Мое не мое тело. Пленница

Миранда уже не кричала. Из соседнего помещения доносились лишь голоса солдат, характерные скрипы и сдавленные стоны время от времени. Будто сквозь сжатые зубы.

Я обхватила колени заледеневшими руками, которые уже не чувствовала, и сжалась еще сильнее. Мне так казалось. На деле ничего не изменилось — я одеревенела. Остальные тоже. Мы сидели на полу камеры, вдоль стен. Молчали, не смотрели друг на друга. Только в углу бесконечно рыдала девчонка с тугой черной косой. Не помню ее имени. Кажется, Брижит. Впрочем, какая разница. Лучше не знать имен, потому что имена сближали. Мы не должны сближаться — так становится только больнее. Каждый сам за себя.

Они приходили, когда вздумается. Когда приспичит. Обычно, кто-то из младших офицеров и двое рядовых в синих кителях. Когда со скрипом открывалась решетчатая дверь нашей камеры, все внутри обрывалось. Умирало снова и снова. Съеживалось, как тельце потревоженной улитки. Но не было раковины, в которую можно было бы спрятаться. Офицер шарил взглядом по нашим опущенным головам, принюхивался, поводя носом, как собака, и просто показывал пальцем. Одним из шести. Тот, кого уводили солдаты, больше не возвращался.

Я постоянно думала о том, что с ними было потом.  Хотелось верить, что они оставались живы. Знала, что не стоит думать, потому что эти мысли уничтожали, ослабляли. Но я вновь и вновь с каким-то больным мазохизмом гоняла их в голове, будто от них что-то зависело. На деле — не зависело ничего. Я просто обреченно ждала, когда выберут меня. А меня выберут рано или поздно. Нас осталось двенадцать. А вчера было четырнадцать. Неделю назад — девятнадцать.

Нас перехватили по дороге в Ортенд. Случайно, или кто-то сдал. Уже не важно. Мужчин и пожилых женщин перестреляли. Оставили только молодых, для развлечения. И то ненадолго. Кормить нас месяцами никто не намеревался. Все голодали. Даже виссараты. Так говорили. Впрочем, никто не верил. Особенно, чуя запахи еды, которые частенько доносились из коридора. Мы захлебывались слюной, желудки сворачивались в узел.

Когда скрипнула дверь камеры, я вздрогнула, едва не ударилась затылком о стену. Они вошли. Снова трое. Офицерские сапоги было видно сразу: из черной кожи, с множеством ремней и глянцевых пряжек.

— Все встали и построились в коридоре.

Они говорили с едва заметным жестким акцентом, и это казалось еще отвратительнее. Будто присвоили и наш язык, будто издевались. Никто не шелохнулся. Мы лишь завозились и опасливо переглядывались, застывая от ужаса. Несколько часов назад они забрали Миранду. Неужели, опять?

Двух первых девушек выволокли за волосы. Тех, которые сидели ближе всех. Остальные не стали дожидаться и вышли гуськом, опустив головы. Как тупые овцы. И я шла, как овца, но выбора просто не было. Нас расставили вдоль решеток шеренгой. Велели выпрямиться. Едва ли может быть что-то хуже того, что они делают обычно, но сейчас было еще страшнее. В жизни не было так страшно. Даже тогда, когда я бежала в овраг, надеясь спрятаться, а ноги мгновенно обвило пущенное виссаратом прицельное лассо. Короткий миг падения казался самым невыносимым. Жаль, я не ударилась лицом — была бы уродливой.

Я смотрела на свои башмаки. Новые они были красивые. Из рыжей тисненой кожи, с камнями на ремешках. Теперь камни вывалились, я видела заляпанные грязью истертые носы, а в подошве правого давно была дыра. Я любила красивую хорошую обувь. Там, в прошлой жизни. До войны.

Повисла удушающая гнетущая тишина. Я чувствовала, как солдаты напряглись. Ожидание повисло в воздухе, тягучее, как застарелая вода. А потом шаги. Неторопливые, размеренные. Тяжелые. Я стояла в хвосте шеренги. Не выдержала, подняла голову. Офицер-виссарат в коротком сером кителе, шитом серебром, длиннополом черном плаще и высоких сапогах с металлическими вставками. В руках он покручивал короткую трость с серебристым навершием в виде сжатого шестипалого кулака.

Карнех. Кажется, так их титулуют.

Он шагнул к крайней девушке и бесцеремонно крутил за подбородок ее голову. Та стояла, как кукла. Или как труп. Виссарат поводил острым носом с горбинкой, втягивая воздух у ее лица. Запах. Они всегда ищут запах. Наслаждаются им. Страха, или черт знает чего еще — мы не знали в точности. Потом карнех перешел к следующей. Он выбирал… Методично, размеренно, как вещь в лавке. Как кусок мяса на рынке.

Чем ближе он продвигался ко мне, тем сильнее колотилось сердце. Казалось, грудная клетка содрогается от этих бешеных ударов, гудит, как колокол. Я надеялась, что он остановится на ком-то из моих подруг по несчастью, но виссарат, похоже, решил «посмотреть всех».   Когда я почувствовала его пальцы, все шесть, на своем подбородке — задеревенела, сжалась. Он надавливал, но я упорно гнула голову вниз. Безумно. Я ничего не слышала и не видела, лишь ощущала, как пахнут дымом его мягкие серые перчатки. Старики говорят, они делают их из человеческой кожи. Он сминал мое лицо. На мгновение показалось, что треснет челюсть. Больно. Завтра будут синяки. Впрочем, разве это имеет какое-то значение? Будет ли для меня это завтра?

Я подняла голову и встретилась с обдающими холодом глазами. Никогда не видела таких пугающих глаз. Светлые, почти белые. Лишь серый контур радужки и три зрачка перевернутым треугольником. На контрасте с черными ресницами эти бесцветные глаза казались еще необычнее. Я умирала от страха, но не могла оторвать взгляд. Он будто пристыл, как язык на морозе к промерзшему металлу. Виссарат склонился ко мне, навис с высоты своего роста, как скала, заслонившая солнце, привычно повел носом, шумно втягивая воздух. Несколько мгновений стоял, замерев. Выдохнул, но снова втянул, будто одного вдоха оказалось не достаточно. Он словно пробовал что-то непонятное мне на вкус, смаковал.

Карнех разжал тонкие, будто изломанные губы:

— Улыбнись.

Голос был еще холоднее, чем его глаза. Резал, как острие ножа. Я даже не сразу поняла, чего он хочет. Просто глупо смотрела. Глупо и до самоубийства открыто.

— Покажи зубы.

Он не стал дожидаться. Запустил пальцы мне под губу, оттягивая. Просто хмыкнул и брезгливо скривился, будто нашел изъян. Но у меня хорошие зубы. Наконец, карнех отстранился и переключился на следующую девушку, рядом. Я с облегчением выдохнула, без всякой жалости надеясь, что та заинтересует виссарата гораздо больше. К счастью, у него был выбор. Один шанс из двенадцати — не так уж и плохо. Но и не невозможно. Рядом со мной он задержался дольше всего. Мы все были грязные и выглядели отвратно. Но это, видно, никого не смущало. Виссараты не отличались брезгливостью — это мы уже успели понять.

Карнех осмотрел последнюю девушку и зашагал вдоль шеренги, покручивая в пальцах трость. Ушел в другой конец и остановился. Задержался, видно, вновь рассматривая. Сомневался. Я стояла с низко опущенной головой, видела лишь его начищенные сапоги и край плаща. Носы блеснули, ловя отсветы тусклых ламп, и направились в мою сторону. Я с ужасом почувствовала, как набалдашник в виде кулака уперся мне в грудь.

— Эта.

Солдаты подхватили меня под руки с двух сторон и потащили вслед за карнехом. Я успела увидеть, как девушек загоняют обратно в камеру, и не понимала: радоваться мне или нет. Солдаты солдатами, но неужели высокопоставленные офицеры не гнушаются пленницами? Грязными, запуганными.

Адъютант отпер перед карнехом обшарпанную дверь, меня втолкнули следом, и дверь закрылась за спиной с хлопком выстрела. Я боялась оглядеться, боялась даже дышать. Сгорбилась, сжалась, смотрела на свои башмаки.

— Подними голову.

У виссарата был низкий глубокий голос с легкой хрипотцой. Сильный, обволакивающий. И жесткий выговор, от которого морозило. При других обстоятельствах я бы назвала этот голос приятным. Но не теперь. Сейчас сама эта мысль казалась невозможной и преступной. Я не должна так думать. Карнех с отвратительным скрежетом придвинул стул на плитках искусственного камня и сел, постукивая набалдашником трости по окованному носку своего сапога. Раздавался мерный металлический звук, а мне казалось, будто на жестяной подоконник с большой высоты срывается вода. Капля за каплей. Так было всегда за моим окном, когда заканчивался дождь. В ночной тишине этот звук особенно раздражал.

Я не стала упираться — нужно делать то, что он просит. По крайней мере, пока это разумно. Не знаю, чего он потребует после. Я подняла голову, но смотрела по-прежнему вниз. Не хотела видеть его лицо, его глаза. Когда он смотрел на меня совсем близко там, у камеры, я чувствовала оцепенение, но не могла отвести взгляд. Как заколдованная. Три зрачка почти сливались в перевернутый треугольник. На меня смотрел хищник. И в голове пойманной бабочкой билась лишь одна мысль: я ничто против него.

— Смотри на меня.

Я вздохнула, сглатывая вязкую слюну, во рту пересохло. Не сразу, но я все же подняла глаза, но смотрела все равно будто сквозь него. Словно в объективе камеры наводила фокус на дальний предмет. Видела лишь мутное пятно, очертания. Но я буквально кожей чувствовала его присутствие. Его силу.

— Распусти волосы.

Он отдавал команды, словно имел на это полное право. И все во мне подчинялось. Я будто не допускала мысли о том, чтобы воспротивиться. Я подняла дрожащие руки, перекинула через плечо толстую золотистую косу и с трудом стащила старую запутавшуюся резинку, отрезанную когда-то от капронового чулка. Руки не слушались. Негнущиеся пальцы ощущались протезами. Хотелось плакать. Отчего-то казалось, что он может отрезать волосы — мое единственное украшение. Что хочет отрезать. Бабушка часто повторяла, что в них моя красота. Они напоминали благородное потемневшее золото. Но разве важна красота сейчас? Здесь? Когда пришли они?

Наконец, я расплела, волосы повисли до пояса куском пакли. Они пахли грязью — я это чувствовала. Я вся пахла грязью, потом, тюрьмой. Я пахла войной, дымом, страхом, как и все теперь.

— Хорошо, — карнех откинулся на спинку стула, прижал к губам кулак и будто раздумывал. Его зрачки сузились, превратившись в крошечные точки. — Раздевайся.

Внутри все затряслось. Нет, он ничем не отличался от остальных. Что он сделает? Отымеет, как пожелает, а потом отдаст солдатам? Или милосердно пристрелит после всего, если я останусь жива? Если… У меня в ушах до сих пор стояли крики девочек. Они не затихали. Но именно сейчас я остро понимала, как хочу жить. Это заложено в нас природой. Как в любого зверя. Инстинкт самосохранения. И чтобы он отказал — надо лишиться самосознания.

— Раздевайся, женщина.

Я вновь вздрогнула и подняла руки, нащупывая на груди мелкие пуговки простого ситцевого платья. Голубого, как небо. Когда-то голубого. Теперь оно вылиняло, испачкалось. Теперь оно было просто тряпкой, прикрывающей тело. Просто тряпкой. Поясок забрали солдаты. У всех забрали, опасаясь, что удушимся. Пояса, ленты, шнурки. Идиотам было невдомек, что при желании можно порвать на полосы подол. Я медленно расстегивала пуговицы, одну за одной, и умирала от ужаса, чувствуя, как по мне буквально скребет тяжелый осязаемый взгляд. Будто без стеснения касались рукой. Нет, дело даже не в женской стыдливости. Я стыдилась не только наготы, а еще и того, что он увидит грязную оборванную сорочку. Мужчины не должны видеть подобное. Никогда. Это унижение для женщины. И я буквально умирала от стыда еще и за то, что сейчас меня это волновало. Какая ирония: бабушка когда-то была потрясающей красавицей с толпой поклонников. Она с детства внушала мне, что белье у уважающей себя женщины должно быть идеальным. Если не новым и дорогим, то безукоризненно чистым. Всегда. Что бы ни случилось, и сколько бы этой женщине не было лет. Она до самой смерти корпела над швейной машинкой, шила бюстгальтеры из атласа и панталоны себе и своим подругам. Да весь город к ней в очередь выстраивался.

Я, наконец, расстегнула пуговицы, сняла с петель крючки на поясе. И замерла под пристальным взглядом виссарата. Что он сделает, если я не подчинюсь? Ударит? Я отвернулась, смотрела в угол, лишь бы не видеть карнеха. Потянула за рукав, и платье поползло с плеч. Наконец, оно рухнуло к ногам, выставляя напоказ безобразную сорочку и синяки на плечах.

— Дальше.

Внутри все холодело. Я занесла руку к лямке, но замерла. Не могу. Я покачала головой, не в ответ виссарату, самой себе. Не могу. Не могу.

— Дальше.

Он начинал злиться. Я теребила лямку, но не находила сил стащить ее. Карнех поднялся молниеносно. В пару широких шагов уже стоял передо мной и дернул без лишних разговоров. Ветхая ткань треснула под его руками. Он мгновение смотрел на меня, вгоняя в оцепенение, и так же резко стянул ситцевые панталоны. Я попыталась прикрыться руками, но он одернул их, заставляя опустить вдоль тела.

Его пальцы коснулись голой кожи. Я чувствовала, как она покрывается мурашками. Я зажмурилась, слушала свое сбивчивое дыхание. Я старалась не думать о его руках. Шесть пальцев… эти руки казались сильнее, цепче, проворнее. Он по-хозяйски тронул грудь, рука скользнула на талию, спустилась на бедро. Я чувствовала его лицо совсем близко, слышала, как он вдыхает у самого уха. Шумно, размеренно. Снова и снова. Казалось, это доставляло виссарату удовольствие. Шершавая щека время от времени касалась моей щеки. Еще никогда я не ощущала себя настолько беззащитной. От этой опасной хищной близости внутри все сотрясалось, окрашивая страх чем-то непонятным, незнакомым, но я будто приросла к полу. Понимала, что не смогу даже сделать шаг, чтобы убежать.

Карнех, наконец, отошел на шаг, но казалось, что этот шаг стоил ему большого усилия. Я осмелилась открыть глаза. Он просто смотрел. Я тоже смотрела в его тонкое хищное лицо, пытаясь понять мысли и настроения. Что дальше?

Его зрачки расширились:

— Сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Ты девственница?

Я покачала головой, а внутри все замерло. Видимо, это было важно.

Карнех изменился в лице, резко развернулся, открыл дверь:

— Пруст!

На крик тут же вбежал адъютант, вытянулся:

— Я, ваше превосходительство.

