 ***

 Фаддеич проснулся от едкой вони. Голова раскалывалась. В щель под продавленным сиденьем сизой змейкой вползал бензиновый чад. Рядом что-то проревело, лязгнуло — и стало тихо.

Кряхтя, охая и морща нос, Фаддеич выбрался наружу.

И оторопел.

Бетонный пол, стены кирпичные… лужица остро шибающего в нос бензина… гора пустых бутылок, тряпки какие-то вонючие, железки… метла в углу — для мебели, не иначе, полы-то сроду не метены… нет, это не новый дом! Фаддеич моргнул, всхлипнул, заметался в поисках выхода. Чуть не свалился в яму посреди пола. Кирпич да железо, да вонь едкая, да мусора горы. Заперт! Ни еды, ни воздуха свежего! Ох, беда, погибель неминучая…

Упал Фаддеич на бетонный пол, заплакал. И тут повеяло на него ветерком уличным, сладко пахнущим пылью да сухой травой. Кинулся домовой на запах, вспоминая мудреное словцо «вентиляция», от хозяина как-то услышанное. Глядит — в стену кирпичную обрезок трубы окошком вмурован. Узкий, да жить захочешь — и в норку мышиную пролезешь. Ввинтился Фаддеич в трубу, на белый свет выцарапался, да и помчался что есть духу куда глаза глядят — лишь бы подальше от страшной, провонявшей бензином ловушки.

Долго бежал. Совсем из сил выбился. Наконец рухнул в траву под лавочкой, в чужом, незнакомом дворе, да и заплакал. Куда идти? Где своих искать?

Однако же слезами делу не поможешь. Отдышался Фаддеич, успокоился, думать стал. Припомнил, что хозяин говорил: до работы теперь два шага пешком будет, да и соседи все свои, из части. Значит, идти надо к той окраине, где ревут-гудят самолеты — а уж там новый дом искать.

— Эх, летчики-пилоты, — вздохнул Фаддеич. Поднялся на ноги, отряхнулся, поправил рюкзачок — и побрел.

 ***

 Баба Аня стояла на балконе и смотрела, как с ревом въезжает во двор мопед, как Маринка из соседнего подъезда усаживается на заднее сиденье, и охламон-внучек, ударив по газам, гордо увозит ее кататься.

— Вот так и правнучков дождусь, — вздохнула баба Аня. Потерла сухонькие ладошки, щелкнула пальцами — и исчезла.

Если бы кто из любопытных соседей смотрел сейчас на бабы-Анин балкон, ему бы показалось, что старушка попросту шмыгнула в комнату. Но на самом деле она очутилась в гараже, свободном сейчас от охламона-внучка и его мопеда. Подошла к соседкиному креслу, приподняла сиденье:

— А и где ж тут помощничек мой будущий? Объявись-покажись, теперь я твоя хозяйка. Обменяла честь по чести, по обычаям, по приличиям.

Будь домовой здесь, ничего б ему после этих слов не осталось, как признать над собой новую хозяйку. Но ответа баба Аня не дождалась. Нахмурясь, она обошла гараж, поворошила груду промасленных, воняющих бензином тряпок.

— Ах ты ж! Сбёг, не успела! Ну ничего, далеко не уйдешь, — баба Аня схватила метлу, пришепетывая, буркнула под нос что-то неразборчивое — не иначе, заклинание, — и метла, задрожав, зависла над полом рядом со старухой. Та уселась на корявое метловище боком, по-дамски. Гикнула:

— Поехали!

Метла, заложив крутой вираж, вылетела из гаража. Лязгнуло за спиной железо, сам собой щелкнул замок. Метла окуталась туманной маскировочной дымкой.

— Ищи! — Из бабкиной руки выпрыгнул клубок неровно спряженной черной шерсти, завертелся, обежал полукруг перед гаражом и запрыгал, взяв след.

 ***

 Фаддеич и помыслить не мог, что оказался в чужом гараже не случайно. И уж тем более домовой не ждал погони. По счастью, он уже перешел три улицы — а улицы днем очень похожи на реки и так же, как реки, прячут след беглеца. Старуха на метле металась над потоком машин, выискивая в сизых выхлопах неясный след существа, пахнущего домашним уютом, а Фаддеич тем временем уходил все дальше. Над направлением думать не приходилось: взлетающие над городом самолеты видны были из северного окна покинутой нынче квартиры. Вот только неблизко северная окраина, ох как неблизко…

Счастье еще, что домовые умеют быть незаметными — иначе, пожалуй, пришлось бы обходить стороной широкие дворы с гуляющей ребятней. Нет, пробираться тротуарами Фаддеич не затруднился бы, но все ж таки возможность срезать углы сильно укорачивает путь, особенно когда росту в тебе — под веником спрятаться можно, и шаг, соответственно, короче некуда. К тому же в одном дворе домовой подобрал огрызок яблока, а в другом урвал от воробьев хлебную корку — какой-никакой, да обед.

— Эх, летчики-пилоты, — бормотал Фаддеич, выверяя путь на север. — Хоть бы кого из своих встретить, раз уж такая оказия.

Но из «своих» навстречу попадались только кошки. А кошка, хоть и понимает, что к чему, слишком гордое существо. Она не станет выспрашивать у бредущего через ее двор усталого домового, каким шалым ветром его сюда занесло.

 ***

 Маруська сначала шипела, потом начала вопить.

— Марусенька, — бормотала Викушка, — не бойся, хорошая. Скоро поедем.

— Буйная зверюга, — покачал головой водитель. — Как только справляешься, и не исцарапана совсем.

— Она переноску не любит, а так ласковая, — объяснила Викушка. — Успокойся, Марусенька, вот приедем, я тебя выпущу…

Ну почему, дернула хвостом Маруська, люди такие бестолковые. А еще «человек разумный», ф-фр! Это кошка — разумная! И сколько сил приходится положить даже самой умной кошке на приручение хозяев — это ж подумать страшно! А в итоге — запирают в клетку, когда нужно действовать и дорога каждая минута! А грузовик тащится по городу с окраины на окраину, то на светофорах стоит, то на переездах, а Викушка все приговаривает, глупая, свое «не бойся»…

Наверное, не меньше получаса прошло, пока грузовик наконец-то остановился у нового дома. Викушка поднялась на третий этаж — первая, прижимая к себе переноску с кошкой. Щелкнула крышка. Маруська не стала ждать, когда ее честь по чести выпустят проверить новую квартиру: выпрыгнула, извернулась, рыжей молнией пронеслась вниз по лестнице.

