Мистика степи 3

Говорят, мистика ушла вместе с веком суеверий.

С электричеством, с асфальтом, с пластиковыми трубами, с больницами и комиссиями.

Говорят, что мы стали умнее. Рациональнее. Защищённее.

Но так ли это?

Меняются декорации — сакли сменяются многоэтажками, керосиновые лампы уступают место светодиодам, старые кладбища застраиваются постоялыми дворами, а на месте пыльных дорог прокладывают рельсы.

Меняются названия должностей, формы отчётов и формулировки в рапортах.

Только человек остаётся тем же.

Его страх.

Его вина.

Его любовь светлая и разрушительная.

Его тоска по тем, кого уже не вернуть.

Мы научились объяснять многое. Но не всё.

И даже когда объясняем — остаётся осадок. Шёпот. Непонятная тяжесть в груди. Чувство, будто кто-то невидимый стоит за спиной и смотрит.

Граница между мирами проходит не во времени.

Она проходит внутри нас.

Иногда она проявляется в случайном скрипе половиц.

Иногда в детском плаче, который слышится сквозь годы.

Иногда в снах, где приходят те, кого мы не успели простить.

Призраки не умирают.

Они меняют форму.

Они больше не всегда носят белые рубахи и не обязательно стучат цепями.

Иногда они живут в старом доме, в памяти семьи.

Иногда в невыговорённом слове.

Иногда в решении, которое человек принял однажды и не смог с ним дальше жить.

Эти истории не про тьму ради тьмы.

И не про страх ради страха.

Они про цену любви.

Про тяжесть вины.

Про землю, которая помнит шаги тех, кто по ней ходил.

Про степной ветер, разносящий шёпот прошлого.

Мы лишь хранители этих голосов.

Мы моем полы в домах, где когда-то ликовали и плакали чужие судьбы.

Мы живём на земле, под которой лежат кости и забытые обещания.

Мы смеёмся под абрикосами и пьём горячий чай в июльскую жару, не замечая, как рядом, в той же самой тени, дышит чья-то невысказанная боль.

Этот сборник не доказательство существования потустороннего.

Он напоминание.

О том, что мистика не исчезла.

Она просто стала тоньше.

Тише.

Ближе.

Прислушайтесь.

Возможно, и ваша бабушка знала такие истории.

Возможно, и вы сами когда-нибудь слышали что-то, чему не нашли объяснения.

А может быть, самая страшная тайна — это не то, что приходит извне.

А то, что мы носим в себе.

Вспоминается мне моя детская Элиста, дома-мазанки, утопающие в солнце и степном ветре. А самым волшебным временем была неделя между Новым годом и Рождеством. Тогда праздновали не для галочки, а всем миром, и слово «вместе» имело вкус домашних лепешек и звон детского смеха.

Бесчисленные родственники, друзья, хождение по гостям до самого утра. У моей мамы день рождения был в самый Сочельник, и даже в лихие 90-е в эти сутки дверь нашей квартиры не закрывалась. Постоянные потоки детей русских, калмыков, без разбора, несли в дар кутю, а взамен получали горсти конфет и заветные хрустящие купюры.

Взрослые, ряженые и не очень, ходили из дома в дом. Столы ломились у всех, а горячительные запасы собирались за три месяца до этого.

А потом подросли и мы.

В шестнадцать, по меркам стариков, мы уже считались взрослыми для гаданий. И вот мы, такие взрослые, собрались у подруги в большом доме. Когда её родители ушли отдыхать, мы, шестеро отчаянных, остались на ночёвку за три дня до Рождества. С трепетом в сердце и тайной надеждой прикоснуться к чуду.

Главными «жрицами» стали Наташины двоюродные сестры, те, что на десять лет старше и уже прошли этот путь. С важным видом они нарисовали на ватмане магический круг с алфавитом, вручили нам фарфоровое блюдце с тонкой восковой свечой и, дав строгий наказ, удалились, оставив нас наедине с незримым миром.

Мы, вечно хохочущие и непоседливые, поначалу ничего не могли добиться. Кто-нибудь обязательно фыркал и блюдце лежало мёртвым грузом, безжалостно разоблачая нашу детскую неумелость.

Но потом, в какой-то миг, оно дрогнуло.

Сначала еле слышно, а потом увереннее, будто невидимая рука легла поверх наших пальцев.

Сначала нас обуял страх, леденящий душу, но тут же ему на смену пришло жгучее, до мурашек, любопытство. Оно и правда двигалось само.

Хотите верьте, хотите нет. Но сейчас, в свои пятьдесят, я с холодком в спине понимаю: всё, что оно нам тогда наговорило, было чистой правдой. Нашей юной, глупой правдой, которая неумолимо исполнилась спустя годы.