Карнех кивнул в мою сторону:

— К Зорон-Ату ее.

Кажется, мой ответ не понравился.

Едва я успела подхватить с пола свое тряпье и хоть немного прикрыться, двое рядовых уже толкали меня в спину по длинному обшарпанному коридору. Думаю, это старый завод. Когда нас заводили, я заметила на улице огромные ангары с лесом труб. Виссараты продвигались вглубь страны, оставляя после себя опустошенные города и селения. Временно занимали строения, которые оказывались им удобны, устраивая бесконечные казармы и тюрьмы.

Я не сразузаметила, что оштукатуренные пыльные стены сменились серебристой гармошкой рукава с жесткими металлическими ребрами, будто мы шагали внутри огромного аккордеона. Меня почти трясло — кажется, переход в один из их проклятых кораблей, похожих на гигантских плоскобрюхих черных мокриц. Я лишь сильнее прижала к себе тряпье, будто оно могло меня спасти. Если в тюрьме, на земле, все еще теплилась надежда на побег, несбыточная, но крошечная и живая, то теперь, казалось, этот проклятый рукав отбирал все. Хотелось заплакать, но глаза были сухими. Их просто щипало, будто в лицо дул сильный ветер, сушивший роговицу.

Рукав неожиданно закончился, и каблуки вновь застучали по искусственному камню заводского коридора. Мы вышли на лестницу, спустились на несколько пролетов. Я мучительно вглядывалась в маленькие пыльные окна, но не смогла ничего различить. Даже понять, на каком мы сейчас этаже. Ясно было только одно: мы спускались. Может, в подвал, в очередную тюрьму? А может, сразу на казнь? Карнеху не понравился ответ. Я ясно видела, как сузились значки, как поджались губы. Он выбрал меня, но забраковал. И самое ужасное — я все еще не понимала, хорошо это или плохо.

Мы остановились у расхлябанной двери с облупившейся голубой краской и надписью «Приемная». Один из солдат открыл, втолкнул меня внутрь:

— Женщина от его превосходительства.

Я не сразу увидела, кому это было адресовано. Я стояла посреди заброшенной приемной одна — солдаты сразу вышли. Но, судя по шагам, остались у двери. В приемной была еще одна дверь, которая прежде, вероятно, вела в комфортный кабинет руководителя. Куда она вела теперь…

— Заходи.

Мужской голос. Я не шелохнулась, лишь сильнее вцепилась в свои вещи, понимая, что нужно срочно одеться, но не могла пошевелиться. Я положила, наконец, платье на покосившийся стул, занесла руки, чтобы надеть сорочку, но ее резко сдернули. Я почувствовала теплую руку повыше локтя:

— Пойдем, это тебе не нужно.

Передо мной стоял высокий совершенно лысый толстяк в сером кителе, едва не трещавшем на огромном брюхе. Блестящие пуговицы с трудом выдерживали натяжение ткани. Вероятно, это и был Зорон-Ат. Я дернулась, но он сжал пальцы и потянул в сторону двери. Я лишь смотрела на его руку. Никогда не смогу привыкнуть, что у виссаратов по шесть пальцев. Хотя, если не знать, эту особенность даже не сразу уловишь. Но я знала. Все знали. И дело было даже не в этом: шесть пальцев — значит враг. Захватчик. Это было верным знаком.

— Пойдем.

Он потащил меня в дверь, но я упиралась. С таким остервенелым упрямством, что он даже ослабил хватку. Уставился на меня, а я сжалась, прикрываясь руками и волосами.

Зорон-Ат вздохнул, поджимая губы, нервно потер брови:

— Ну? И чего ты добиваешься?

Я подняла голову:

— Отпустите меня. Пожалуйста.

Это было глупо. До идиотизма. Но я должна была хотя бы попытаться. История знает примеры, когда за отчаянную глупость миловали. Но, это, кажется, не мой случай. У Зорон-Ата были темные глаза. Зеленоватые, как болото. Три зрачка становились почти неразличимы, и глаза казались даже человеческими. Просто толстяк с надутыми щеками и тремя подбородками. Но это был не просто толстяк.

Он снова вздохнул:

— Знаешь, мне все равно… — у него тоже был жесткий выговор, но в сравнении с обликом казался совершенно неуместным. Будто толстяк шевелил мясистыми губами, а говорил кто-то другой. — У меня приказ, и я никак не могу его нарушить. Ты понимаешь меня?

Я молчала. Смотрела в пол.

— И будет гораздо лучше, если мы поможем друг другу.

Я вскинула голову:

— Поможем?

Виссарат повел носом, что-то улавливая возле моего виска, шумно вздохнул, закатывая глаза:

— М… Какая мощная волна… Даже жаль сразу использовать.

Я затряслась. Нет, Зорон-Ат не выглядел настолько хищным и угрожающим, как их карнех, но меня колотило от бесконтрольного страха. Что они улавливают? Я подняла голову:

— Куда использовать?

Зорон-Ат вновь схватил меня за руку, вталкивая в дверь:

— Я не уполномочен разглашать таким, как ты.

Мы стояли посреди кабинета. Обычный кабинет, брошенный каким-то начальником. Лакированные столы буквой «Т», несколько вытертых стульев. Обрывки карты на стене, на шкафу — мертвые растения. У стены, прямо передо мной — узкий черный ящик, опоясанный тонкими полосками серебристого металла. Приборная панель, на которой горели кнопки и всплывали символы. Ящик походил на приставленный к стене гроб.

Зорон-Ат отогнул скрепы, откинул крышку, демонстрируя совершенно черное нутро ящика. Мне даже показалось, что в нем нет дна — только бесконечная черная бездна.

— Входи.

Я смотрела в черноту, потом перевела взгляд на виссарата, попятилась, инстинктивно качая головой.

— Входи.

Я вновь покачала головой. Резко развернулась, порываясь выбежать прочь, и плевать, что у двери солдаты. Но Зорон-Ат успел ухватить меня за запястье своей цепкой шестерней. Он буквально втолкнул меня в ящик и с грохотом захлопнул крышку.

Я оказалась в кромешной тьме.

Ни звуков, ни запахов, ни проблеска света. Я будто очутилась вне времени и пространства. Сначала показалось, что я не могу вздохнуть. Накатила сиюминутная бесконтрольная паника. Я хватала ртом воздух, но он будто застревал в горле, не достигая легких. Я словно тонула без воды.

Наконец, я сглотнула, чувствуя, как втянутый воздух захолодил трахею. Я не задохнусь — это уже радовало.

Никогда прежде я не ощущала такой темноты. Кромешной. Даже самая черная ночь не бывала такой непроглядной. Эта тьма была словно осязаемой. Представлялась самым лучшим бархатом. Казалось, если протянуть руку и потрогать мрак, он отзовется мягким ровным ворсом. Я терялась в пространстве, несмотря на то, что чувствовала спиной опору. Я попыталась поднять руки, но с ужасом поняла, что ящик, вероятно, был настолько узок, что это не удавалось. Я дергалась, кисти ударялись костяшками о крышку, но не было никакой возможности изменить положение.

Крышка гроба… Крышка гроба… Я почти видела и слышала, как сверху сыплются картечью комья взрытой земли.

Стало страшно настолько, что я открыла рот в отчаянном крике, но из горла не вырвалось ни звука. Меня парализовало от ужаса. Казалось, сердце вот-вот остановится. Я буквально ждала этого, но как же в эту самую секунду я хотела жить! Так, как не хотела никогда. Жить. Во что бы то ни стало. На любых условиях. В любом качестве.

Жить.

Свет вспыхнул так неожиданно, что я ударилась затылком, на мгновение ослепла и зажмурилась, чувствуя проступившие слезы.

Наконец, я открыла глаза, увидела перед собой экран, мягко горящий в темноте. Обведенный светом квадрат, в котором с неимоверной скоростью проносились незнакомые мне символы. Белые на черном. Порой мелькание было настолько быстрым, что начинало резать глаза и подташнивать.

Оставалось только глубоко дышать. Я закрыла было глаза, но вновь открыла. Чтобы видеть этот проклятый экран. Он был для меня ориентиром в этой черной пустоте. Маяком. Наконец, движение символов замедлилось, тошнота отступала. Я вглядывалась в монитор, но это было совершенно бесполезно — я не знала, что это за символы. Я даже не знала, буквы ли это. Вероятно. Потому что, если прищуриться, все это походило на страницы книг.

Я оторвала взгляд от монитора и с ужасом заметила, что все мое тело было разлиновано световыми квадратами, как школьная тетрадка. Казалось сотканным из белой сетки, которая начинала жечь. Сначала не сильно, будто припекало ласковое солнце на пляже. В перекрестиях линий загорались крошечные красные точки, и жжение усиливалось. Теперь мне казалось, что из каждой красной точки в мое тело впивались тонкие длинные иглы, которые пронзали насквозь. Раскаленные. Было терпимо, но я до одури боялась, что жар усилится, и я попросту заживо сварюсь. В голову лезло все самое страшное.

Вдруг все погасло. Резко, одномоментно. Вздох застрял в горле. Я снова оказалась в кромешной темноте. Ни звуков, ни запахов. Не знаю, сколько времени прошло. Будто целая вечность. Но открывать этот проклятый ящик, казалось, никто не намеревался. Это было единственным, о чем я сейчас мечтала. Хотела увидеть толстого Зорон-Ата, обшарпанный кабинет. Сейчас мне было плевать на то, что будет после, если я выйду из этого гроба. Я хотела сначала выйти. И чем больше времени проходило, тем несбыточнее казалась моя мечта.

Ящик тряхнуло, и я, наконец, увидела полосу света, которая ослепила. Я зажмурилась, проморгалась. Зорон-Ат откинул крышку, посмотрел на меня:

— Можешь выйти и одеться, — он кивнул на стул у стола, на котором валялась грязным комом моя одежда — он принес ее из приемной.

Я лишь кивнула, прикрылась руками и кинулась к своим вещам. Застегнув пуговки на платье до самого горла, я почувствовала себя значительно лучше. Чуть менее беззащитной. Но это была лишь видимость — нельзя укрыться от грозы единственной соломинкой.

Виссарат посмотрел на меня:

— Сядь здесь, на стул. Надеюсь, ты помнишь, что за дверью охрана? Не станешь делать глупости?

Я кивнула, стараясь ничем его не раздражать. Сейчас это было глупо, тем более у меня не было никакого внятного плана. Поэтому я сочла самым разумным изображать смирение и повиновение, делать так, как он просит. Тот факт, что удалось выйти из этого черного ящика живой и невредимой, окрылил меня. Сейчас казалось, что еще не все потеряно. Я даже воспряла духом. Нужно быть внимательной, осторожной — и обязательно появится возможность сбежать.

Старый завод… В таких строениях всегда была масса ходов, лестниц, дверей и окон. А под потолком неизменно пролегали трубы и шахты вентиляции. Наши отступали на восток — я знала, куда бежать. Нужно было лишь пробраться за территорию.

Зорон-Ат уселся за стол, придвинулся на скрипучем стуле. Достал из нагрудного кармана с блестящей круглой эмблемой какую-то черную плоскую палочку, не длиннее трех дюймов, положил ее на стол перед собой и провел пальцем. В воздухе развернулся безрамочный экран, в котором поплыли символы, очень похожие на те, которые я видела в ящике. Виссарат какое-то время смотрел, тыкал пальцем, проматывал, кивал, вытянув губы. Казалось, ему нравилось то, что он увидел. Наконец, все свернул, и я услышала голос карнеха:

— Слушаю, Зорон-Ат.

Толстяк почтительно склонил голову, хоть и не видел собеседника. От этого мне стало совсем не по себе, и зародившаяся только что уверенность лопнула, как мыльный пузырь, едва я вспомнила глаза карнеха. Вернулся страх.

— Мой карнех, я закончил анализ. Заключаю, что это лучший экземпляр из всех, что были. Самое большое совпадение в процентном соотношении. Есть вероятность, что она выживет.

— Прекрасно.

Я сглотнула, понимая, что за этими словами не кроется ничего хорошего. Вероятность выжить? После чего?

Зорон-Ат вытер блестящую лысину ладонью:

— За одним исключением, мой карнех… — казалось, ему не приятно было это говорить.

— Не тяни.

— Она девственница. Вы уже знаете, что это снизит вероятность и увеличит сопротивление.

Я сжалась, стараясь стать меньше. Я солгала карнеху и, кажется, теперь это добавит проблем. Но что они собирались со мной делать?

Карнех молчал. Зорон-Ат какое-то время почтительно слушал тишину, но рискнул заговорить:

— Я могу все устранить прямо сейчас, но не решусь без вашего одобрения.

Я похолодела. Даже инстинктивно сжала колени. Устранить? Этот ужасный толстяк? У меня не было никаких иллюзий — я видела слишком много.

— Не торопись. Я хочу еще раз посмотреть на нее. Тем более, если ты обещаешь такие вероятности. Я бы не хотел ошибиться. — Карнех какое-то время помолчал, потом добавил: — А больше ты ничего не заметил?

Толстяк посмотрел на меня и даже улыбнулся. А меня передернуло и бросило в пот.

— Наир… Лакомый кусок. Давно так не сшибало. Даже я ясно уловил.

— Сколько?

Зорон-Ат вновь развернул свой дисплей, потыкал пальцем:

— Пик был на пятьдесят семь.

— Надо же… — карнех казался приятно удивленным. — Они давно почти все растеряли.

Зорон-Ат кивнул невидимому собеседнику:

— Увы…

— Я тебя понял. Ничего не делай без моего приказа и приведи ее в порядок. Дайте поесть — она слишком худая. Этери это не понравится.

— Будет исполнено, мой карнех.

Толстяк отключился, засунул черную палочку обратно в нагрудный карман. А я сидела, сгорбившись, сцепив ледяные пальцы. Что это за Этери? Кто это такой? Если сам их карнех озабочен тем, что ему что-то не понравится?

Зорон-Ат поднялся из-за стола:

— Сейчас пойдешь в душевую. Отмойся хорошенько, ты выглядишь, как дикарка. Свое тряпье выкинешь — мы подыщем что-нибудь другое. Все поняла?

Я кивнула.

— Надеюсь, ты не наделаешь глупостей?

Я покачала головой.

— Прекрасно. Здравомыслие — оно всегда лучше.

Толстяк вышел в приемную, передал меня охране и велел не сводить с меня глаз. Добавил, едва я вышла за порог:

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло.

Я шагала по заводскому коридору, глядя в спину одного из рядовых, затянутую в короткий синий китель с кожаными вставками и бесконечной стеганой прострочкой. И зачем-то задавалась глупым вопросом: сколько нужно времени, чтобы пошить один экземпляр? И сколько нужно труда?

Бабушка учила меня шить. У нас была старинная швейная машинка с ножным приводом. Красивая. С золотой гравировкой по металлу, с полированной столешницей и узорными ножками, увитыми диковинными чугунными цветами. Бабушка обожала ее, просиживала целыми днями и будто не уставала. Но мне ее таланты не передались. Мы с Ритой все детство что-то шили. В основном, из старых платьев ее матери. Но хорошо, так, как у бабушки, у меня никогда не получалось. У Риты тоже. Не хватало усидчивости, терпения. Бабушка говорила, что я упертая там, где не надо.