— Маруся, — кричала позади Викушка, — Марусенька, вернись!

Глупая девчонка, думала Маруська. Глупые люди, куда ж вам без Фаддеича! Глупая, глупая хозяйка, ведь сама отдала! Счастье в доме на фикус променяла!

Вернусь, думала Маруська, первым делом грохну тот фикус. Чтобы вдребезги. Нечего ему в добром доме делать, ведьминскому откупу!

 ***

 Фаддеич устал. Солнце уже клонилось за высотки западной окраины, длинные синие тени расчертили нагретый за день асфальт. Ясно было, что ночевать придется под лестницей чужого подъезда, или в случайной собачьей будке, или под боком незнакомой кошки. Да полно, думал Фаддеич, найду ли своих? Может, разумней было бы оглянуться вокруг и выбрать новых хозяев и новое жилье? Это ведь совсем нетрудно: на весь огромный город едва ли наберется с десяток домовых — тех, кто не бросил на произвол судьбы хозяев, навсегда покинувших дедовские избы…

Но, думая так, Фаддеич все шел и шел — туда, где ревели над городской окраиной заходящие на посадку самолеты. Туда, где обустраивается на невесть каком за последние полтора десятка лет новом месте его… семья, подумалось вдруг. Не хозяева, нет — какие ж они хозяева, когда даже не знают о нем? Просто люди, с которыми он сжился. Которых… любит?

Человеческое слово казалось глупым и неуместным. Домовой — тот, кто обихаживает дом, испокон веку так было. Но его дом остался в далеком далеке, его дом давным-давно заброшен, покинут навсегда, как и вся деревня. Зато есть человек, который помнит тот дом. Который уходит в него корнями — как и Фаддеич, глупый домовой, забывший вековые устои, сменивший дом — на людей. Общие корни — не так уж мало.

 ***

 Клубок потерял след, и не было в том ничего удивительного: веками проверенные средства не всегда годятся для изменившейся жизни. Но сдаваться баба Аня не собиралась. Вернув метлу на место — в точности за пять минут до возвращения внучка — она спряталась за заднюю стену гаража и позвала Чуру. Уж кто-кто, а помойная крыса найдет в городе хоть беглого домового, хоть самого черта лысого. Запросит, правда, недешево. Но дело того стоит.

Торговаться старуха не стала, и Чура взяла след за несколько мгновений до того, как выхлоп мопеда окончательно забил все запахи. Теперь не упустит, и никакие-такие реки-дороги ее не собьют. Баба Аня довольно потерла сухонькие ладошки, щелкнула пальцами и перенеслась домой. Пока охламонистый внучонок распрощается со своей девицей, как раз поспеют тушеные в сметане грибочки, сварится картошечка… эх, подумала баба Аня, пусть, что ли, Маринку свою в гости позовет? Домовой почти у них в кармане, самое время о и свадебке задуматься. Оно конечно, Маринка бы и сама справилась, девчонка дельная, да и мать ее во дворе лучшая хозяйка. Но с домовым всяко спокойнее.

 ***

 Маруська не стала повторять путь грузовика. Кошка она, в конце концов, или не кошка? А если кошка — так неужели не найдет прямую дорогу? И ничего не значит, что она на улице отроду не бывала. Разум — он или есть, или его нет.

Поэтому Маруська смело спрямляла путь дворами — тем более смело, что улица с ревом машин и сутолокой пешеходов пугала домашнюю кошку до полной оторопи. Дворы, правда, грозили встречей с собаками — но Маруське везло. А вернее, время было удачное: квартирные псы редко выгуливают хозяев посреди дня, их время — утро и вечер, а псы дворовые в этот жаркий денек беготне за кошками явно предпочитали валяние на солнышке.

Однако в одном проулке, рядом с мусорными баками, Маруське все-таки пришлось отсидеться на дереве — пока стайка пятнистых остроушек делила добычу: выброшенные кем-то кости, вкусно пахнущие бульоном. В другом месте неопытная в путешествиях кошка свернула в тупик и чуть не заблудилась: пришлось спрашивать совета у местных, полосатых и заносчивых, и долго выслушивать их насмешки пополам с описанием правильной дороги.

А солнце уже клонилось за высотки западной окраины, и Маруська начала бояться, что не успеет обратно до ночи. Викушка, пожалуй, плачет, хозяева мечутся, не зная, как успокоить детеныша. Вместо радостного новоселья… а сами виноваты, дернула хвостом Маруська. Но понимание, что хозяйка действительно сама виновата, и что она, Маруська, все делает правильно, не помогало забыть отчаянное Викушкино «Вернись!». Детеныш, он и есть детеныш, думала кошка. Пусть глупый, да разве можно его не любить и не жалеть? И Маруська бежала еще быстрее.

Так и случилось, что она едва не проскочила мимо Фаддеича.

 ***

 Фаддеич выкинул из головы мысли о ночлеге: летние вечера долгие, а идти, казалось ему, осталось не так уж много. Но он снова проголодался, и ему очень хотелось молока. Хозяева, небось, и не подозревают, что Маруська клянчит молоко не для себя, невесело усмехнулся домовой. Эх, и что за времена: кабы не кошка, людям и в голову бы не взбрело…

Острое чувство опасности накатило сзади. Еще не понимая, в чем дело, домовой отшатнулся, и лишь потом сообразил: запах. Резкий порыв ветра донес до него вонь помоечной крысы.

Фаддеич охнул, заметался. Под лавочку? Слишком открыто. В подъезд? А ну как там окажется нора, из которой врагу подоспеет подкрепление? Взгляд упал на водосточную трубу, примятую снизу так, что можно было усидеть. Фаддеич подпрыгнул, подтянулся, дергая ногами. Загородился от двора рюкзачком. И охнул: дурачина, ведь отсель и деться некуда! Сам себя, что называется, поймал.

В щель между рюкзачком и боком трубы виднелся клочок асфальта, и как раз сейчас этот асфальт обнюхивали длинные усы серой разбойницы.

Чура подняла голову, принюхалась. Оскалилась:

— Слезай сам, дедуля. Я не трону, мне за доставку уплачено.

— Разбежался, — буркнул Фаддеич. — Знаю я вашу доставку, шваль помойная.

— Как хошь, — крыса повела носом и вдруг, прыгнув вверх, вцепилась зубами в рюкзачок. Фаддеич ойкнул, выпустил лямки. Крыса мотнула головой, и рюкзачок отлетел в сторону.

И упал прямо перед мордой несущейся сломя голову рыжей пушистой кошки.