Мы, опьянённые властью, вызывали всех подряд. Кстати, Пушкин с Есениным отделали нас таким жёстким матом, что мы опешили. Сейчас-то я думаю: им просто надоело. Видно, кому ни лень, особенно в сочельник, их так и дёргают. Здесь любой бы матерился.

Другие духи вели себя иначе: кто-то умолял отпустить, словно мы нечаянно выдернули его из покоя, кто-то, казалось, с удовольствием задерживался для неспешной беседы, но ненадолго.

И вот, в этом угаре, кому-то пришла в голову «гениальная» идея — вызвать чёрта.

Не знаю, чья это была мысль, но она повисла в воздухе, сладкая и запретная. Тогда мы, с одной стороны, уже верили своим глазам, а с другой, нам всё ещё казалось, что это просто игра.

В общем, вызвали.

И вот тут игра кончилась.

Свеча, ровно горевшая до этого, вдруг затрещала, задымилась чёрным дымом и погасла, словно её захлебнула сама тьма.

А за окном, в кромешной тишине, раздался протяжный, нечеловеческий вой, от которого кровь стыла в жилах.

Как мы летели кубарем к выключателю, путаясь в ногах и давя друг друга, — не помнит, наверное, никто. Потом крестились, кто как умел. Нас в ту пору молиться не учили.

А потом сидели, прижавшись друг к другу, и до самого утра, вглядываясь в окно, дожидались, когда же можно будет бежать из дома.

После этого ни один из нас больше не прикасался к блюдцу.

Спустя много лет, встретив давно не виденную подругу, я услышала от неё историю, которая произошла у неё дома.

Заболела её старшая сестра. И, как водится у нас в Элисте, в ход пошли все средства — от врачей до знахарок. Поехала моя подруга в Ростовскую область к одной такой знахарке, прихватив фотографию сестры.

Взяла та фотографию, провела рукой по глянцевой поверхности и говорит:

— Смотри.

В углу снимка, будто проявившись из тени, возникло лицо девушки.

Подруга с ужасом узнала её: эта девица приходила на свадьбу к её сестре в их родительский дом, сидела за одним столом, улыбалась и поднимала бокал.

— Не просто сестра твоя заболела. Сделала ей эта девка. И принесла с собой порчу, — безжалостно продолжала знахарка. — Но порча была наговорена на имя и год рождения сестры. Ещё две Оли этого года пострадали, которые были на свадьбе.

И ведь правда, — рассказывала подруга, и голос её дрожал. — Одна Оля попала в реанимацию, её еле вытащили. А другую, нашу соседку, насмерть сбила машина.

Мы сидели и молчали, и тишина между нами была густой и тяжёлой.

И я подумала о том, как тонка и ненадёжна грань между детской игрой и взрослым, осознанным злом. Мы в шестнадцать, сами того не ведая, постучались в ту же дверь, что и та девушка со свадьбы.

Только нам было любопытно наше будущее. Мы не желали никому зла и отделались лишь испугом от потухшей свечи и леденящего душу воя.

А она…

Она принесла этот ужас с собой в кармане, вложила в него имя, дату рождения и всю лютую ненависть своего сердца.

И ужас этот, выпущенный на волю, уже тихо просачивался в жизни ни в чём не повинных людей, ставших всего лишь мишенью в чужой игре.

И я подумала о том, какую лютую, молчаливую ненависть может годами вынашивать в душе человек. Не вспышку гнева, не сиюминутную злобу, а тупой, холодный червь, который точит изнутри, пока не останется одна лишь скорлупа, наполненная ядом.

Эта девица сидела за свадебным столом, улыбалась, поднимала бокал, а в это время её разум, словно бухгалтер, ведущий чёрную книгу, высчитывал:

«Вот они, счастливые, а я?..

Вот она, невеста, вся в сиянии, а мне достались лишь её огрызки внимания.

Вот этот смех, а обо мне забыли».

И она не просто завидовала. Она собирала эти обиды, как стервятник копит кости, чтобы потом, в тиши своего уродливого мира, свить из них гнездо для чёрного обряда.

Она не хотела просто навредить, она хотела присвоить, уничтожить, стереть чужое счастье, потому что своего у неё не было.

Самое страшное, что она не была чудовищем. Она была обычной женщиной, у которой этого главного в жизни не случилось. И эта недостача превратилась в чёрную дыру внутри. А чёрные дыры, они ведь всё втягивают и чужой свет, и чужую радость. Не со зла, а по природе своей. Только от этого никому не легче.