Я будто очнулась. Поймала себя на мысли, что думаю совсем не о том. Но хотела думать. Будто сбегала в прошлую жизнь, которую никогда не вернуть, отгораживалась. Ничто не вернет бабушку, наш дом. Жива ли Рита — я не имела ни малейшего понятия.

Мы шли вниз. Зорон-Ат велел мне помыться. Вероятно, мы спускались в заводскую душевую. Да, я хотела помыться, очень. Даже не пыталась прикидывать, сколько времени не имела этой возможности. И я наконец-то смогу остаться в одиночестве. Хотя бы недолго. Я намеревалась все там осмотреть в поисках любой лазейки. Выбраться за территорию и бежать на восток.

Я была счастлива, что вышла живой и невредимой из ужасного черного ящика. На какое-то время у меня появилась отсрочка, а каждая отсрочка, это надежды и возможности. Даже путь в душевую — возможности, потому что я могу осмотреться. Но я вместо этого таращилась на ровные строчки и выпуклые кожаные вставки кителя виссарата… Впрочем, вокруг не было ничего примечательного: голые стены и грязь запустения. Лишь под высоким потолком виднелась полоса узких прямоугольных окон, но они ничем не могли мне помочь.

Я запретила себе раскисать и причитать еще там, в камере. Смотрела на девочек, слушала их бесконечный вой и сходила с ума до такой степени, что хотелось заткнуть им рты. Нам всем было страшно. Каждая справлялась, как могла. Они все имели на это право. Но это было невыносимо. Теперь, когда я вышла из клетки, я должна была попробовать. Побороться за себя. Хотя бы попытаться.

Нет! Не так. Я. Намереваюсь. Выжить. Выбраться. И я выберусь.

Повеяло теплой влажностью. Знакомый запах, будто из прошлой жизни. Будто в школьной душевой. Мы прошли по коридору, облицованному глянцевой белой плиткой, остановились у крашеной двери. Один из виссаратов дернул за ручку, впуская меня. Молодой, выбритый, с рельефным неприятным лицом и нависшими темными бровями. Когда я проходила мимо, он повел носом и едва не закатил глаза. Ноздри трепетали.

Все ни делают так. И карнех. И Зорон-Ат. И рядовые псы. Может, потому меня не трогали? Берегли для кого-то поважнее? Для их всемогущего карнеха? Если бы я понимала, что именно они чувствуют… Если бы могла это использовать…

Мы вошли в раздевалку. Обычную, каких тысячи в учебных заведениях и на предприятиях. Кафельный пол, узкие ящички вдоль стен. В дверцах некоторых торчали ключи. В углу — открытый стеллаж, в котором стопками лежали чистые полотенца. Серо-коричневые. Как земля. И какие-то плоские желтые листы с ворсом. Вероятно, такие мочалки. На столике рядом стояла металлическая коробка, полная маленьких серых тюбиков. Чужеродная вещь.

Виссарат потянулся, всучил мне полотенце, лист, два тюбика и втолкнул в очередную дверь. Просторная душевая. Несколько лавок рядами, вдоль одной из стен — знакомые открытые кабинки, облицованные кафелем. В каждой — большая плоская лейка душа на кронштейне.

Один из виссаратов толкнул меня в спину, кивнул в сторону кабинок. Я с ужасом увидела, что мои провожатые расположились на лавке и, судя по всему, не собирались уходить.

Я остановилась, прижав к себе полотенце:

— А вы останетесь здесь?

Тот, неприятный, который открывал мне дверь, поднял голову:

— Тебе велели мыться.

Я сглотнула и медленно побрела к кабинке. По большому счету, чего мне уже стесняться. Казалось, голой меня видел уже весь гарнизон. Но меня не заботило стеснение — я намеревалась осмотреться и, при случае, сбежать. А в присутствии охраны это было невозможно.

Я обернулась:

— Господа охранники… — я даже не знала, как к ним обращаться. — Очень прошу, позвольте мне помыться в одиночестве. Я очень стесняюсь.

Второй поднял голову: круглолицый, рыжеватый. Чем-то похожий на Зорон-Ата.

— Мойся, или мы оба тебе поможем. Пошла!

Ответ был предельно понятен — без шансов. Я пошагала к самой дальней кабинке за сплошной перегородкой, чтобы им было хуже видно. Но рыжий меня окликнул:

— Эй, ты! Не туда. — Он вытянул шестипалую руку и указал пальцем на кабинку прямо напротив: — Сюда.

Возражать было бесполезно.

Я повесила полотенце на крюк, положила тюбики на кафельную полочку и принялась раздеваться, повернувшись к конвоирам спиной. Ну да… тут не до стыдливости. Но как же это было мерзко. Они сидели рядом и будто смотрели представление в театре.

Я расстегнула пуговки и стаскивала с плеч платье. Уже было плевать на сорочку. Как это говорится: стыдно только в первый раз. Или взгляды этих двоих не прожигали так, как взгляд их карнеха. Сейчас было просто противно и дико, но я не цепенела от их присутствия.

— Эй, ты!

Я испуганно обернулась.

— Развернись, нам не видно.

О… Девчонки поговаривали, что в городе есть ночные заведения для мужчин, где девушки раздеваются за деньги и танцуют. А потом идут в номера. Эти рассказы казались такими пикантными… Но сейчас не было никакой пикантности. Только страх и мерзость. Это даже не стыд.

Я подчинилась — не было выбора. Старалась представить, что их нет. Или воображала, что между нами мутное стекло. Сняла платье, сорочку. Повесила на гвоздь. Шагнула в кабинку и повернула кран.

В тот же миг стало почти плевать на виссаратов. На меня полились потоки чистой теплой воды, и я почувствовала блаженство. Намочила волосы, подставляла лицо. Плевать. Пусть смотрят. Пусть. Но все равно, из-под ресниц я время от времени поглядывала на них. Они смотрели пристально, с застывшими лицами, на которых было какое-то отстраненное выражение.

Я намочила желтый лист, и он разбух на глазах, превращаясь в толстую мочалку. Я свернула крышку одного из тюбиков, попробовала содержимое пальцами — мыло. С едва уловимым синтетическим запахом. Наше мыло пахнет фруктами, цветами, духами… А это — просто пенится.

Я физически ощущала, как с меня смывается грязь. Будто груз. Промытые волосы скрипели под пальцами. Я намыливалась снова и снова. На виссаратов больше не смотрела — меня интересовала вторая половина душевой, отделенная перегородкой. Вероятно, пространство было поделено на мужское и женское. Значит, с другой стороны тоже должна быть раздевалка с отдельным выходом. И кто знает, может, в той части окажется пусто. Опасно? Без сомнения. Но я бы рискнула.

Я услышала скрип открывающейся двери. Виссараты подскочили, выпрямились, и тотчас вышли, оставив меня в одиночестве. Я даже боялась поверить в такую удачу, но следом увидела другого рядового. Он не смотрел на меня, даже демонстративно держался спиной. Что-то положил на лавку:

— Чистая одежда. Переоденешься. Как закончишь — выйдешь.

Он скрылся за дверью, все так же подчеркнуто не глядя на меня. Стеснительный виссарат? Маловероятно. Но я, наконец, осталась одна и почти ликовала.

Я вышла из кабинки, не выключая воду. Пусть слышат шум. Наспех вытерлась, кинулась к одежде. Обнаружила чистую сорочку, панталоны и безликое серое платье с длинными рукавами на манжетах. Уродливое, но чистое, хлопковое. Я оделась, даже толком не застегнувшись, сунула ноги в башмаки и бросилась на другую половину.

Я была права — закрытая дверь. Я приблизилась, прижалась ухом, стараясь различить звуки. Кажется, тихо…

Опасно. Может, безрассудно. Но я не хотела сидеть сложа руки и ждать возможности «выжить», как говорил Зорон-Ат. Я им нужна. Не знаю, зачем, но это было очевидным. И едва ли меня может ждать за побег что-то страшнее, чем они мне уже уготовили. Сейчас я хотела только одного — чтобы не было заперто.

Я глубоко вздохнула и со всей силы дернула ручку.

Дверь не поддалась. Чуть дрогнула под моим напором, но осталась на месте. Я нагнулась, заглядывая в широкую замочную скважину. Стандартную, под незатейливые типовые ключи. Я увидела темноту. Прямо напротив прорисовывался дверной проем и освещенный мутным дневным светом коридор. Мне почему-то казалось, что эту часть здания виссараты не заняли. И это могло оказаться шансом.

Я дергала крашеную ручку снова и снова, будто хотела сорвать дверь с петель:

— Ну! Давай же!

Снизу дверь немного отходила. Я посмотрела наверх — щеколда. Самая обычная, уходящая в отверстие в косяке. Но сплошь залитая масляной краской, как и дверная ручка. Застывшая намертво. Я потянулась, встала на цыпочки — слишком высоко. Я огляделась. Лавки на этой половине душевой были свалены у облицованной кафелем стены. Я подбежала, потянула крайнюю, неожиданно тяжелую. Взялась за один конец и потащила волоком, думая только о том, чтобы включенный душ заглушил звук.

Я с трудом отодрала присохшую щеколду, едва не сбила пальцы. На мгновение по гулкому помещению пронесся звонкий короткий щелчок, будто выстрел. Я замерла, прислушиваясь. Казалось, в тот же миг сюда ворвутся виссараты. Сердце бешено колотилось. Я не имела ни малейшего представления, сколько прошло времени. Меня в любую секунду могли хватиться. Но, кажется, было тихо. Лишь яростный шум воды и удары сердца. Я приоткрыла дверь, скользнула в пустую темную раздевалку и поспешила к дверному проему, исходящему мутным серым светом. Прислонилась спиной к стене, осторожно выглянула. Пусто, как я и предполагала.Ничто здесь не напоминало о присутствии виссаратов.

Я сжала кулаки и выскочила в коридор, стараясь как можно тише цокать каблуками. Хотела даже снять туфли, но не решилась — пол был покрыт толстым слоем пыли и мусора. Я прибавила шаг, стараясь уйти как можно дальше от душевой. Время от времени останавливалась и прислушивалась. С жадностью смотрела по сторонам, но видела лишь голые стены и полосу грязных окон под самым потолком.

Впереди показалась развилка. Прямо и налево — коридоры, направо — лестница вниз. Выбор был очевиден. Я сбежала по пролету, прильнула к заляпанному окну на площадке. Казалось, я смотрела с высоты второго этажа. Пустой заводской двор, ни единой живой души. Сваленные в кучу трубы, баки с яркими желтыми полосами, листы ржавого железа. Кажется, лестница вела на технический этаж или в подвал. Там обязательно должен быть выход на улицу.

Я снова прислушалась. Теперь где-то далеко слышался топот. И он приближался. Меня спохватились — это было неизбежно. Я припустила вниз по лестнице, уже не думая ни о чем. Как дикий зверь, которым овладевает один-единственный инстинкт — спастись. Нырнула в дверь и оказалась в подвале с паутиной всевозможных труб. Скупой свет падал сквозь крошечные окошки под самым потолком. Этого хватало, чтобы оглядеться. Но единственное, что меня интересовало — дверь, за которой мог оказаться выход.

Я уже слышала шаги, голоса. Они неумолимо приближались. Я едва успела лечь на пол и втиснуться под толстую ржавую трубу, как в подвал вошли несколько виссаратов. Я видела, как шарят лучи фонарей. Трое. Может, четверо. Они остановились. Мое сердце колотилось так, что, казалось, оборвется. Время замерло. Свет прорезал пространство вдоль и поперек, будто кромсал на куски. Но мой крысиный угол оказался укрытым с трех сторон — не пробивался лучами. Вся надежда была лишь на то, что мужчины здесь просто не пролезут.

Они постояли какое-то время, слушая тишину, а я боялась даже дышать. Набрала в легкие воздуха, задержала дыхание. Едва не вскрикнула, когда услышала шорох совсем близко. Один из преследователей навис над моей трубой и шарил фонарем. На миг меня ослепило светом, и я зажмурилась.

— Ну, есть что?

Повисло молчание, которое показалось вечностью.

— Ничего, — наконец раздалось над головой.

Меня спасло лишь то, что виссарат не смог протиснуться дальше, чтобы перегнуться через трубу.

— Нордер-Галь нам башку оторвет!

Они вновь завозились, вновь забегали лучи фонарей, старательно обшаривая сантиметр за сантиметром. Они еще топтались несколько бесконечных минут, наконец, скрылись на лестнице.

Я все еще не верила, что виссараты ушли. Какое-то время оставалась под ржавой трубой, с которой сыпалась труха. Наконец, покинула укрытие, отряхнулась. Прокралась вглубь подвала и заметила дверь на засове. Тронула, убедиться, что он поддается. Засов дрогнул под пальцами. Тонкая железная дверь прилегала неплотно. В щель можно было заметить тот же двор, который я видела из окна. Свалка железа прямо посередине, справа — один из безликих заводских корпусов с плоской крышей.

И ворота с калиткой. Самые обычные, из листового металла.

Во дворе казалось пусто, но я не решалась выйти — слишком рискованно. Небо начинало сереть, и я решилась дождаться ночи, надеясь, что виссараты не станут вновь обыскивать подвал.

Ночь преподнесла свои сюрпризы. Едва сгустились сумерки, моргнули прожекторы, и двор со всех сторон залило резким холодным светом, от которого резало глаза. Это все осложняло.

 Чтобы добраться до ворот, мне нужно было пересечь освещенное пространство. В два приема. Примерно посередине я могла спрятаться за кучей сваленного железа. Но оставалось надеяться лишь на то, что ворота окажутся не запертыми. Хотя это было бы странным. Впрочем, как и отсутствие охраны. Даже я понимала, что территорию нужно контролировать. Я посмотрела по крышам, но и там не заметила ничего настораживающего. На первый взгляд, дозорных не было. Все это должно было бы обнадеживать, но казалось слишком подозрительным. Слишком просто. Будто нарочно…

Как бы то ни было, я не могла прятаться здесь вечно. Я в последний раз бегло осмотрелась, набрала в легкие побольше воздуха и побежала в сторону свалки. Несколько безумных секунд, несколько болезненных ударов сердца, и я замерла у груды старого металла. Прислушалась, внимательно оглядываясь в кромки крыш. Ни звуков, ни движения. Неужели никого?.. Меня захлестывала преждевременная радость. Я уже буквально видела, как бегу прочь, оглядываюсь, замечая, как завод постепенно отдаляется.

Я собралась для очередного рывка, достигла ворот и вжалась в угол, стараясь стать как можно меньше. Потянулась к ржавому засову на калитке. Он поддался с предательским скрежетом. Железо запело, загудело, как варварский музыкальный инструмент. Дверца отошла Я снова огляделась и нырнула в образовавшуюся щель.