Маруська оглянулась. Увидела, как белый от ужаса Фаддеич отпихивается ногами от вставшей на задние лапы крысы. И, не тратя времени на раздумья, прыгнула.

Охотиться на крыс никто ее не учил. Но или ты кошка — или нет. Маруська сомкнула зубы на толстом крысином загривке, для верности прижала лапой, — и, перехватив добычу так, как подсказывала память охотников-предков, сжала челюсти.

Крыса и не пискнула. Только когти скребнули по асфальту. Зато пискнул Фаддеич:

— Марусенька!

И выпал из своего убежища прямо кошке на спину.

— Там и сиди, — фыркнула Маруська. — Только держись, я быстро побегу.

 ***

 Пахнущую помойкой и крысой Маруську искупали шампунем от блох, запеленали в мохнатое полотенце и высушили феном. Напрасно она шипела, что всякая порядочная кошка прекрасно умеет вычиститься и без хозяйской помощи. Викушка дергала пушистую шерсть железной расческой и все повторяла, трогательно шмыгая носом:

— Маруся, Марусенька наша…

Фаддеич шебуршался под кухонной плитой, обустраиваясь на новом месте. И уставшая от хлопот беспокойного переезда хозяйка, заваривая чай, ворчала себе под нос:

— Надо же, новый дом — а уже мыши завелись.

 
***
Рассказ опубликован
- в журнале "Реальность фантастики" (янв 2007г)
- в альманахе "У Солнечных Часов", (Таганрог, 2009г)

«Миленький ты мой, возьми меня с собой…»

Пели девушки за окном песню древнюю, ворожейную. Стояла у окна Леля, глядя в глаза любимые, синие. Просила: «Возьми с собою!» Клялась: «Обузой не стану». А он знай одно твердил: «Не место тебе в дороге дальней, опасной. Дома жди. Вернусь».

Врут песни.

Стоит у окна Леля, в шаль цветастую кутается, глядит в небо синее, предвечернее. Розы алые на шали — он такие же дарил. Ромашки белые — в поле такие рвала, на любовь его гадала. Яблоневый цвет нежный — под ним прощались, и падали наземь лепестки, заметали траву, ровно снег. Холодно Леле. Замкнуты вытканные цветы в синий, словно небо, круг — кольцо пути бесконечного.

Врут гадания.

«Там через дорогу, над рекой широкой…»

Тянут девушки за окном песню древнюю, чародейную. Глядит Леля в небо, в облака высокие, видит дорогу дальнюю, пылью заметенную, век нетоптанную. Едет милый: и конь богатырский устал, и сам понурился-закручинился. Смотрит Леля в лицо суровое, возмужавшее, головой качает, губы усмешка горькая кривит. «Сколько лет прошло, милый? Считаешь ли?»

Вот к реке спустился, водой в лицо усталое плеснул, к небу взгляд поднял. Шевельнулись губы обветренные, пылью дорожной иссеченные: «Куда летите, облака, не к ее ли дому? Передали б весточку…»

Зря просишь, милый, зря надеешься. Врут облака.

Доверчив ты, милый. Наплели тебе сказок, напели в уши: о любви вечной, что смерть побеждает, о рыцарях, что, трудный путь одолев, приносили невестам яблочки молодильные, да о невестах, добывших воды живой для павших рыцарей… любви, ради которой семь пар сапог железных истоптать приходится в пути дальнем. Милый, милый, надо же и самому иногда думать! Разве ж то любовь, когда потерять ее боишься без яблок молодильных? Когда я — дома верность храню, а ты — в дороге долгой на других не глядишь? Глупости, милый.

Врут сказки.

Водит Леля пальчиком по стеклу, рисует розы да ромашки, обводит кольцом дороги бесконечной. Поют за окном девушки: «Я вернусь домой на закате дня…»

Вернешься, знаю. Найдешь для меня яблок молодильных, чтоб не обидно было за красу девичью ушедшую, за жизнь, в ожидании зря потраченную. Да и я живой воды приберегла. Только глупости все это. Что толку в опасной дороге твоей, в моем ожидании долгом? Что доказать хотел, уезжая? Вернешься, и очутимся там, где и были, и бесконечный путь ляжет впереди, неведомый, непознанный, в целую жизнь длиной.

Лишь та дорога чего-то стоит, что пройдена — вдвоем.
*** 
Рассказ опубликован в альманахе "У Солнечных Часов", Таганрог, 2008г

Сенсационное открытие или мистификация?

— Па, драконы взаправду были!!!

Я выключил дрель.

— Повтори, Витек, что-то я не расслышал.

— Драконы были взаправду! По телеку раскопки показывают, иди глянь!

Конечно, я пошел. Побежал даже. Новая полка для Вики осталась болтаться на одном шурупе.

Из-под пленки видна почерневшая, скрюченная лапа. «Это самка, но половые органы не вполне развиты, — бормочет профессор, больше похожий на кинозвезду. — Очевидно, подросток. Возможно, крылья должны были вырасти еще больше». В смоделированном новомодным ИИ фильме — претензия на правдоподобную реставрацию — бестолково хлопает кожистыми перепончатыми крыльями грязно-серый крылатый ящер, больше похожий на мокрого петуха, чем на дракона.

«Для того чтобы обеспечить возможность полета, должны найтись какие-то еще механизмы. Одних крыльев, очевидно, мало, — продолжает профессор. Хотя есть у меня подозрение, что профессор он примерно такой же, как я. — Возможно, особое строение костей или неизвестный нам внутренний орган…»

— Бред несет, — не выдерживаю я.

— Сейчас возьмут образец ткани и выведут драконенка методами генной инженерии, — Вика, моя нынешняя жена, презрительно фыркает, не поднимая глаз от вязания. — И тогда станет окончательно ясно, что это очередная утка. Драконы, как же!

Вика вяжет свитер. Люблю ее свитера: теплые и уютные. Как и она сама. В этот раз мне с женой повезло. Греет… ведь кровь моя уже не бежит огнем в жилах, как раньше. Я стыну, как стыла шестьсот лет во льдах раскопанная красавчиком-«профессором» малышка.

Из бойкого голоса за кадром выхватываю отдельные слова. Шестьсот лет. Румыния. Горы. Пещера — логово драконьей семьи. Трупы. «Останки этих людей почернели не от холода, их сжег огонь. Это те самые рыцари, что шесть веков назад отправились в горы, чтобы убить дракона».

Я ухожу на балкон, закрываю за собой дверь. Я не могу смотреть.