Я бежала со всех ног, не оглядываясь. Впереди виднелось мутное очертание кустов или земляной насыпи. Добраться туда — и можно будет перевести дух. Вдруг позади раздался плотный рассекающий свист. Полыхнуло красным. Мои щиколотки стянуло в долю секунды. Я уже знала, что это — прицельное лассо. Я рухнула на землю, едва успевая выставить руки. Меня дернуло, провозя по земле назад. Холодея, я повернула голову. Надо мной возвышался карнех Нордер-Галь.

Я не видела его лица. Луна висела прямо за спиной карнеха, заливая пустошь бледным светом. Может, оно и к лучшему. Что я хотела увидеть? Сострадание? Виссараты не способны на сострадание. Так говорят. Впрочем, у меня было достаточно времени, чтобы убедиться в этом. Они никого не жалели. Им было плевать на наш страх, на наши слезы, на наши крики. Порой казалось, что они наслаждались ими. Они убивали не дрогнув.

Кажется, это конец.

Карнех вновь дернул лассо, светящееся в темноте красной змеей. Меня провезло по земле, платье задралось. Камни и ветки царапали тело. Хотелось кричать, но я онемела. Ослабла от внезапного поражения. Будто что-то вытрясли из меня. Что-то, что не давало раскисать. Кажется, это была надежда…

Нордер-Галь наклонился, цепкая шестипалая рука сгребла ворот платья, и я в мгновение ока оказалась на плече виссарата. Металлический наплечник врезался в живот. Казалось, я вот-вот упаду вниз головой. Я отчаянно хваталась за край кителя, стараясь удержаться. Но это было инстинктом. Я должна бы была вырываться, кричать. Но я онемела, задеревенела, и отчаянно боялась при падении с высоты его роста свернуть себе шею. Рука мертвой хваткой впилась в мое бедро, в голую плоть. Жгла раскаленным железом, давила свинцовой тяжестью. Казалось, если карнех стиснет пальцы — треснет кость, сломается, как сухой прут.

От него пахло кожей, металлом. И чем-то острым и терпким, что пробиралось в самое нутро, проникало в поры. Как яд. Это ощущение привело в оцепенение. Наверное, так цепенеет жертва, оказавшись перед хищником. Я чувствовала его силу. Она будто распространялась аурой, вынуждая ощутить себя беспомощной, слабой.

Я по-прежнему цеплялась за край кителя, оглядывалась. Куда он меня несет? Что сделает? В голову приходило только одно: меня снова засунут в черный ящик, и живой я оттуда больше не выйду. Я лихорадочно вспоминала все, что слышала, но эти жалкие крупицы не собирались воедино. Я по-прежнему ничего не понимала. Зорон-Ат называл меня лучшим экземпляром. Говорил, что есть вероятность, что я выживу. Казалось, это давало надежду, но неумолимо представлялось приговором. Они не знали, смогу ли я выжить. Это лишь вероятность… Вероятность. И что-то про девственность… И здесь я тоже не могла понять, что именно играло в мою пользу.

Когда я заметила, что Нордер-Галь поднимается по трапу, внутри все оборвалось. Я видела их ужасные корабли лишь издали. Черные, плоские, с вереницами округлых крыльев по бокам, похожих на странные ножки отвратительного насекомого или простейшего. Они волнообразно двигались при полете. Корабли напоминали огромных живых существ с собственным разумом, и это вселяло еще больший ужас.

Ночь сменилась светом коридора. Желтым, приглушенным. Я уже не цеплялась за китель, просто озиралась, не помня себя от ужаса. В заводских корпусах казалось безопаснее, несмотря ни на что. Там я все равно была на своей территории. Теперь у меня выбивали почву из-под ног.

Карнех остановился. Раздалось шипение, похожее на звук огромного гидравлического доводчика, будто чрез сопротивление. Нордер-Галь сделал еще несколько шагов, и я почувствовала, что падаю. Он скинул меня на пол, на белый холодный металл.

Я рухнула на спину, приподнялась на руках и инстинктивно отползла, не отрывая глаз от виссарата, от острого резкого лица. Его зрачки сузились до крошечных черных точек, глаза стали пугающими, совсем не человеческими. Я смотрела, замерев, будто под действием чар.

— Ты хотела сбежать, Тарис? От меня?

Казалось, он способен убить словами. Они вылетали, как пули, рикошетили от металла, рассыпались со звоном битого стекла. Острые смертельные осколки.

Внутри все сжималось, как тельце потревоженной улитки. Я молчала. Лишь сглотнула пересохшим горлом и еще немного отползла назад. Но карнех наступал:

— Зорон-Ат не сказал, что ты дура.

Я снова молчала. Да ему и не нужны были ответы. Я видела, как пульсирует налитая вена на его виске. Нордер-Галь достал из-за пояса свернутое лассо с короткой полированной рукоятью и покручивал в пальцах. А у меня внутри все обрывалось. Я лежала на полу сломанной куклой и единственное, на что хватало сил — это моргать. Я мысленно сжалась, готовясь к удару.

Карнех наклонился, смотанное упругое лассо уперлось мне под подбородок:

— Ты можешь обмануть моих солдат, но не меня. Никто не смеет обманывать меня, Тарис.

Звучало, как имя. Кажется, он дал мне кличку. Как домашнему животному. Внутри заклокотало. Вопреки здравому смыслу, чувству самосохранения:

— У меня есть имя. Меня зовут…

— … мне плевать на твое имя. — Его глаза были совсем близко. Крошечные черные точки в почти бесцветной радужке, обведенной темной серой линией. Мне показалось, она переливается перламутром.  — Тебя зовут Тарис. На ушедшем языке это значит «никто». Мне плевать, кто ты и откуда. — Обжигающая ладонь легла на мое колено, скользнула на бедро, задирая платье, стиснула до боли, будто он ставил клеймо. — Ты моя до тех пор, пока я этого хочу. Мне нравится это тело. Благодари его и наир. И учись мне угождать — это главное. Иначе за дело возьмется Зорон-Ат.

На мгновение что-то дрогнуло в его лице. Зрачки на долю секунды расширились, сливаясь, но тут же вновь превратились в жалящие черные точки. Ноздри дрогнули, послышался глубокий шумный вздох. Он ловил воздух, с наслаждением запускал в себя и выдыхал. А меня морозило. Я смотрела в его глаза, как завороженная. Если бы прямо сейчас карнех достал нож, чтобы перерезать мне горло, я бы не шелохнулась.

Нордер-Галь положи руку мне на затылок, зажал волосы. Его лицо было совсем близко. Шершавая щека коснулась моей щеки. Я слышала дыхание, чувствовала запах, который пробирался под кожу, заставляя цепенеть.

— Ты останешься здесь столько, сколько я пожелаю. Но не надейся бежать. Я всегда найду тебя. Асуран найдет тебя.

Карнех отстранился, коротко присвистнул. С плотным упругим звуком на меня неслось большое черное облако. Я взвизгнула, закрыла лицо руками и тут же почувствовала, как по пальцам полоснуло что-то острое. Будто ножи. Что-то билось у самого лица, хлестало по рукам. Плотный упругий звук. Такой бывал, когда мы трясли с бабушкой половики на улице. Подкидывали, держа за углы, и резко опускали, слыша хлопок.

Донесся голос карнеха:

— Хватит!

Звук тут же отдалился. Я осмелилась взглянуть в щель между оцарапанных пальцев, но ничего толком не увидела. Опустила руки. Только теперь я огляделась. Каюта. Кажется, что-то вроде кабинета. Круглый большой иллюминатор, за которым чернела ночь. В толстом стекле отражался свет. Рядом — обычный стол на четырех ножках, заваленный всяким барахлом. А правее… Я даже зажмурилась, потом снова открыла глаза. На стойке, похожей на толстую перевернутую швабру, сидела огромная черная птица с блестящим загнутым клювом, будто покрытым черным лаком. Когтистые лапы сжимали уплотненную толстой рыжей кожей перекладину. Птица заметила мой взгляд, расправила крылья, демонстрируя серые лоснящиеся подкрылья, вытянула голову, разинула клюв и издала отвратительный звук. Пронзительный писк одновременно с клокочущим скрежетом, чем-то напоминающим воронье карканье. Казалось, она вот-вот сорвется с места и набросится. Я инстинктивно отшатнулась, отгораживаясь рукой, но не могла оторвать взгляд от этого чудовища.

Птица завораживала. У нее было что-то общее с хозяином. Оба повергали в оцепенение, будто гипнотизировали. От обоих исходила хищная сила, которую невозможно было не признать. Что-то, что было за гранью понимания. Птица вытянула шею, вываливая округлый, неожиданно розовый язык, вытаращила глаза, похожие на два спелых лимона. Внутри желтого круга я различила три черных зрачка. Как у виссаратов. Они уменьшились до крошечных точек, и стало совсем не по себе. Птица походила на огромного беркута или черного грифа. Казалось, одним ударом клюва она способна пробить череп.

Судя по всему, карнеху нравилось мое оцепенение. Он подошел к чудовищу, тронул его макушку, почесывая. Почти с нежностью. Птица блаженно закатила глаза, тянулась за рукой. Перебирала мощными лапами.

— Это Асуран. Черный перилл. — Нордер-Галь повернулся ко мне, и я уловила едва различимую ухмылку: — Асуран запомнил твой запах лучше самой чуткой собаки. Он учует тебя за несколько миль. И убьет по одному моему слову, если понадобится.

Теперь карнех почесывал птицу под клювом, и перилл податливо задирал голову. Даже казался не таким грозным. А это значило, что у всех есть слабые места. Любое животное рано или поздно можно приручить, даже самое дикое. Это всего лишь птица.

Нордер-Галь будто читал мои мысли:

— Он подчинится только виссарату. Таким, как ты, Тарис, никогда не приручить Асурана. Не приближайся  и не раздражай его.

Я опустила голову, смотрела, как свет ламп отражается в ребристой стали настила. Какое-то время сидела молча, наконец, посмотрела на карнеха:

— Что со мной будет? Прошу, дайте мне ответ.

Он приблизился, ухватил меня повыше локтя, вынуждая подняться на ноги. Пальцы коснулись шеи, запуская по телу дрожь. Во мне все трепыхалось. Губы были совсем близко. Зрачки сузились, карнех прикрыл глаза, шумно втягивая воздух. Ноздри трепетали. Он вдыхал снова и снова:

— Пока меня интересует наир. Очень интересует. А потом ты надоешь, это неизбежно. И послужишь великой цели. Перестанешь быть никем.

Я едва узнавала свой голос:

— Какой? Какой цели?

Я хотела услышать ответ, но боялась настолько, что если бы не его руки, рухнула бы на пол. Я боялась услышать приговор. Нечто, что не оставит ни единого шанса.

Нордер-Галь коснулся носом моей щеки:

— Тебе достаточно знать то, что я позволил тебе узнать. Учись быть покорной, молчаливой. Исполнять все мои желания. И тогда я позволю тебе дольше оставаться собой.

Он хрипло дышал и, казалось, погружался в какой-то дурман:

— Страх пробуждает наир. Но раскрывает его совсем иное.

Рука зарылась в мои спутанные волосы, щетина царапала щеку. Карнех вдруг отстранился, легко перекинул меня через плечо и занес в другое помещение. Скинул на кровать, застланную серым. Подо мной упруго пружинил матрас. Я бегло осмотрелась. Небольшая спальня с довольно непритязательной обстановкой.

Все было предельно понятно. Виссараты на деле не слишком отличались от обычных мужчин. Я уже знала, что сейчас произойдет. Даже смирилась. Лучше их карнех, один, чем солдатня там, внизу… Я вспомнила, как они приходили. Еще утром. Как от страха стучали зубы. Вспомнила, как кричала Миранда. Я не должна была вспоминать, но коварная память вновь и вновь подсовывала звуки. Будто я слышу их наяву. Хотелось зажать уши. Но тут же стало почти смешно: так вот для кого я себя берегла…

Лучше бы все случилось тогда, когда Питеру почти удалось меня уломать. Он был старше, казался совсем взрослым. С чистыми голубыми глазами и такой улыбкой, что подкашивались ноги. По нему сходили с ума все девчонки, а он выбрал меня. И я даже не верила, все искала подвох. Я была серенькой скромницей, не то что другие девочки. Питер ухаживал целых полгода, даже познакомился с бабушкой и таскал ей кактусы в горшках. Он был просто идеальным. Мне было восемнадцать, я влюбилась по уши в самый первый раз. Я так поверила…

В тот вечер мы ходили в кафе на бульваре. Все было так романтично. И цветы, и музыка, и мороженое с клубничным джемом. И даже шампанское, которое я выпила, несмотря на категоричный запрет бабушки. А потом мы пошли в квартиру, которую он снял. И мне было так хорошо… Я чувствовала себя такой взрослой. Я целовала Питера, и умирала от смущения. Бесконечно краснела, запахивала блузку на груди. Но к нам нагрянула Рита. Долго колотила в дверь. Кричала. Подняла такой шум! Оказалось, Питер поспорил с Сэмом на «Пустельгу», что «завалит недотрогу». Сэм не хотел расставаться с машиной и разболтал Рите, знал, что мы дружим.

Я вернулась домой вся в слезах. Бабушка долго успокаивала, сказала, что все к лучшему. Что в жизни обязательно должен встретиться один «паразит». Своего я уже встретила, а значит, дальше все будет только хорошо.

Как же бабушка ошиблась…

Нордер-Галь расстегивал китель. Пуговицу за пуговицей. Наконец, снял и повесил на крюк, оставшись в обтягивающей серой майке. А я смотрела и не могла отвести глаз. Широкий разворот плеч, рельефные руки, под тонкой тканью проступали каменные мышцы. Я даже на мгновение забыла, кто он такой, смотрела, как на статую на уроках истории искусства. В каждом движении чувствовалась сила. Он отбросил майку и направился ко мне. Теперь я хило отползала, пытаясь работать локтями, но это было похоже на агонию.

Вдруг карнех резко обернулся, и я услышала обволакивающий женский голос:

— Я ждала тебя, Нор. А ты, как я вижу, завел себе зверушку.

Не думаю, что когда-нибудь видела таких красивых женщин. Таких показывают в кино, рисуют на плакатах. Строгий черный жакет, юбка-карандаш чуть ниже колен, тонкие черные чулки. Крахмальный ворот белоснежной рубашки и элегантное жабо из рюш, украшенное круглой брошью. Платиновые волосы ложились на плечи идеальными жемчужными волнами. Голову покрывала маленькая элегантная шапочка-таблетка с откинутой вуалью. Брови дугой, тронутые тушью длинные ресницы и алые глянцевые губы. Если бы эту женщину увидела бабушка, назвала бы примером для подражания. Бабушка, как никто, знала в этом толк.

Красавица вошла без спроса, скрестила руки на пышной груди и посмотрела на меня сверху вниз зелеными глазами:

— Какое тощее чучело.

Красные губы дрогнули в деланной усмешке. Она даже фыркнула, как недовольная кошка.

Лицо карнеха презрительно скривилось:

— Ты ревнуешь, Кьяра, — прозвучало, как обвинение, будто это было настолько непозволительным, что не поддавалось пониманию.

Она задрала голову:

— Разве я имею на это право? Тем более, к такому заморышу… — Красавица подошла к нему вплотную, провела по гладкой груди ладонью, затянутой в тонкую черную перчатку, тронула мощную напряженную шею. — У меня нет на тебя прав, Нор. Как бы я этого не хотела. — Ее губы едва не касались его уха под короткими прядями светлых волос: — Нет прав до тех пор, пока между нами не исчезнет она.

Это «она» относилось вовсе не ко мне. К кому-то другому. Я отчетливо чувствовала это. Я смотрела, как завороженная, не могла отвести глаз. Меня пробирало странной морозной волной. Лихорадило и одновременно сковывало. Как эта Кьяра смотрела на карнеха… Как шептала… Казалось, она способна соблазнить даже фонарный столб, и ее томление невольно передавалось мне. Но Нордер-Галь не поддавался. Я заметила, как вновь забилась, налилась вена на его виске. Судя по всему, это был признак гнева.

Он резко перехватил тонкое запястье Кьяры, отвел руку:

— Она никогда не исчезнет. И ты это знаешь. Знай свое место. Ты и так получила больше, чем могла.

Кьяра посмотрела на карнеха с какой-то снисходительной нежностью, от которой плавилось все вокруг:

— Есть клятвы, которые невозможно исполнить, Нор. Сколько еще зверенышей надо уничтожить, любовь моя, чтобы ты смирился? — Она уже высвободила руку и гладила его по щеке, льнула. Ей было совершенно наплевать на мое присутствие. Казалось, Кьяра была готова раздеться сейчас же и отдаться ему прямо на полу.

— Не твое дело. Выйди вон, я тебя не звал. И больше не смей являться без приглашения.

Она лишь кивнула, отстранилась. Посмотрела на меня с нескрываемым сожалением:

— Я уйду. А это чучело останется? В твоей кровати? Я не поверила, когда услышала. Что скажут солдаты? Ты великий карнех. Ты не должен опускаться…

Она не договорила. Рука Нордер-Галя метнулась к ее шее, как атакующая змея, приперла к стене. Кьяра замерла, только вцепилась в его запястье.

— Не тебе учить меня  тому, что я должен. Не тебе, и никому другому.

Казалось, эта грубость ее только распалила. Глаза подернулись поволокой, грудь тяжело вздымалась:

— Прогони ее прямо сейчас. К остальным, — голос стал низким, призывным, вибрировал желанием. — Прогони, а меня оставь.

Карнех отстранился, убрал руку:

— Выйди вон.

— Прошу тебя. Ты — единственный, кого я о чем-то прошу.

Я думала, он сейчас ударит. Вена на виске налилась еще больше и, казалось, вот-вот лопнет, шея напряглась.

— Мой карнех!

Я едва не подскочила, когда в дверях появился его адъютант. Молодой, прямой, как палка, в синем кителе с серыми вставками.

— Полковник Абир-Тан просил доложить, что у восточного корпуса поймали лазутчиков. Предположительно диверсанты.

Нордер-Галь отстранился от Кьяры, будто в это мгновение она просто перестала существовать, кинулся к брошенной майке:

— Сколько?

— Четверо, мой карнех.

Он уже набросил китель и расторопно застегивал мелкие блестящие пуговицы. Тут же вышел. Я слышала, как закричала проклятая птица, когда он проходил мимо, как затихли быстрые чеканные шаги.

Я осталась наедине с Кьярой.

Она лениво отстранилась от стены, одернула жакет. Не сводила с меня глаз и медленно надвигалась. Вкрадчиво, как кошка, увидевшая мышь. Подошла совсем близко. Мягкая перчатка коснулась моего подбородка. Кьяра вертела мою голову, разглядывая. На ее красивом лице любопытство сменялось брезгливостью и наоборот.

— Что он нашел в тебе, звереныш?

Я молчала. Позволяла ей вертеть мою голову. Она убрала руку, нервно отпихнула меня:

— Впрочем, ты скоро умрешь. Как остальные. Даже если получишь короткое счастье быть с ним. Вы слишком примитивны, чтобы выжить. Только он никак не хочет это понять.

Меня будто сковало льдом. Она говорила это так спокойно, а в меня с каждым страшным словом будто всаживали кинжал. Но она ревновала. Как же она ревновала!

Я сглотнула, сжала кулаки. Понимала, что сейчас скажу глупость, но мне нечего было терять.

 — Помоги мне сбежать. И он будет только твоим.

Кьяра на мгновение оцепенела. Смотрела на меня, будто никак не могла понять смысл сказанного. Ее алые губы растянулись в улыбке, демонстрируя идеальные белые зубы. Теперь она хохотала. Заливисто, громко, нервно. Наконец, успокоилась:

— Чтобы Нор обвинил меня? Ну, нет! — Она помолчала, окидывая меня презрительным взглядом, сцепила руки на груди, будто подчеркивала, что намерена бездействовать. — Пусть ты и первая, кого он приволок в свою кровать. Я бы с удовольствием свернула тебе шею, но я подожду. Я ждала уже очень долго. И подожду еще. Нужно просто уметь ждать.

Она развернулась и вышла. Я слышала лишь шипение проклятой птицы и затихающий цокот каблуков.

Меня давно душила тишина, но я все еще находилась в каком-то каменном оцепенении. По-прежнему лежала на кровати. Казалось, что-то мелькало перед самым носом, я успевала считать какие-то образы, но все вместе никак не складывалось. Понятно было только одно: впереди меня ждет смерть. Об этом прямо заявила Кьяра, на это намекал Зорон-Ат, бросаясь туманными формулировками. Но толстяк дал мне больше шансов, сказал, что есть вероятность, что выживу. Остальное меня мало волновало. Несмотря на провал, на издевку Кьяры, на угрозы Нордер-Галя я не оставила мысль о побеге. Может, я спятила… А может, это был единственный возможный выход. Я должна была делать хоть что-то, бездействие казалось преступлением против себя же самой. Я понимала одно: до какого-то определенного момента Нордер-Галь не сделает со мной ничего слишком страшного — я нужна ему живой. Но сколько у меня было времени? Стоило дорожить каждой минутой, каждой секундой, каждым мгновением.

Я села на кровати, заглянула в кабинет через дверной проем. Прислушалась. Там было совершенно тихо. Мертвая тишина. Проклятое чудовище не копошилось. Я поднялась, стараясь двигаться как можно бесшумнее, подкралась и выглянула. Даже задержала дыхание. Обитый рыжей кожей насест был пуст. В груди все замерло. Неужели карнех забрал с собой кошмарную птицу? Он сказал, что Асуран учует меня за несколько миль… Но почему я должна верить этим словам? Вдруг он солгал, чтобы напугать меня? Чтобы я смирилась?

Я поширкала башмаком об пол, снова замерла, прислушиваясь. Вновь ничего. Лишь какой-то фоновый технический гул. Проводка? Вентиляция? А может, ветер за иллюминаторами. Впрочем, плевать, это не имело никакого значения. Я не хотела думать о том, что стану делать после, сейчас моей целью было выйти из каюты карнеха. Может, мне повезет, и в коридорах будет пусто. Они кого-то поймали… Мне было жаль этих людей, но я хотела, чтобы сейчас все виссараты в этом гарнизоне занимались ими. Каждый сам за себя…

Я сделала несколько бесшумных шагов, озираясь. Пусто и тихо… Подошла к запертой двери без ручки. Просто глухая серебристая створка. Ведь я даже не задумалась о том, что каюта может быть заперта. Я ни о чем толком не задумалась. Я пошарила по стене, нащупала слева выемку, похожую на сенсор. Тронула пальцем, но ничего не произошло. Я пробовала сдвинуть дверь, упираясь ладонями, но и это не принесло результата.

Руки тряслись. Я прислонилась к двери спиной, беспомощно оглядываясь. Сама не знаю, что именно искала, но в это самое мгновение послышался знакомый плотный звук, и Асуран понесся откуда-то сверху прямо на меня. Я взвизгнула так, что заложило уши, присела, сжалась, загораживая лицо руками. Чудовище истошно орало, хлестало меня огромными крыльями, гоняя ветер. Я будто попала в сердце урагана.

Асуран не просто нападал — он отгонял меня от двери. Сама не знаю, как я это поняла. Он выставил когти, открыл лакированный клюв, вывалил язык. Зрачки превратились в крошечные точки. Мне казалось, что он выколет мне глаза. Я прикрыла голову руками и побежала в спальню. Сжалась в углу, по-прежнему закрывая голову, но перилл остался за порогом. Я услышала несколько упругих хлопков по воздуху, скрип и шорох перьев. Кажется, Асуран вернулся на насест. Какое-то время я слушала, как он чистил перья.

Кажется, Нордер-Галь знал толк в охране. Мимо птицы мне никогда не пройти.

Я всегда любила птиц. Когда-то давно у нас с бабушкой была ручная канарейка. Мимоза. Желтая, как этот нежный цветок. Каждое утро начиналось с песни. И это значило, что день будет хорошим. Она радовала нас много лет, но однажды умерла. Пришел ее срок. Я так плакала тогда… Даже в школу не пошла. Снова заводить птичку мы уже не хотели. Ни я, ни бабушка. Это очень больно — терять, когда очень любишь. Даже такую кроху. Потом я часто кормила в парке хлебом воробьев, голубей, пестрых уток в пруду. Мне нравилось смотреть на них. Всегда казалось, что это удивительные создания, которыми невозможно не любоваться.

Асуран не вызывал и крупицы этих чувств.

Я, наконец, поднялась, снова прислушалась. Лишь сухой шелест. Я осторожно выглянула — чудовище начищало свои черные перья, и больше не обращало на меня внимания. Еще раз выйти в кабинет я уже не рискну.

Я подошла к круглому иллюминатору слева от кровати, ощупала уплотнитель. Впрочем, это было совершенной глупостью. Толстое герметичное стекло, пожалуй, в палец толщиной. Но… если бы я смогла его разбить… Эта идея придала мне сил. Я бы выпрыгнула, не глядя, даже рискуя сломать шею. Я осмотрелась: на удивление скудная обстановка. Кровать, маленькая тумбочка с дверцей. С другой стороны — мягкая откидная скамья. Напротив кровати — голая стена, обшитая полированными деревянными панелями. Впрочем…

Я кинулась к стене, тщательно ощупывая стыки. За такими панелями часто скрываются сейфы и шкафы. Наверняка Нордер-Галь где-то хранит оружие. Почему бы не здесь? Я лихорадочно ощупывала, надавливала. Время от времени останавливалась и прислушивалась, чем занят Асуран. Он сидел тихо, иногда встряхивал перья.

Когда под моими пальцами податливо продавилось, я замерла, глядя, как мягко и бесшумно отходит скрытая дверца. Заглянула в нутро шкафчика. Пусто, лишь на деревянной полке стояла единственная вещь, похожая на декоративный светильник. Овальная колба, напоминающая странное вытянутое яйцо, с искристым подвижным содержимым. Розовый, белый, фиолетовый, голубой. Цвета постоянно были в движении и мягко перетекали друг в друга, чем-то напоминая галактику. От колбы исходил матовый неяркий свет.

Я протянула руку, дотронулась до стекла, и к моему пальцу будто устремились сотни крошечных искр. Свечение усилилось. Я отдернула руку, но ничего не почувствовала, ни боли, ни жара. Искры тут же растаяли, свечение потускнело. Я вновь протянула руку, и картина повторилась. Казалось, внутри было что-то живое.

Я никогда не видела ничего подобного. Смотрела, дотрагивалась, вновь и вновь притягивая искры. Наконец, вынула «светильник» и вертела в пальцах, повернувшись к свету. Вращала, любовалась переливами. Снова и снова пыталась угадать, что это такое. Эта вещь будто заколдовала меня, я потеряла ощущение времени и пространства.

Я, наконец, отвела взгляд, и тут же попятилась, едва не выронив «светильник». В дверях стоял карнех Нордер-Галь и, казалось, через мгновение он убьет меня. Я видела, как раздувались его тонкие ноздри. Как зрачки сузились до крошечных точек. Этот нечеловеческий взгляд обдавал морозной стужей. Я оцепенела, пальцы не слушались, стали вдруг чужими, неуклюжими. Я с трудом удерживала «светильник», с ужасом понимая, что он вот-вот выскользнет. Руки затряслись, я уже чувствовала, как скользит стекло.

Нордер-Галь оказался рядом в два огромных шага. Выдрал вещь у меня из рук, бегло оглядел, вернул в шкаф и схватил меня за волосы на макушке:

— Не смей прикасаться!

Он шипел сквозь стиснутые зубы. Казалось, внутри него клокочет лава, как в жерле вулкана. Я каждое мгновение ждала удара. Карнех даже занес руку, но будто опомнился, сжал пальцы в кулак, шумно, тяжело выдохнул. Не знаю, что его остановило. Я видела, как побелели костяшки. Как пугающе вздулись вены на висках, на шее, на руках. Если существует какой-то предел его гнева, похоже, сейчас я его увидела.

Он тряхнул меня, дернул за волосы так, что, казалось, лопнет кожа. Я инстинктивно вцепилась в его руку, стараясь ослабить хватку, но это было бесполезно. Стальные цепкие пальцы. Не знаю, какой силой нужно обладать, чтобы их разогнуть.

Нордер-Галь потащил меня к дверям. Я едва не падала, по-прежнему цеплялась за его руку. Чувствовала себя ничтожно слабой, маленькой. Зажатой в ладони птицей с трепещущим сердцем. Мы пересекли кабинет, вышли в освещенный желтым светом коридор. Карнех нырнул в низкую дверь, протащил меня по узкой лестнице. Похоже, мы спускались куда-то в трюм. Или во двор.

Мне стало одуряюще страшно. Я понимала, что сделала нечто такое, что едва ли заслуживало прощения. В голове болезненно билась мысль: что если он передумал? Если из-за моего любопытства моя жизнь утратила для него значение? Что если больше нет тех часов, минут, секунд, на которые я надеялась?

Мы спустились по трапу и нырнули в холодную ветреную ночь. Огромный заводской двор заливали огни прожекторов. Я слепла, щурилась, на глазах проступили слезы. От резкого белого света и от боли. Но карнех безжалостно тянул. Наверное, если бы я оступилась и упала, он бы просто волок меня по земле. У меня даже скрутило живот. Неумолимо казалось, что прямо сейчас он прикажет меня расстрелять.

Они предпочитали расстреливать…

Порой, сидя в камере, мы с девочками слышали выстрелы. Оглушительные залпы. И мы замирали. Поначалу тревожно переглядывались. Я потом просто опускали головы. Мы почему-то чувствовали себя виноватыми. Будто были причастны к тому, что происходило на улице. Я понимала, что это было ненормально, но ощущения накрывали вопреки разуму. Я не знала тех, кто умирал там, во дворе, никогда не видела. Но радовалась тому, что это была не я. Радовалась каждый раз, слыша выстрелы.