Шестьсот лет…

Люди давно не верят ни в драконов, ни в чудеса, ни в Зло, ни в Добро. Чем дольше я живу, тем меньше их понимаю. Господи, как же мне всё надоело! Как я хотел бы забыть…

Но я помню, слишком хорошо помню пещеру, в которой суетится съемочная группа охотников за сенсациями. Шесть веков назад… как нестерпимо медленно тянется время!

Тогда я вышел из этой самой пещеры, шатаясь, с обожженной душой — единственный уцелевший. Предсмертные крики… я до сих пор их слышу.

В кулаке — древний амулет, мощная, позабытая людьми магия. Позади — трупы. Обугленные, заживо сожженные рыцари, пришедшие убить дракона. И дело их рук, даже не один, а два мертвых дракона: мать и дитя.

Позади — отвратительно пахнущая горелой плотью тьма драконьего логова. Впереди — весь огромный мир. Мир людей, в котором больше не осталось драконов.

Городок у подножия гор не слишком скорбел о погибших. Людская жизнь и тогда ценилась недорого. Да и то сказать, рыцарем больше, рыцарем меньше, зато какой повод для праздника! Впрочем, мне праздник сыграл на руку: парня, пришедшего из драконьей пещеры с вестью о победе, посвятили в рыцари без долгих размышлений — и, конечно, не проверяя родословную.

Я там не задержался. Никогда не понимал тех, кто остается доживать век у родных могил. Злой ветер широкого мира подхватил меня; утратив корни, я не мог и не стал ему сопротивляться.

Оказалось, рыцарю многое позволено в этом мире. В мире, закон которого — право сильного.

…В котором больше не осталось драконов.

Кроме меня. Но меня можно не считать: оставшись одиноким, дракон теряет свой истинный облик. Я проживу остаток дней в людском обличье. Разжимаю кулак — и амулет, до краев полный бесполезной отныне магией трансмутации живого, падает на каменный пол. Я топчу его, растираю в пыль, в прах… пусть смешается с прахом тех, кто никогда не вылетит отсюда наперегонки с шалым ветром — в зовущую тьму ночи, в ласковые предрассветные облака. Мои крылья, моя суть, моя душа… пусть останется рядом с теми, кого я любил. Я выйду сейчас под свинцовые зимние тучи и обрушу за собой вход в разоренный дом. Спите с миром.

Мне не осталось ничего. Только длинный драконий век в ненавистном людском облике — в шкуре существа, для которого не существует неба.

Шестьсот лет.

Сначала я мстил. Оказалось, что рыцарей проще бить их оружием, по их правилам. Один-единственный рыцарь, якобы убитый драконом, вызывает куда больше шума, чем сотня, истребленная на глазах у всех в честных — да хоть и не вполне честных! — поединках. Я мстил, а меня называли героем, зерцалом рыцарства, несокрушимым. Менестрели сочиняли баллады о моих подвигах… нет, не обо мне — о том рыцаре, в обличье которого я странствовал по миру людей. Прекрасные дамы соперничали за право на мое внимание, предлагали себя бесстыдно и откровенно. Но разве хоть одна из них могла сравниться с той, что пала, защищая нашу дочь?! Я презирал их и ненавидел — и не скрывал этого. Смешно сказать, но менестрели — а эта публика даже в моей ненависти к дамам умудрилась отыскать повод для баллад! — подошли к разгадке почти вплотную. Скрытая мраком прошлого трагическая любовь… Хорошо, что им не хватило фантазии для последнего шага. Иначе я не смог бы смеяться, слушая очередной романтический бред. Да, я быстро стал знаменит: оказалось, что люди уважают жестокость и черствость, железную руку и каменное сердце.

Я странствовал по свету в поисках драконов, хотя знал, что мы были последними. Я не верил собственному твердому знанию, не верил очевидному. Мне не хватало неба, ветра, крыльев — не хватало отчаянно. Я жил в помрачении, в постоянном помешательстве. Не пропускал ни одного турнира, ни одной войны. Убивал снова и снова, еще и еще, — но лишь острее становилось мое горе. Я остался последним драконом, и даже смерть всего человеческого рода не смогла бы этого изменить.

А потом я встретил старика, который тоже был последним.

— Я искал тебя, дракон.

— Ты мог бы выбрать другой способ умереть, попроще.

— Не мог. Я должен передать кому-то свою силу. Я выбрал тебя.

— Ты маг?

— Я последний истинный маг. Время чудес ушло навсегда, у меня нет ни соперников, ни учеников. Люди еще верят шарлатанам — и долго будут верить! — но истинные чудеса больше не нужны им.

— И причем тут я?

Старик ежится от моего взгляда, и я доволен этим. Да, знаю — глаз у меня недобрый, и маг, единственный из людей, это чувствует. Что ж, он никому не расскажет.

— Время магов ушло безвозвратно, — говорит между тем старик. — Но время драконов еще может вернуться. Я хочу, чтобы ты дождался. Я отдам свою силу тебе — вместе с этим желанием. Выживи. Доживи до того дня, когда перестанешь быть последним.

— Что ты несешь, маг? Из ума выжил на старости лет?

— Люди истребили вас — но колесо судьбы повернется, и они же вас возродят. Я последний истинный маг, и я вижу это так же ясно, как глубину твоего горя. Настанет день, когда люди пожалеют об утраченном, пожалеют горько и искренне. И тогда чудеса вернутся в мир, и драконы тоже. Я хочу, чтобы ты увидел тот день. Я хочу, чтобы в тот день ты снова смог взлететь, повелитель неба.

Так что же — тот день в самом деле вот-вот настанет?

В одном люди все-таки изменились. Они узнали небо — и перестали ненавидеть драконов. Пусть нам осталось место лишь в легендах, но люди нас не забыли. Случись возможность возродить драконов, люди ею воспользуются. И станут гордиться этим свершением… гордиться — нами?

Да — потому что теперь, позабыв о былой ненависти, они мечтают о нас. Выдумывают о нас уже совсем другие небылицы. Не кровожадные чудовища, стерегущие золото в темных пещерах и похищающие невинных дев, а мудрые древние существа. Впрочем, невинных дев и эти, новые плоды людских выдумок похищают, но уже совсем не для того, чтобы надругаться и сожрать. Люди любят придумывать чушь, в этом они совсем не изменились.

И все же колесо судьбы повернулось. Тот маг оказался прав.

Я запрокидываю голову, взгляд упирается в свинцовые зимние тучи. Впервые за шесть веков отчаянной тоски я верю, что смогу прорваться сквозь них — в холодную чистую высоту.