Я не хотела умирать.

Была готова целовать его сапоги, лишь бы Нордер-Галь сохранил мне жизнь. Если бы только он позволил.

Карнех прошагал к одному из заводских корпусов, вошел и потащил меня вниз по лестнице. Теперь я понимала, что в подвал. Я увидела длинный узкий коридор, вдоль одной из стен виднелись глухие железные двери с засовами. Вероятно, какая-то особая кладовая для ценностей, но теперь это место слишком напоминало тюрьму. На дверях не хватало только смотровых окон.

Тут же подскочил один из рядовых, вытянулся перед карнехом. Коснулся правой ладонью левого плеча и склонил голову. Но молчал. Нордер-Галь кивнул в сторону дверей:

— Открывай свободную.

Рядовой кинулся исполнять. Со скрипом отворилась ближайшая дверь, щелкнул выключатель, и «камеру» залило мутным подрагивающим сероватым светом. Карнех втолкнул меня внутрь, наконец, разжал пальцы, и я едва удержалась на ногах. Схватилась за голову, стараясь унять разлившуюся боль, которая теперь только усилилась.

Нордер-Галь развернулся, чтобы уйти. Я встрепенулась, шагнула к нему, сама не понимая толком, что хочу сделать:

— Простите меня.

Мне казалось, что если он уйдет, если закроется эта дверь, то все кончится. Навсегда. У меня больше не будет шанса. Меня бил озноб, я едва стояла на ногах. Но хотела спастись, во что бы то ни стало. Я была готова унижаться, сделать все, что угодно. Все что до этого считала невозможным.

Кажется, карнех опешил. Он замер, какое-то время просто стоял, наконец, медленно развернулся. Его зрачки были расширены, на лице ходили желваки:

— Что ты сказала?

Я сглотнула, чувствуя, как стучат зубы:

— Простите меня. Я не хотела… Я не знала… Я…

Он подался вперед, и я тут же пожалела о собственной глупости, подавилась словами. Нордер-Галь прижал меня к стене совсем так же, как недавно Кьяру. Но та млела от этих касаний, а я умирала от страха, задыхалась. Цепкая обжигающая рука сжимала горло.

— Ты рылась в моих вещах, Тарис.

Его шумное дыхание оглушало. Я снова цеплялась за его руку, пытаясь ослабить хватку. Что я могла возразить? Я, действительно, рылась. Он немного сильнее сжал пальцы, и у меня почти перехватило дыхание. Я лишь хрипела:

— Никогда… Больше никогда… Умоляю…

Он резко разжал пальцы, и я согнулась в приступе кашля, потирала шею. Потом с надеждой подняла глаза, стараясь различить в его резком лице малейшую перемену. Нордер-Галь какое-то время смотрел на меня, но развернулся и вышел.

Я вся содрогнулась от хлопка двери. Слышала, как проскрежетал засов. Я сползла по стене, обхватила себя руками, и разрыдалась. Даже била себя по щекам, надеясь проснуться.

Но чудес не бывает.

Я огляделась: здесь было пусто. Разве что в углу лежала толстая стопка серого гофрированного картона. Я смахнула пыль, легла, свернулась калачиком. Силы покинули меня, иссякли. Этот кошмарный день казался вечностью. Я словно единым разом постарела на несколько лет. Я закрыла глаза, чувствуя, как от напряжения гудит в голове. Я будто растворялась, таяла. Становилась легкой, неосязаемой. Я представлялась себе медузой, которую качает волна. Сознание плыло. Я уже не могла удержать его, погружалась в липкий сон. Едва забылась, но тут же подскочила, услышав громкий душераздирающий крик, от которого перевернулось все внутри.

Меня передернуло, к горлу подкатил комок. Я сжалась, обхватила колени руками, стиснула со всей силы, до ломоты. Но это не унимало дрожь. У бабушки с возрастом начинали трястись руки. Но она все равно умудрялась шить, до самого конца. А вот ложка за обедом порой ходила в ее руке так сильно, что она не могла есть. Особенно когда здоровье уже совсем сильно подводило. Тогда она ела левой рукой — та тряслась меньше. А порой помогала я, когда совсем не получалось. Бабушке в такие моменты было очень неловко, потому что она выглядела совсем беспомощной. Я смотрела в ее глаза и понимала, что ей стыдно за свое бессилие. Она будто молча извинялась передо мной. А у меня разрывалось сердце от этого взгляда. Я готова была каждый день кормить ее из ложки, как ребенка, лишь бы она оставалась со мной. Я видела, но все равно не могла понять, что это такое — бесконтрольная дрожь. Как так может быть, когда собственные руки не слушаются, не подчиняются сигналам мозга. Тогда это казалось недоступным пониманию.

Но теперь я понимала. Это порождало растерянность и ощущение полного бессилия. Едва я ослабляла хватку — кисти ходили ходуном, и унять этот тремор можно было только фиксацией. Я как можно плотнее обхватывала колени, но теперь казалось, что трясется все внутри. Трепыхаются легкие, подскакивает сердце.

Крики повторялись. Иногда — протяжные, похожие на вой, иногда — резкие, взвинченные. Такие высокие, что я сомневалась, может ли их издавать человек. Я снова и снова вздрагивала всем телом. Порой пыталась заткнуть уши, но это не слишком помогало. Страшный звук вторгался вибрацией, просачивался сквозь стены, заползал в меня. Казалось, это где-то рядом. В одной из соседних камер.

Не в силах больше сидеть, я сползла с кучи картона. Подошла к железной двери, стараясь быть бесшумной, прислонила ухо. Теперь ужасные звуки казались гулкими. Я улавливала какую-то возню, отдаленные голоса. Порой кто-то проходил по коридору, я отчетливо различала шаги. Но резкие громкие крики все перекрывали.

Кричал мужчина, это было очевидно. Вероятно, один из тех, о ком карнеху доложили совсем недавно. Лазутчик. Диверсант. Что с ним делали? Воображение рисовало все самое страшное, что я только могла измыслить, но казалось, что мои фантазии были слишком скудными.

Крики все же затихли. Не знаю, сколько прошло времени, но стало даже непривычно, ненормально. Теперь тишина казалась особенно угрожающей и звенящей. Одна из ламп над головой зашипела, как фитиль, с треском выкинула сноп искр, несколько раз моргнула и погасла. Стало сумрачнее.

Желудок громко заурчал, и только теперь я вспомнила, что не ела, пожалуй, целые сутки. И давно ничего не пила. Зорон-Ат давал указание меня накормить, но я сделала глупость. Теперь расплачиваюсь. Я вернулась на картон, вновь легла, сжалась. Меня морозило, но не от холода. Я всегда мерзла, когда была голодной. Но есть не хотелось. Сейчас я думала только о том, что не хочу больше криков. Надеюсь, виссараты оставили несчастного пленника в покое. Может, было бы лучше, если бы он умер.

Сон был липким, тревожным. Я больше не качалась медузой на волнах. Казалось, внутри бурлят и лопаются с шипением маленькие пузырьки, как в холодной содовой. Будто кровь превратилась в газировку и будоражила. Я не спала и не бодрствовала.

Когда послышался лязг засова, я содрогнулась всем телом. В камеру вошел виссарат, тот самый, которого я видела прежде. В его руках был небольшой жестяной поднос, на котором стояла миска с ложкой, стеклянный стакан с темным содержимым, и что-то лежало рядом. Охранник поставил ношу прямо на пол, посмотрел на меня:

— Велено есть.

Он тут же вышел и запер дверь.

Я приподнялась на своем ложе, видя, как от миски поднимается белый пар. Потом уловила запах, и рот тут же наполнился слюной. Пахло тушенкой. Желудок отозвался резью и урчанием. Плевать. Умирать от голода я точно не собиралась. Я забрала поднос, села, поставив его на колени. Рисовая каша с тушенкой. Много мяса. Горячая и ароматная. Ломоть белого хлеба с толстым куском сливочного масла. В стакане, кажется, крепкий несладкий чай. Или что-то очень похожее.

Я взяла ложку, зачерпнула и отправила в рот. Проглотила, почти не жуя. Еще и еще. Только уняв первый голод, почувствовала вкус. Откусила хлеб с маслом. Как же давно я так вкусно не ела. То, чем нас кормили в клетке, можно было только с натяжкой назвать едой. На нас было плевать.

Я не хотела думать, с чего, вдруг, такая щедрость. Даже мысль о том, что в еду могло быть что-то подмешано, обездвижила меня лишь на несколько коротких секунд. Плевать. Они могут просто зайти и перерезать мне горло. Быстро и наверняка. Никто не станет все усложнять.

Половинку хлеба с маслом я оставила напоследок. Масло таяло на языке, свежее, прохладное. Оно напоминало о прошлой жизни. Я очень любила хлеб с маслом на завтрак. А еще с сахаром. Или с вареньем, которое варила бабушка. Мне стало тепло, согрелись пальцы. Даже настроение улучшилось. Казалось, еще есть шанс. Меня не стали бы так кормить, окажись я не нужна.

Я вновь улеглась на картоне. Тяжелая, расслабленная. Теперь ни о чем не думала. Я слышала, что сытый желудок ухудшает работу мозга. Недаром говорят, что художник должен быть голодным. Меня снова клонило в сон, но вновь раздался лязг засова и скрип двери. Зашли двое.

— Выходи.

Я села на картоне, смотрела в лица вошедших, но не шевелилась.

— Встала и пошла.

Я с трудом поднялась на ноги. Все недолгое умиротворение испарилось. Меня снова сковал страх. Хотелось спросить, куда меня поведут, но я понимала, что они не ответят. Конвой. Один — впереди, двое — сзади. Меня вели, как преступника. В голове молнией мелькнула чудовищная мысль. Я едва не замахала руками, чтобы отогнать ее. Я читала, что приговоренным к смерти всегда полагался последний ужин. Хорошая еда… Как у меня совсем недавно…

Ноги подкашивались. Я остановилась, но меня тут же подтолкнули в спину. Мы поднялись по лестнице, вышли во двор, и я ослепла от солнечного света. Прикрыла глаза рукой. Был день. Я, наконец, отвела руку. Посреди двора шеренгой стояли несколько рядовых в синем. У каждого на плече винтовка с длинным стволом. Я не разбиралась в оружии… может, это были вовсе не винтовки… Но сейчас это не имело принципиально значения. Я встала, как вкопанная, даже открыла рот от ужаса.

Передо мной стояла расстрельная команда.

Меня снова толкнули в спину. Я будто опомнилась, попыталась кинуться в сторону.  Голый инстинкт, не подкрепленный мыслью. Но охранник позади ухватил за предплечье, останавливая, и меня снова толкнули, вынуждая идти. Я уже ничего не видела перед собой. От страха гудело в ушах, сердце выбивало больную бешеную дробь. Казалось, оно вот-вот оборвется.

Справа шеренгой стояли виссараты. Серые, черные, комбинированные кители. Я узнала адъютанта Нордер-Галя. Он вытянулся рядом с высоким офицером в черном. Черный… кажется, это их полковники. Меня поставили рядом, но охрана осталась.

Я ничего не понимала. Я стояла среди виссаратов, напротив — расстрельная команда с оружием на плече.

Стало яснее, когда в дверях показались пленные. А у меня ухнуло внутри, будто я прыгнула в пропасть. Не меня. Радость жаром прилила к щекам, но в это же мгновение я испытала жгучий неуемный стыд. Разум анализировал, а естество ликовало.

Не меня!

Четверо мужчин. Избитые, в кровоподтеках. Со скованными за спиной руками. Их поставили напротив, у стены. Сгорбленных, еле держащихся на ногах. Грязные рубашки в бурых пятнах, склоненные головы. Три темные и одна светлая. Золотистая, как пшеница. Чистый цвет, притягивающий солнечные лучи. Легкий ветер колыхал отросшие пряди.

Я смотрела, как заколдованная, хоть все внутри и переворачивалось. Будто взгляд намертво прилип. Кричал кто-то из них. Меня передернуло, едва я вспомнила эти звуки.

Виссараты завозились, приосанились. Справа открылись ворота, и я увидела Нордер-Галя. В одиночестве. Он пересек двор в полной тишине, встал между мной и офицером в черном. Покручивал в пальцах жезл — знак своей власти. Он был выше своего полковника почти на целую голову, шире в плечах. Карнех поймал мой взгляд, и я тут же опустила голову, глядя под ноги. Не понимаю, зачем смотрела на него.

Нордер-Галь поднял руку, затянутую в серую перчатку:

— Начинайте.

Вперед вышел один из офицеров, командовавший расстрельной командой. Пленников поставили шеренгой. Солдаты взяли оружие на изготовку. Приговоренные подняли головы, окидывали взглядом виссаратов, отыскивая Нордер-Галя. Молящие перепуганные глаза. У троих. Молодые. Кажется, им не было и тридцати. Ужасная, ужасная смерть. Четвертый смотрел с ненавистью и вызовом. Голубые глаза кололи ножами.

Я охнула, отшатнулась. Я знала эти глаза. Эти мягкие золотистые волосы, впитавшие солнечный свет.

Питер.

Он выпрямился, задрал подбородок и скалился, будто зверь, обнажающий клыки.

Питер… Я не видела его несколько лет, с тех пор, как он куда-то уехал из города. Нет, после того глупого романтического вечера мы вынужденно встречались, сталкивались то тут, то там. Он не упускал возможности меня уколоть, унизить, а я неизменно краснела со стыда. Он не получил «Пустельгу», и винил в этом меня. Я его ненавидела. Надменный взгляд, желчную улыбку. Я тогда будто прозрела и никак не могла понять, как он мог мне нравиться? Бабушка называла его маленьким испорченным гаденышем, повыкидывала все его кактусы.

Сейчас все это было неважным.

Питер изменился. Раздался в плечах, прибавил в весе. Из тонкого гибкого парня превратился в мужчину. Должно быть, теперь ему двадцать шесть… или двадцать семь. Эта неизбежная перемена лишила его юношеского очарования, миловидности. Остались лишь волосы. Даже глаза теперь выглядели иначе. Запали, будто спрятались под нависшими бровями. Он смотрел озлобленным загнанным зверем.  Но каким бы он ни стал — это был наш Питер. Наш, свой. Уже одно то, что он не был виссаратом, снимало с него все былые грехи.

Он узнал меня. Я поняла это сразу, едва его взгляд соскользнул с карнеха и остановился на мне. Наверняка я тоже изменилась совсем не в лучшую сторону, но он узнал. И я готова была провалиться сквозь землю, лишь бы не стоять здесь, в толпе врагов. Лишь бы не смотреть на то, что совсем скоро здесь произойдет. Я чувствовала такое бессилие, такую обреченность, такое отчаяние.

В это мгновение меня волновало одно: лишь бы Питер не подумал, что я с ними заодно. Это было важно. Очень важно. Хотелось кричать об этом, чтобы он услышал, чтобы знал.