Я так долго жил среди людей, что и сам стал человеком. Я мстил — и привык воевать. Бродил по миру: из города в город, из страны в страну — вслед за войной. Много человечьих женщин скрашивали мои ночи, и я редко вспоминал о них наутро. Но случалось, я брал себе жену, ждал, когда вырастут дети… Наверное, где-то на самом дне души теплилась глупая надежда, что драконья кровь скажется в них. Раньше, я слышал, такое случалось. Но раньше случались и не такие чудеса.

И все же наши сыновья чуяли древний зов. Я понял это, когда и для людей пришло время полетов. Видно, слишком много накопилось среди них моих потомков… тех, кому снилось небо, чья кровь помнила ужас и восторг первого взлета.

Воздушные шары и дирижабли. Ненадежные бипланы первой мировой и современные истребители и штурмовики, на которых можно черт знает что вытворять. Примитивные дельтапланы и парапланы, наследники тех самодельных крыльев, с которыми отчаянные души пытались взлететь с высоты колоколен… Небо. Ты и крылья. Как упорно и отчаянно они искали то, что утратил я, чего не было им дано от рождения: только небо и ты, без посредников.

Когда кто-то из них разбивался, я не плакал. Это хорошая смерть для дракона.

И вот я стою, утонув взглядом в стылых зимних тучах, и плачу. Я не поверил тогда старику-магу. Я принял его дар — и забыл о нем. Я жил среди людей — и не летал. Даже когда начали летать люди. Летать по-человечьи — это было бы слишком больно.

Но во мне, глубоко под наросшей за шестьсот лет людской оболочкой, еще жив дракон, повелитель неба. И сейчас я верю, что снова взлечу.

В темном небе над лесом хлестали молнии, гром грохотал так, что закладывало уши, а от ливня не спасал даже трижды заклятый против снега, дождя и ветра охотничий дождевик из дорогущей наноткани. До чего же мерзкая погодка! И тропинка раскисла, хлюпает под ногами, скользко да холодно. Сейчас бы сидеть перед печкой, подкидывать полешки в огонь, жарить сосиски и ждать, пока закипит чайник. Но нет же, черным ведьмам нет покоя, обязательно надо рвануть на поиски редкостей, раз уж выпал случай!

Хотя случай и правда редкий. Ползучая марысявка самую силу имеет, если собрать ее в грозу в ночь новолуния. Я полянку-то нужную давно приметила, но чтоб и новолуние, и гроза — никак не совпадало. Вот и ринулась, в заклятом дождевике и с корзиной наперевес. Ух и наберу, ух и запасусь! Таких зелий наделаю!

Громыхнуло особенно сильно, и небо не молнией осветило, а прочертило широкой огненной полосой. Завыло, загудело, упал на черные деревья рыжий отсвет, я голову подняла и аж замерла! От зенита наискось — прямиком, казалось, на мою полянку с марысявкой! — то ли метеор падал, то ли змей огненный летел. В темноте только и разглядеть что-то черное с хвостом огненным.

Я и опомниться не успела, как эта воющая и горящая штуковина едва на мою же голову не свалилась! Опалила жаром, пронеслась мимо, ломая деревья, пропахала не то что борозду — канавищу, и затормозила о могучий вековой дуб. И если бы не ливень, весь лес, пожалуй, полыхнул бы, а так — где-то огонь дождем залило, а где и я дождю подсобила. Хоть вода и не моя стихия, но в самом сердце заповедного леса, что силу мою хранит, многое легче делается.

Осмотрела полянку свою заветную и выругалась от души, в три загиба. Только и осталось от полянки, что земля вывороченная, лысые проплешины да куски светящейся от жара окалины. И канавища раскаленная, из-за которой здесь и через год землица травой не зарастет, а марысявка, может, и вовсе никогда уже не проклюнется. Эх, плакали мои зельица!

Хорошо хоть дуб устоял. Дубы — деревья особенные, сила в них, а уж в старых так и вовсе — веками копилась! Полыхнула молния, и я успела увидеть: дуб-то устоял, да вот ствол под ударом треснул. Заодно и ту штуку разглядела, что такой урон нанесла. Саркофаг угольно-черный, обтекаемый, остроносый: приспособа космодесанта для экстренной посадки. У-у-у, гроб на колесиках! Нашел куда прилететь, чтоб ему пусто было!

И хотя вслух я того не произнесла, но обозлилась так сильно, что даже мысленное проклятье сработало. Да как — дословно! Гробина черная разошлась продольной длинной трещиной, с громким щелчком откинулся верх — будто крышка на шкатулке с секретом! — и наружу вывалилось тело.

Не будь я ведьмой, решила бы, что тело то — мертвее некуда. Вон — валяется, как упало, руки-ноги пораскинув, ливень его хлещет, под рукой щепки острые, и хоть бы шевельнулся. Но я слышала едва заметное дыхание и слабое биение сердца. А еще почуяла поисковую нить, что тянулась к нему с неба, и, проследив ее немного, ощутила на том конце ледяное и твердое намерение убить.

Времени вряд ли оставалось много.

Я подошла совсем близко, с сомнением посмотрела на подарочек нежданный. А красив, зараза! Мускулистый молодой мужчина в черной, плотно обтягивающей тело полетной форме десанта Федерации, с бластером на бедре и стандартной коробкой армейской аптечки на поясе. Вот только расстегнут и лохмат не по-уставному. Ишь, вихры какие смоляные, чисто мой кот Лохмач, что ушел зимой на звездную радугу.

Я подивилась пришедшей внезапно, вместе с воспоминанием о Лохматушке, идее. Но в небе уже ревели окутанные пламенем экстренного торможения катера погони, и взвешивать «за» и «против» было некогда. Что ж, грозовая ночь и вековой дуб дадут силу, а земля, летуном этим в хлам разодранная, прикроет след. Я поднапряглась, зачерпнула силы природной, дикой, сколь взять могла и даже чуть с избытком, да всю ее на чернявого и вылила. Он выгнулся, заорал, но я только кивнула: жив, голубчик! А значит, и дальше жить будешь, никуда от черной ведьмы не денешься.

Ухватила еще, сколь сумела — от дуба, от земли, от молнии, на полнеба сверкнувшей, да с наговором к находке своей отправила:

— Держи! Быть тебе котом черным, умным, верным, служить мне тридцать лет и три года, а после — как сам пожелаешь.

Жутко смотреть, как человечье тело в кота переплавляется, но я одного боялась — что не успею. Что погоня раньше появится. Вот ведь напасть! Знать не знаю — кто этот чернявый, чем занимается, что за след за ним тянется, отчего убийцы по следу идут? А спасти — хочу. Словно сама Веда, Судьбы Плетущая, под руку толкает.