Офицер подал команду, стрелки вскинули оружие. Вздрогнув, я опустила голову, как можно ниже, смотрела на носы своих башмаков. Хотела заткнуть уши, но посчитала, что это будет неуважением к приговоренным. Я должна была смотреть, чтобы поддержать в эту ужасную минуту. Но не могла.

Когда раздался залп, я содрогнулась всем телом. Я хорошо знала этот резкий звук, но сейчас он был как никогда реальным, близким, зловещим, объемным. Тут же послышалось глухое падение рухнувших тел. И молчание. Звенящая тишина. Лишь едва уловимое пение ветра.

Нордер-Галь подался вперед:

— Открыть ворота.

Солдаты кинулись исполнять приказ.

— Ты можешь идти.

Вновь тишина.

Я невольно подняла голову, посмотрела, как ребенок сквозь щель в пальцах. Питер стоял на ногах. Живой. Лицо перекошено, руки сжаты в кулаки. Невозможно было понять, что выражало его лицо. Растерянность, страх, презрение, ненависть? Вероятно, все вместе. Я посмотрела левее и тут же отвернулась, снова закрыла глаза ладонью. Трое были мертвы.

Я вновь посмотрела на Питера, не веря глазам. Нордер-Галь помиловал его?

Карнех вышел вперед, приблизился к Питеру и ткнул в его грудь наконечником жезла:

— Пошел.

Но тот не двигался. Застыл истуканом, будто не понимал, не верил. Рядом с карнехом он казался маленьким, ничтожным. Не осталось даже той ненависти, которую я видела лишь несколько минут назад. Страшный миг выстрела сломал его. Выпотрошил. Наконец, он попятился, посмотрел в сторону ворот:

— Я могу уйти? — голос дрожал.

— Пошел! Расскажи своим командирам все, что видел и слышал. Если в их головах нет мозгов, может, отыщутся хотя бы яйца.

Питер какое-то время смотрел на карнеха снизу вверх, вдруг согнулся в жалком подобии поклона. Попятился, вновь согнулся. А я горела со стыда. Если бы Нордер-Галь приказал ему целовать сапоги — он бы это сделал. Я тут же корила себя. Кто бы не сломался на его месте? Совсем недавно я сама была близка к этому. Но это неприятное чувство будто отравило меня. Все это было после. Когда Питер уже знал, что ему сохранили жизнь. Он будто обесценил этим жестом смерть своих товарищей.

Я провожала Питера взглядом до тех пор, пока он не скрылся за воротами.

— Абир-Тан, — Нордер-Галь подошел к офицеру в черном, — наведи порядок в гарнизоне. Твои солдаты распоясались.

— Мой карнех? — в голосе Абир-Тана слышалось недоумение.

— Казарма — не бордель. Всему есть предел. Вели отпустить женщин. Пусть уходят вслед за этим.

— Но… у них есть потребности.

— Для этого есть увольнительные. Я видел достаточно. Отпустить всех женщин.

В груди все замерло. Я с надеждой заглянула в его лицо. Если всех отпустить, значит, и меня?

Нордер-Галь посмотрела на меня с высоты своего роста:

— За мной. — Он помедлил, окидывая цепким взглядом: — Надеюсь, ты понятливая.

Нордер-Галь сидел в кресле за столом. Лениво пролистывал какую-то тетрадь, поджимал губы. Время от времени смотрел на меня, и я отводила взгляд. Асуран увлеченно чистился на своем насесте. Раздавались сухие хлесткие звуки, когда он резко отпускал зажатое в клюве перо. Сейчас он мало чем отличался от копошащейся курицы и казался даже в чем-то по-птичьи милым. Но я точно знала, что одно неверное движение — и птица обратится чудовищем. Как и ее хозяин.

Карнех казался уставшим. Он тяжело откинул голову на спинку кресла и смотрел на меня из-под полуприкрытых век. А я открыто смотрела на него. В крови бурлил адреналин, будто я делала что-то экстремальное, и это порождало нездоровый азарт безумца. Хотела ли я провоцировать? Нет. Я будто прощупывала границы дозволенного.

Косые лучи из иллюминатора расчерчивали лицо Нордер-Галя резкой светотенью. Одна половина была залита светом, другая оставалась в тени. Будто темная и светлая сторона луны. Он казался нарисованным в графичной плакатной манере с резкой чистотой линий. Острые скулы, волевой подбородок, хищный нос с горбинкой. Если не смотреть на руки, не вглядываться пристально в глаза, он ничем не отличался от человека. Высокого, сильного мужчины.

Я снова и снова вспоминала лицо Питера, и меня раз за разом обдавало жгучей волной омерзения и стыда. Будто кипятком. Сиюминутная радость от его чудесного спасения разбилась вдребезги, в мелкую колючую пыль. Какими бы ни были мотивы Нордер-Галя, Питер не стоил этого. Он был своим, но сейчас я предпочла бы лицо карнеха.

Он повел головой, будто отстранялся:

— Отойди на шаг.

Я недоумевала, но, все же, попятилась.

— Еще.

Я отошла едва ли не к стене.

— О чем ты сейчас думаешь?

Я молчала.

— Отвечай мне. Об этом человеке? Ты знаешь его?

Я кивнула:

— Мы были знакомы. Когда-то давно.

Не было смысла врать. Нордер-Галь красноречиво дал мне понять, чем все может закончиться. Я не хотела такого конца. Теперь я намеревалась попробовать другую тактику. Больше не будет протеста, не будет необдуманных побегов и других сиюминутных глупостей. Теперь я буду выжидать и терпеть. До тех пор, пока это будет возможно. А потом… пока не понимала, что потом. Если бы я только знала, что меня ждет, для чего я ему.

Карнех порылся в ящике стола. Достал сигарету, закурил, утопая в дыму. Асуран втянул дым выпуклыми ноздрями и отлетел подальше, обдав меня ветром. Ему не нравилось.

— Ты жалеешь его?

Я покачала головой:

— Теперь — нет.

Нордер-Галь с жадностью затянулся. Дым в солнечном луче создавал объем, глубину. Отделял меня от него тонкой завесой.

— Он — трус.

Я кивнула:

— Наверное, да.

Карнех какое-то время молчал. Смотрел на меня и курил.

— Ты усвоила, что все твои попытки бесполезны?

Я вздохнула, опустила голову:

— Да.

— Ты смирилась?

— Да.

Он снова молчал. Курил, утопая в дыму. Не думаю, что он мне верил. Я бы и сама себе не поверила. Я была рада, что нас разделяло расстояние. И до смерти боялась, что он накинется на меня. Но, судя по всему, точно не сейчас. Должно быть, у него много дел, ему не до меня. Я очень хотела, чтобы у него было много дел.

— Вечером будешь ждать меня здесь.

Я напряглась, стиснула зубы. Снова кивнула, чувствуя, какой тяжелой становится голова.

— Я хочу, чтобы ты привела себя в порядок. Мой адъютант принесет чистую одежду и покажет, где помыться. Не пытайся его разжалобить — я узнаю о каждой твоей попытке, о каждом слове.

Я молчала. Нордер-Галь предотвратил даже сиюминутную мысль, которая зародилась, но не успела сформироваться.

— Сходишь на кухню и к десяти подашь ужин. Все поняла?

Я кивнула. Вдруг вскинула голову:

— Вы, правда, отпустите девушек?

Карнех затушил сигарету в маленькой металлической пепельнице, поднялся:

— Ты сомневаешься в моих словах?

Я покачала головой:

— Нет, но…

— Если я так приказал — так и будет. Запомни это, Тарис.

Он вышел, оставив меня в одиночестве в продымленной каюте.

Я отыскала глазами птицу — Асуран расположился на закрытом навесном шкафу под потолком. Спрятал клюв под крылом и закатывал глаза, но тут же открывал их на каждое мое шевеление. Я чувствовала себя такой уставшей, опустошенной. Бессонная ночь, пожирающий страх. Сейчас накатило равнодушие. Даже у страха есть предел. Он мучает настолько, что становится уже все равно. Хочешь лишь того, чтобы он прекратился, и почти не важно, каким способом.

Я хотела уснуть. Крепко, без снов. Провалиться в черноту и, наконец, отдохнуть. Я зашла в спальню и легла на серое покрывало. Даже не задумываясь о том, имею ли на это право. Реальность перестала существовать, едва моя голова коснулась подушки.

Казалось, прошел лишь миг. Я чувствовала тряску.

— Вставай! Эй!

Я вскочила, потерла глаза, с трудом осознавая, где я. Первое, что я увидела — рука.

На ней было пять пальцев.

Как у меня.

Я все еще с трудом возвращалась в реальность, но неотрывно смотрела на чужую руку. Такую неуместную здесь, почти невозможную. Наконец, посмотрела наверх. Передо мной стояла аккуратная красивая девушка. Даже очень красивая. Стройная, с блестящими черными волосами, остриженными под элегантное каре. Волосинка к волосинке, кончики подогнуты внутрь. Идеальная шапочка. Я невольно смотрела, как при малейшем движении на гладком черном шелке играли блики. Прямое синее платье с ажурным воротничком, тонкую талию перетягивал широкий кожаный пояс, чулки со стрелками, черные туфли на тонком каблуке.

Я вновь посмотрела на ее руки с крашеными в красный ногтями, невольно хотела удостовериться, что мне показалось. Пересчитала пальцы. Пять. Я взглянула в ее глаза и увидела человеческие зрачки на чистой серой радужке.

Казалось, девушка наслаждалась моим замешательством:

— Ну, — она снисходительно улыбнулась, — что смотришь? Вставай, говорю.

Я села на кровати, не сводя с нее глаз:

— Ты не виссарат.

Она широко улыбнулась, сверкнув крупными белыми зубами:

— Нет, как видишь.

Теперь я была в полной растерянности:

— Что ты здесь делаешь? Как вошла? Там… птица.

Та цыкнула, повела бровями, будто всем видом хотела продемонстрировать, какая же я дура:

— Вошла — ногами. Как все входят. Полковник Абир-Тан прислал.

Я сглотнула:

— Зачем?

Она скривила губы, будто мой вопрос был совершенно глупым:

— Велели. Вот и пришла. Одежду тебе принесла.

Я утерла лицо ладонями:

— Он сказал, что придет адъютант…

— А пришла я. Ты чем-то недовольна? Ведь две женщины гораздо быстрее найдут общий язык.

Я вновь посмотрела в ее красивое лицо с аккуратным носом, остреньким подбородком с ямочкой:

— Кто ты такая? Что делаешь среди них?

— Меня зовут Фира. Я женщина полковника Абир-Тана, — последние слова прозвучали с неприкрытой гордостью.

Я какое-то время молча смотрела на нее.

— Ты спишь с виссаратом?

Она улыбнулась:

— Сама не верю, что так повезло.

Я даже отшатнулась:

— Повезло? Ты рехнулась? Это же предательство.

Она окинула меня презрительным взглядом:

— Да что ты говоришь? Лежишь в кровати карнеха и смеешь меня чем-то попрекать?

Я покачала головой:

— Я… не…

Но осеклась. Поняла, что собиралась оправдываться, непонятно зачем. Она была права. Я в каюте Нордер-Галя, в его кровати.

Фира бросила на покрывало стопку одежды:

— На, вот. Сама выбрала. Надеюсь, подойдет, сказали, ты худенькая.

Я кивнула, не глядя:

— Спасибо.

Я все делала неправильно. Нападала на единственного человека, который может оказаться здесь моим союзником. Если не помочь, то она может, хотя бы, что-то рассказать, прояснить. Я подняла голову, заглянула в ее кукольное лицо:

— Извини. Я не хотела. Я… — я покачала головой, — я растеряна.

Кажется, она смягчилась села рядом:

— Знаешь, подруга, я поначалу тоже всего боялась. А теперь смеюсь, что была такая глупая.

— Давно ты здесь?

— Полгода.

— Как ты попала к полковнику?

Фира пожала плечами:

— Наверное, так же, как и ты. Вместе со всеми.

— А потом?

— А потом меня заметил Абир-Тан. Учуял наир. И вытащил из этого кошмара.

Я напряглась, услышав знакомое слово:

— Что это — наир? Нордер-Галь только и твердит о нем.

— О… — Фира довольно улыбнулась, — это то, что сводит их с ума. Энергия, которую излучают наши тела. Говорят, это теперь большая редкость. И если у тебя есть наир…. — она закатила глаза, — похоже, тебе повезло, подруга! При должной сноровке ты сможешь вить веревки из самого карнеха.

Я покачала головой, вспомнив его безумные глаза:

— Очень сомневаюсь.

Фира кивнула:

— Главное, не давать слишком много, иначе они теряют контроль и превращаются в настоящих маньяков. Говорят, могут даже убить, не совладав с собой. — Она заговорщицки прищурилась и облизала губы: — Но иногда рискнуть стоит. И клянусь тебе, ни один человеческий мужчина не годится в подметки моему Абир-Тану. Ты же понимаешь, о чем я… Виссараты и без того ненасытны, но наир умножает их силы в несколько раз. — Она рассмеялась, коснулась моей руки: — Знаешь, что он делает, когда я использую наир без его желания? Курит! — Фира заливисто рассмеялась. — Курит, ты представляешь! Дым нейтрализует наир.

Я сглотнула, вспомнив, как дым от сигареты Нордер-Галя клубился в солнечном луче, будто разделял нас. Дым… Но я ничего не делала. Я не знаю, от чего зависит этот наир, как его контролировать. Я вспомнила удивление Зорон-Ата.

— А если его много? Этого наира? Очень много?

Фира покачала головой:

— Много не бывает.

— А если бывает?

— Не бывает, я тебе говорю! А если бывает… не знаю, наверное, не позавидую. Все равно, что попасть в логово к дикому зверю.

Я сглотнула, чувствуя, как по спине прокатил озноб:

— А если они все разом одуреют? Весь гарнизон?

Фира расхохоталась:

— Такого не будет. Чем ниже происхождение виссарата, тем невосприимчивее он к наиру. Чтобы учуял кто-то из рядовых — это почти невозможно.

Я помолчала какое-то время:

— Тебя тоже закрывали в черный ящик?

Она повела бровями:

— Что? Какой ящик?

— У Зорон-Ата.

Кажется, Фира даже не знала, что ответить. Она посмотрела на меня, как на ненормальную, поднялась:

— Заболталась я с тобой. У меня еще дел… не переделать.

Я кивнула. Опустила голову. Но тут же посмотрела в ее лицо. Почему мне сразу это не пришло в голову?

— Тебе велели это говорить?

— Что? — кажется, она впрямь не понимала.

— Говорить все это? О том, что ты всем довольна?

— Знаешь, — она нервно оправила юбку, — мне нужно идти. Забегу как-нибудь потом.

Она вышла, споро цокая каблуками. А мне теперь оставалось только гадать: сколько правды было в ее словах?