Сгустилась тьма ночная, особенно густая после молний. Затеплила я светлячок волшебный в ладони, от дождя его прикрыв. Вон, голубчик, лежит — мокрой да грязной кошачьей тушкой. Без сил после превращения, только глазищами сверкает злобно. Наклонилась я, охнув от прострелившей спину боли, положила кота в корзину, для марысявки прихваченную, да и пошла домой. Дождь следы смоет, а убийцы найдут расколотый надвое да огнем опаленный саркофаг да и уберутся восвояси. Что им за интерес труп искать? Живого-то человека их поиск теперь не видит. Кот — не человек, у меня, ведьмы, своя защита, сильная да верная, а больше тут во всем лесу и нет никого.

***

Дом встретил теплом да сухостью, запахом протомившейся в печи сладкой тыквенной каши да бубнящей нервозно станцией экстренной связи. И, хотя положено первым делом включить связь и выслушать послание, я сначала котом занялась. Из корзины вынимать не стала, авось выпрыгнет, как отлежится, а вот саму корзину поставила к печке, в уютное тепло, а под нос чернявому блюдце с водой пристроила да зелья целебного в ту воду капнула.

И потом только собралась послушать, зачем начальству лесная ведьма понадобилась. Меня редко тревожат: живу на отшибе и в город выбираться не люблю. Нечего мне там делать, среди камней да асфальта, да вони бензиновой, да рева с небес от недалекого космопорта. Кому нужна — сам прилетит, не переломится.

Мигнуло, настраиваясь, изображение, и я сердито скрестила руки на груди, увидав Славича, главного нашего городского ведьмака. Вот уж кого не рада лицезреть!

— Все дуешься, ненагляда моя? — подмигнув, спросил он.

— Не до тебя мне и не до шуточек твоих, — ответила. — Звал, так говори — зачем звал? Ночь на дворе, для пустой болтовни не время.

— По делу я, — помрачнел он. — Ну-ка доложи, что там над твоим лесом творится? Аж до города грохот и всполохи доносятся.

Прищурилась я, глянула на ведьмака подозрительно. Не должны его мои лесные дела волновать, как меня его городские не волнуют. Аль не сам по себе интересуется?

— Гроза над лесом, — проворчала. — А ежели еще что, окромя грозы, так я того не ведаю. Стара стала, не люблю под дождями мокнуть да по грязище сапогами чавкать. Вон, во двор вышла, и то наследила, — кивнула на мокрые следы на полу, которые он вполне мог увидеть.

Кто-то пробубнил сердито на той стороне — не услышала я, что именно, только и разобрала «проверить» да «поискать». Ну-ну, пусть ищут.

— Поисковый отряд в твой лес отправлю, — не подвел моих ожиданий Славич. — Если к тебе заглянут, ты уж не гони метлой с порога. Авось не обеднеешь показать, как ведьмы наши живут, да каким подходящим к случаю чайком угостить. Вон хоть тем, что меня в том году угощала — до сих пор вкус помню.

А вот это уже интересно! Чтобы наш ведьмак, законы чтущий без всякой разумной меры, сам предложил гостей потравить?

— Что за отряд еще? — спросила я, зевнув как будто ненароком. — Спать давно пора. Хотят во мраке по чащобам лазать, ноги ломать, их дело, а ко мне с утреца пускай заходят, по первому солнышку. Тогда, глядишь, и чайком напою, и к чайку угощу чем-нибудь вкусным. Не жалко мне.

И опять послышалось невнятное «бу-бу-бу», а уж после ведьмак кивнул:

— Иди, ненагляда моя, спи. Сказал я, чтобы до солнца тебя не тревожили. А у дома твоего сам покараулю, чтобы ничего сверх твоих сил из леса не явилось. Так что ты уж не ругайся, если нашумлю ненароком.

И отключился.

А тут и кот из корзины вылез, смотрит на меня глазищами рыжими, бесстыжими, и спрашивает эдак возмущенно:

— Мря-а?!

Много же вместить можно в один мрявк! И «какого хрена я в таком виде», и «ты еще кто такая», и даже «плевать я хотел на твое заклятие, я сам решаю, кому служить и кому быть верным».

— Ишь, матерщинник, — хмыкнула я. — Ладно, раз очухался, пойдем сосиски жарить и воду на чай кипятить. И не спорь! Вот-вот начальство явится, а с ним еще кто-то непонятный, так что не до споров нам с тобой.

Кот вопросительно оглянулся на печку. Куда, мол, идти еще? Правильный у парня подход: разборки разборками, а еда по расписанию. А можно и сверх расписания, если вкусное.

— Пойдем, сам увидишь.

На улице, под навесом, я давно уже оборудовала постоянное кострище. И дрова там были сложены, и посуды немного имелось. И чары от непогоды я подновляла там каждое утро и каждый вечер, так что местечко оставалось всегда сухим и чистым.

Развела костер, протянула к огню ладони, зачерпнула силы. Все-таки вымотала меня эта долгая и беспокойная ночь, и спасение парня, и сокрытие следов силы вытянули. Ничего, восполню. Вот поначалу, пока только в силу входила да с лесом знакомилась — да, сложно было, тяжко и муторно. А сейчас…

Кот уселся рядом, в огонь уставился, а моя мысль вдруг вильнула странным образом на тревожное: а сейчас не слишком ли все для меня легко? Еще немного, и оведьмачусь окончательно и безвозвратно, врасту в этот лес так же крепко, как все здешние дубы да сосны. Того ли хочу, о том ли когда-то мечтала?

Но тут мелькнул над лесом огненный росчерк, другой, третий, и я занялась сосисками. Вот-вот явится гость дорогой, драгоценный, не кашей же тыквенной его угощать!

***

Катер плавно опустился рядом с моей хижиной. Выпрыгнул на землю Славич, осмотрелся, ладонь от посоха не отрывая. Я фыркнула:

— Все свои, чужих нет. Подсаживайся, сейчас сосиски готовы будут. Да рассказывай, кто так тебя обозлил, что мой особый чай понадобился?

Усмехнулась, заметив, как вытаращился на меня кот: в доме-то выглядела старухой древней, от жизни давным-давно уставшей, а сейчас…

Я снова протянула руки к огню. Это людям — пламя и пламя, ничего особенного, а мне, ведьме — вместе с жаром силища колдовская полыхает. Только черпай, сколь взять сумеешь.

Я распрямилась, потянулась всем телом. Как же хорошо! Спина не болит, ноги не ноют, а что до старых ран, так давно уж и следа от них не осталось. Есть и от ведьмовства польза. Жаль, не такая, как хотелось бы: себе помогу, а кому другому — тут уж как повезет. Да и работает лучше всего здесь, в моем лесу.

И снова мелькнула мгновенная яркая мысль — а хочу ли здесь оставаться? Не хватит ли с меня? Ведь когда-то не по своей воле тут застряла, а теперь что же — привыкла, смирилась, мечты свои прежние накрепко забыла?

Славич уселся не на обычное свое место между стеной и поленницей, где не поддувало и уютно пахло сосновой смолой, а под навесом, к стене спиной, к лесу взором. Бывал он у меня не раз и не два, так что домик мой знал неплохо, а я его ведьмачьи привычки изучить успела — и сейчас понимала, что ждет он гостей, которым не рад.

— Что происходит-то? — спросила сердито. — Объясни уже.

— Сидишь в своем лесу, мхом зарастаешь, словно дубы твои разлюбезные, и знать не знаешь, что в мире делается, — укоризненно ответил ведьмак. — Помнишь хоть еще, кто такой Лей Стоян?

— Удолбище, пролезшее в губернаторы, — прошипела я. От злости, кажется, даже волосы дыбом встали и заискрились. Ведь это из-за Стояна я на долгие годы оказалась привязана к своему заповедному лесу, а не была бы ведьмой, так не в лес бы переехала, а прямиком на кладбище, под плиту надгробную. Он взятки брал и липовые акты подписывал, а я оказалась однажды под завалами дома, на котором при строительстве лишние пару миллионов сэкономили. Только ведьмин дар да умение из земли силу черпать помогли сначала выжить, а после — исцелиться. Вот только родным да соседям не всем так повезло…

— Вот я и говорю, отстала ты от жизни совсем. Арестовали удолбище наше еще в прошлом месяце. И, представь, не только за взятки. О старателях в нашем астероидном поясе слыхала?

Я кивнула: кто ж не слыхал? Если бы не «золотой пояс», так и космопорта бы у нас не было, и были бы мы рядовым захудалым мирком, никому не интересным. Иногда, правда, я спрашиваю себя — а может, и к лучшему было бы так? Но «если бы» — бестолковое слово…

— Так вот, оказалось, он старателей под себя подгреб, тряс с них долю, а чтобы пикнуть не смели, развел там то ли пиратов, то ли свою частную полицию — поди пойми. Теперь там боевой космодесант Федерации порядок наводит. Натуральные, чтоб их, звездные войны.

Вон оно что… Теперь понятно мне стало, откуда на мой лес гробы на колесиках посыпались. Неясно только, кого Славич хочет чаем моим особенным напоить. И вспомнил же! Я в тот раз просто в рецептуре малость ошиблась, не учла, что дурманник на полную луну собран был. Чай-то был, если по рецепту строго, просто расслабляющий, для хороших снов, а получилось… И смех и грех! Выхлестал наш ведьмак свою кружку, да и застыл столбом на солнышке. Не троньте меня, говорит, я дерево, я фотосинтезирую. Пару часов, пожалуй, фотосинтезировал, как только и впрямь не позеленел!

Я посмотрела на темный ночной лес, над которым метались катера, заливая кроны светом прожекторов, сняла с огня сосиски, румяные, исходящие аппетитным соком, разложила честно на три порции, а уж тогда и спросила:

— И кто у нас там летает, лесу спать мешает? Неужто десантники тебе чем-то досадили так, что ты о моем чае вспомнил? Что-то не верится. А пиратам астероидным вроде как нечего здесь искать.

Славич аж лицом потемнел. А кот, что до сих пор тихо сидел и внимательно слушал, покосился на лес и вздыбился, спину дугой выгнул, зашипел.

— Что ж ты несдержанный такой, Лохматушко, — укорила я. — Не служить тебе в разведке, не вести корабли сквозь фотосферу звезд с таким-то буйным норовом.

Ведьмак посмотрел на кота внимательно и аж хрюкнул от смеха. Ну да, он-то, ежели захочет, сквозь любую личину правду углядит.

— А ты не смейся, не смейся, — проворчала я. — На вопрос отвечай лучше.

— Кому в разведке служить бы, так это тебе, ненагляда моя. — Славич откусил горячую сосиску, прижмурился от удовольствия и добавил: — Поваром.

— Отравлю, — пообещала лениво. — Будешь тут… фотосинтезировать.

— Наши это, городские, — мрачно сообщил ведьмак. — Начальник полиции прислал. Над районом твоего леса орбитальный бой зафиксирован, и кто-то вроде бы упал. Ищут. Вот только… — он покосился на кота и закончил обтекаемо: — Сама понимаешь.

— Понимаю, — кивнула. — Полиция наша с губернатором крепко повязана, и раз начальник все еще начальник, значит, Стоян их не сдает. И кто бы там ни упал, это козырь, так?

Кот фыркнул, а я пожала плечами и откусила сосиску. Остывать начала уже — заболтались мы…

***

Полицейские катера опустились возле моей хижины с первыми лучами рассвета. Как раз чаек особенный настояться успел. Не совсем такой, как ведьмаку тогда достался: я в рецептик тот неправильный щепотку болтай-травы добавила да пару капель охмурялки. Что за интерес, если гости незваные молча фотосинтезировать начнут? Нет уж, пусть листвой пошелестят да тайны свои заветные нам поведают.

Гости были злы. Ну да понятно — налетались за ночь, устали, а всех находок — пустой гроб на колесиках, канава, этой бандурой пропаханная, да расколотый дуб.

— Помочь, касатики? — спросила я, не дожидаясь, пока «именем закона» требовать начнут. — Славич говорит, ищете кого?

А сама тем временем угощение на стол выставила да чаек особенный по кружкам разлила. Ясное дело, никто болтать не поторопился, с устатку-то, да когда к столу позвали. Смели гости незваные угощение, только в путь! А там и началось… Зашелестели, только успевай вопросы задавать!

— Ты, Славич, фиксируй болтовню-то, — предложила я. — Ты у нас, как-никак, лицо официальное, можно сказать что и начальственное.

А кот зашипел возмущенно, вспрыгнул передо мной на стол и выдал снова что-то откровенно матерное.

— И что ж ты так ругаешься, Лохматушка? — спросила я. — Поучаствовать желаешь? Тогда слушай, — я поймала его взгляд, добавила силы в голос. — Был ты человеком, стал котом, в твоей воле обратно в человека перекинуться. Не спрашивай, как, просто пожелай. Силы я добавлю, но желание нужно — твое. И помни: ведьмин кот своей ведьме тридцать лет и три года отслужить должен. А человек — птица вольная, только тому служит, кому сам пожелает. Понял ли?

Ух, какой яростной волей от него полыхнуло! Ошиблась я, пожалуй: такому и фотосфера звезд нипочем будет. И подсобить-то совсем немного пришлось, будто он и сам до магии моего леса дотянулся. Хотя почему бы и нет? Служба-то, она в обе стороны работает: пока он ведьмин кот, а не пришлый десантник, может и сам моей силы зачерпнуть.

Встал он посреди моей хижины уже не котом — человеком. Высокий, чернявый да лохматый, в расстегнутой не по-уставному форме, а уж злющий — залюбуешься! И первым делом заявил:

— Мне связь нужна.

— Вот она связь, — кивнула я на свою станцию. — Другой нет, а этой — пользуйся.

И ведь воспользовался! Что-то там прикрутил, подкрутил, пошаманил, и пожалуйста — дотянулась моя маломощка аж до орбиты! Без изображения, правда, ну да главное, что звук есть.

— Здесь Черный, — передал, — запрашиваю транспорт и группу для сопровождения пленных.

Черный, ишь ты. В масть, значит. Хотя, как по мне, Лохмач тоже было бы неплохо. Что-то он еще говорил, докладывал, выслушивал, но мы с ведьмаком только переглянулись и занялись допросом. А то ведь увезут всю шайку-лейку, и ищи-свищи. Федерацию будут волновать совсем другие дела этих деятелей, чем нас здесь волнуют. Пора, давно пора навести в своем доме порядок!

Как раз все важное вызнали и уяснили, когда рядом с легкими полицейскими катерами примял траву тяжелый десантный. Сел мягко, но все равно земля вздрогнула. Силища! И я, конечно, не удержалась, выбежала встретить, будто не ведьма лесная, жизнью битая и годами умудренная, а девчонка-школьница. Даже, кажется, помолодела еще больше. Ну а чего б не помолодеть, когда столько силы вокруг разлито. И вовсе не важно, что на полянке рядом с моей хижиной моя же детская мечта с неба спустилась.

Да, это вам не гроб на колесиках, на одну тушку рассчитанный! Рядом с полицейскими «клопами» он выглядел как… да в общем, так и выглядел, чем, по сути, и был — полноценный космический корабль легкого класса. Как только в свободный пятачок вписался…

Открылся люк, на землю спрыгнул широкоплечий седой мужчина. Лицо суровое, нашивки командорские на мундире. Лохмач, то есть, тьфу, Черный, навстречу шагнул, в струнку вытянулся, рапорт отдавая. Даже застегнуться успел и лохмы свои непокорные кое-как пригладил! А меня словно и впрямь в детство перенесло. Стояла и улыбку сдержать не могла. Дождалась, пока Черного выслушает и ко мне повернется, и выпалила:

— А я вас помню! Вы командор Смерч, вы к нам в школу приходили! Как раз после открытия нашего космодрома… — сказала, и сама так ясно вспомнила! Солнечный весенний денек, митинг вместо уроков и легендарный десантник, несколько часов отвечавший на глупые, наверное, вопросы восторженной детворы. И такая вдруг накатила грусть-печаль! Тогда вся жизнь была впереди и весь мир был открыт…

А командор шагнул ко мне, взгляд перехватил и вдруг ответил:

— А я вас, милая девушка, тоже помню. Вы та ведьмочка, что полчаса меня пытала, как в космолетное училище поступить. Я ведь потом даже узнавал, поступила или нет.

Я прикусила губу и отвернулась. Узнавал… Зашумел лес, почуяв мою боль и обиду на судьбу, налетел хлесткий порыв холодного ветра, закрутился вокруг, свиваясь в смерч. Шагнул ко мне Славич, прижал к себе, сказал глухо:

— Не до училища ей было.

Но я уже совладала с собой. Вывернулась из рук ведьмака, вскинула голову:

— И нечего тут жалость разводить! Лучше, вон, арестантов этих с глаз моих долой уберите. Не выдержу ведь, прокляну в сердцах. И так сколько терпела!

— Уведи, — велел командор Черному. И снова к нам со Славичем повернулся: — А вы расскажите мне пока, что здесь у вас за дела творились.

***

Катилось по ясному небу красное солнышко, шелестели чисто вымытой листвой дубы, трещали дрова в костре, одуряюще вкусно пахли сосиски. Только мне было не радостно. Разбередила прошлое, растревожила. А тут командор еще спросил, как назло:

— И все-таки не понял я вас: ладно, была причина девушке в лесу остаться, но сейчас-то — что? До конца жизни в лесу сидеть? Не поздно ведь еще учиться.

— Вот и я так думаю, — поддакнул Славич. — Никогда не поздно жизнь поменять.

— Да вы… — я вскочила — и осеклась. Ведьма в своем месте силы точно знает, у кого что на уме. Они мне помочь хотели, оба, только не понимали, как. Потому что никто за человека не решит, как этому человеку дальше жить.

— А я вот думаю… — командор подтолкнул обратно в костер не до конца прогоревшую ветку. — Мне такая умелица, у которой закоренелые преступники все свои секреты выбалтывают, очень бы пригодилась.

Никто не решит за ведьму, хочет ли она всю свою долгую ведьминскую жизнь бродяжить-странствовать или на одном месте мхом покрываться. Потому что для всего есть свое время. Было время мне в лесу сидеть, силу его впитывать, тайны узнавать. Черной ведьмой зваться, ведьмой земли и леса. Было, да, видно, закончилось. И сама ведь о том думала уже.

Уперла я руки в бока, головой тряхнула:

— Ищи, Славич, новую ведьму лес хранить! А то, и правда, того гляди корни пущу да фотосинтезировать стану. Хватит! Правильно вы оба говорите, пришла для меня пора на другую дорогу сворачивать.

«Долгая дорога, звездная», — прошелестел ветвями дуб.

«Черное небо, неземной огонь», — продолжил костер.

«Др-рузья!» — каркнул на крыше ворон.

Да. Так все и будет.

Ждут на той дороге новые люди и новые тайны, неожиданные встречи и верные попутчики, и расставания наверняка тоже будут, и враги — куда ж без них? Хорошее и дурное. Радостное и печальное.

Надо же, я и забыла, как легко на душе, когда ты молода и легка на подъем.

— Ждите! — крикнула, расхохотавшись, куда-то в небо. — Ждите, звезды! Я все-таки до вас доберусь!

— Она доберется, — пробормотал Славич. — Мало никому не покажется.

А командор встал и протянул мне руку.