Я так и сидела на кровати, глядя в одну точку. Поначалу казалось, Фира сказала так много, а потом — что ничего не сказала. С ее уходом остались одни вопросы. И они множились. Я не спросила главное. Самое главное. Как контролировать этот наир?

И все же: сколько правды в ее словах? Я не сомневалась, что ее прислали с умыслом. Обмануть, убедить. Пусть. Я сопоставляла ее слова со своими наблюдениями и все же находила точки соприкосновения. Если Фира солгала, то только в том, что счастлива и всем довольна. Но это меня совершенно не заботило — пусть спит, с кем хочет. Точнее, с кем прикажут… Теперь меня интересовал этот проклятый наир, и от бурления этих мыслей лихорадило.

Я уже видела, как Нордер-Галь превращался в безумца. Видела, как подергивались поволокой его глаза, как трепетали ноздри. Как он курил совсем недавно, утопая в дыму. Бабушка в таких ситуациях говорила: «Хоть топор вешай». Не было ни единой причины не верить. Теперь все становилось яснее, но одновременно запутывалось. Я понимала, что теперь все зависит от моей способности что-то контролировать, но чувствовала полнейшее бессилие. Если я правильно поняла, избыток этого наира превратит карнеха в чудовище, в дикого зверя, который слушает лишь свои инстинкты. Хотелось кинуться вслед за Фирой, спросить, вытрясти ответ, если понадобится, но проклятая птица меня не выпустит. Я не рискну даже пробовать.

Что это может быть? Мысли? Страхи? Больше ничего не приходило в голову. Но совсем недавно Нордер-Галь угадал, что я думала о Питере. Совпадение? Неизвестно… От предположения, что он способен копаться в мыслях сделалось панически страшно.

Я уронила голову на руки и терла виски, чувствуя, как они наливаются тяжестью. Никогда не умела спать днем — всегда вставала разбитой, с головной болью. Казалось, от лихорадочных мыслей вот-вот лопнут сосуды на висках. Если бы я только знала, внимательно бы слушала слова Зорон-Ата. Но вчера это все казалось полнейшим бредом. Он называл какие-то цифры… Проценты… Зорон-Ат сказал, что давно так не сшибало. Значит, толстяк тоже что-то чувствовал… Что было тогда? Только страх… Но если Фира способна этим наиром управлять — значит, его можно вычислить, ощутить. Выходит, до тех пор, пока не удастся снова поговорить с Фирой, я могу лишь перебирать варианты и что-то исключать. Варианты… В том и дело, что у меня их толком не было. Пока самым очевидным оставался лишь страх… Но самым главным теперь было — умудриться не превратить Нордер-Галя в зверя, который сможет убить. Нужно быть осторожной. Очень осторожной. Но как, если я не знала правил?

Я непроизвольно поглаживала стопку одежды, которую принесла Фира. Тонкий габардин. Я развернула платье шоколадного цвета в едва заметную белую полоску. Совсем новое. Юбка со складками, вырез буквой V, рукава фонариком, поясок. Я давно не видела таких хороших вещей. Под платьем лежало чистое белье. Я даже отдернула руку, будто обожглась. Розоватый атлас. Бюстгальтер, с жесткими чашечками, панталоны, пояс для чулок. И чулки… Коричневые, шелковые, со стрелками. Я даже боялась их коснуться. Как давно я не надевала чулки… Бабушка всегда говорила, что женщина без чулок — это неприлично. И сейчас от одного взгляда на эту вещь у меня заходилось сердце.

Фира была настоящей красавицей. Опрятная, хорошо одетая. Она действительно не очень походила на пленницу. Но, Фира… Это не наше имя. Такая же кличка, как и моя. Как меня назвал Нордер-Галь? Кажется, Тарис. Как лысую кошку, породистую, со сморщенной кожей. Тарис… И даже во всех этих прекрасных вещах я останусь породистой кошкой.

— Вставай, уже восемь.

Я едва не подскочила от неожиданности. Резко повернулась, чувствуя легкое головокружение. В спальню заглядывал адъютант Нордер-Галя. Я сглотнула и молча уставилась на него. Молодой, тонкий, как жердь. Черные волосы, лицо с мощной квадратной челюстью. И черные глаза, в которых совсем не было видно их проклятых зрачков. Я с облегчением вздохнула. Смотреть в такое лицо было гораздо спокойнее. Да и мальчишка не вызывал того трепета, что его командир.

Я поднялась, как он и велел.

— Пошли.

Я не шелохнулась:

— Куда?

Но я почти не слушала его. Все время пыталась понять, чувствует ли он наир. Казалось, нет. Фира говорила что-то о происхождении. Может, этот мальчишка недостаточно родовит? Я сделала пару шагов, нарочно приближаясь, не сводя глаз с его лица, но ничего не происходило. Адъютант был совершенно спокоен. Но и я тоже.

— Отведу в душ. Приказ карнеха.

Я кивнула. Упираться ни к чему.

Мы прошли мимо Асурана на насесте, вышли из каюты. Прошли по коридору, повернули один раз. Глухая дверь открылась автоматически, уехала вверх. Мы вошли в небольшую комнатку, будто облитую белым глянцем. Но все остальное было совершенно привычно. Полукруглая раковина, медный кран с вентилями. В углу над головой плоская лейка душа.

Мальчишка нажал на скрытую панель, как в спальне карнеха, открылась дверца.

— Здесь мыло, полотенца, расчески… В общем, разберешься. У тебя пятнадцать минут, я жду снаружи.

Я кивнула.

Адъютант вышел, и я не стала терять времени. Теплая вода принесла ощущение мнимого спокойствия.  Я вышла, замотавшись в серые полотенца, в которые спрятала плоскую расческу. Не уверена, что мне позволено ее брать. Мальчишка проводил меня обратно в каюту. Проклятая птица на его присутствие никак не реагировала.

— Я приду в девять сорок пять. Покажу кухню. Будь готова.

Я лишь кивнула и смотрела до тех пор, пока за мальчишкой не закрылась дверь. Только потом я с ужасом поняла, что здесь не было часов. Или я их не увидела.

Я предпочла скорее одеться и лишь потом сушить волосы. Когда кожи коснулся атлас, сердце пропустило удар. Как же права была бабушка! Она всегда была права… Я застегнула крючки бюстгальтера, чувствуя, как плотно сели чашечки. Фира каким-то чудом угадала с размером. Жаль, здесь не было зеркала, я не могла увидеть себя. Я снова и снова поглаживала ткань кончиками пальцев, будто не верила. Все это казалось небывалой роскошью. Сколько времени я не видела такого белья? Пожалуй, целый год. А, может, два…

Я не дышала, когда натягивала чулки. Поставила ногу на кровать и сантиметр за сантиметром расправляла тончайший шелк, панически боясь порвать или зацепить. Закрепила зажимами. С наслаждением провела ладонью по ноге, чувствуя восхитительную прохладную гладкость. Снова и снова. И никак не могла отнять руку, не в силах расстаться с этим ощущением. Это было неуместно, но я чувствовала себя настоящей женщиной. Впервые за долгое время. Если бы здесь было зеркало…

Я инстинктивно оглянулась, шаря взглядом, но тут же замерла, будто пораженная молнией. В дверях стоял Нордер-Галь. И я понятия не имела, как долго он смотрел.

Я подхватила платье, будто воровала, прижала к себе, прикрываясь. Пусть он уже видел меня голой, это никак не лишало меня стыдливости. Теперь замерла, будто превратилась в статую. Еще немного — и остановится сердце. Наверное, стоило опустить глаза, но взгляд будто примерз к лицу Нордер-Галя. Я инстинктивно пыталась уловить малейшие изменения, зацепиться хоть за что-то, но не могла даже понять, что чувствую сама. Оцепенение, паника, страх. И что-то едва уловимое, что беспокоило сильнее прочего, потому что я не могла это сформулировать. Оно холодило внутри. И именно сейчас, в эту минуту, холодило так отчетливо, будто я неслась на огромной скорости.

Сейчас, в этом восхитительном белье, в шелковых чулках я чувствовала себя более обнаженной, чем вчера, когда он раздел меня. Вчера я стыдилась своей безобразной сорочки больше, чем наготы. Этот стыд затмевал собой все, даже животный страх.

Нордер-Галь поджал губы, сцепил руки на груди. Зрачки превратились в колючие крошечные точки. Он втянул воздух, раздувая ноздри. Его взгляд прожигал, и я никак не могла задавить в себе понимание, что на меня смотрит мужчина. Не принимающий возражений, хозяин положения. Он не играл со мной, не провоцировал, не прощупывал. Его не волновало мое мнение или смущение. Он смотрел так, как смотрят на женщину, которую хотят. Которую считают своей. Которая не имеет права отказать.

Именно это вводило меня в такое оцепенение.

Я знала сальные взгляды. Даже неприкрытые попытки залезть мне под юбку. После огласки истории с Питером я вызывала в парнях определенный интерес. Кажется, они, не сговариваясь, пытались играть в игру «Поймай недотрогу». Кривлялись, распускали руки, играли в ухаживания. Но в каждом было понимание того, что наглость имеет предел. Порой они были напористыми, но «сдувались», встретив категоричный отказ. С них вмиг слетал весь напор и смелость, оставалась лишь желчь и злость. Каждый понимал, что перегни он палку — я прямиком пойду в полицейский участок. Так и случилось, что я никому так и не решилась довериться, все время искала подвох.

Нордер-Галя не напугать полицией. Едва ли что-то в этом мире его вообще может напугать.

Он прикрыл глаза, щурясь. Дрогнули тонкие ноздри. Я только сейчас впервые заметила, что его кожа была матовой, смуглой, гладкой, без изъяна. На лоб падали короткие серые пряди. Я попятилась, хотела отойти как можно дальше, комкала платье у самого горла.

— Стоять.

Я вздрогнула, как от удара током, замерла, не сводя с него глаз.

— Убери платье.

Казалось, он говорил сквозь сжатые зубы, на выдохе. Словно едва сдерживался.  Слова будто обретали плотность и касались меня. Связывали по рукам и ногам. Я разжала пальцы, и платье скользнуло на пол. Во рту пересохло, от напряжения звенело в ушах. Я бы предпочла, чтобы он сделал все, что хотел, как можно быстрее, но избавил меня от этой пытки. В нем было слишком много мужского. Того, с чем мне еще не доводилось сталкиваться. С каждой секундой я будто забывала, что передо мной виссарат, чудовище. Я краснела, чувствуя, как жар приливает к щекам, как ошпаривает кожу головы, а в следующую секунду пробирал озноб, будто я стояла на морозном ветру. Я вмиг покрылась потом, чувствуя, как под атласом до боли затвердели соски. Внутри кипело так, что я боялась, что свернется кровь.

— Опусти руки.

Я уже не следила за его лицом, не пыталась что-то уловить. В голове будто оглушительно гудел колокол, путая мысли. Я хотела только одного — чтобы он отвернулся, чтобы больше не смотрел. Так.

Я подчинилась, не собиралась его провоцировать. Но уже не была уверена, что это было моим желанием. Казалось, он способен управлять мной, и эта мысль была невыносимой. Сердце билось, как безумное.

Взгляд карнеха из-под черных ресниц скользил по коже. Я будто чувствовала его. Продавливал, обжигал. Казалось, мне бы стало легче, если бы он обезумел. Я бы чувствовала себя просто жертвой. Я невольно пыталась представить, как выгляжу со стороны. Воображала, что смотрю в зеркало. От этого стало еще хуже. Я видела себя девушкой с игральных карт, с пикантных плакатов, которые висят в комнатах у парней.

Я чувствовала его интерес, его желание, которое будто уплотняло воздух вокруг. И свою беззащитность.

Нордер-Галь сделал несколько неспешных шагов, не отводя глаз. Зрачки расширились, слились, почти заполняя жемчужную радужку. Глаза стали почти человеческими. Взгляд потяжелел. Когда его рука коснулась моего плеча, я судорожно вздохнула, вздрогнула, закрыла глаза и задержала дыхание. Касание было легким, горячим. Совсем не таким, как раньше. Прежде он порабощал, утверждая силу, теперь вел себя так, будто больше в этом не нуждался. Самым отвратительным  было то, что глубоко внутри я соглашалась с этим. Спасения не было. Теперь существовал только он. Его воля. Его приказы. Его желания. Я должна подчиниться, если намереваюсь выжить.

Я слышала его шумное тяжелое дыхание. Чувствовала знакомый запах кожи, металла и мускуса, к которому примешивались нотки дыма и табака. Он снова курил. Совсем недавно.

Карнех зашел мне за спину, легкое касание скользнуло по позвоночнику, и я почувствовала, что кожа покрывается мурашками. Вздох застрял в горле.

Мы ничего не знали о высших виссаратах, на что они способны. Видели только рядовых. Изредка — младших офицеров. Но и те входили лишь на пару коротких минут. Способен ли Нордер-Галь касаться моих мыслей и эмоций? Сейчас казалось, что да. Может, они владеют гипнозом? Я видела по телевизору, что бывают люди, способные внушить другому что угодно. Это казалось чудовищной властью. Власть над разумом страшнее власти над телом. Будто из человека вытрясают естество, оставляя лишь оболочку. Я цепенела. Горячие ладони легли на плечи, спустились по рукам.

— У тебя шелковая кожа.

Я судорожно сглотнула, грудь ходила ходуном.

— Гладкая и теплая. Без отметин и изъянов.

Меня почти трясло, но заползающий в уши низкий шепот переворачивал все внутри.

— Ты хорошо сложена. Ты красива. Образец почти совершенной женщины.

Он рывком прижал меня к себе, к каменной груди. Серебряная вышивка кителя слегка царапала обнаженную кожу. Ладонь легла мне на живот, скользнула вверх, сминая упругую выпуклость под атласом. Я слышала, как он с шумом втягивает носом воздух.

— Почему ты нетронута? У ваших мужчин нет желаний?

Я с трудом сглотнула, смачивая горло:

— Не все решает желание мужчины.

Я не видела его лица, но казалось, что Нордер-Галь смеется:

— Что еще можно ждать от расы с битым геномом… Ваши мужчины перестали быть мужчинами. Они слабы.

— Они уважают желание женщины.

— Желание женщины — быть рядом с тем, кто ее достоин.

Мне нечего было возразить, но я понимала, что он вкладывал в эти слова нечто другое. Он говорил с позиции силы.

Нордер-Галь развернул меня лицом к себе, пальцы легли на подбородок, вынуждая задрать голову. Я едва доставала ему до плеча, смотрела прямо в склоненное надо мной лицо. Казалось, я лечу в пропасть. В груди вновь образовалась пугающая ощутимая пустота, все замерло. Казалось, на дно глубокого черного колодца падают большие водяные капли. Раз, два, три… Волна кипятка поднялась к голове. Зрачки виссарата под щеточкой черных ресниц расширились, заливая всю радужку, но тут же сузились до крошечных точек. Глаза подернулись поволокой. Рука скользнула на затылок, впиваясь в волосы, оттягивая. Я замерла, понимая, что он вот-вот обезумит.

Проклятый наир.

Его руки потяжелели, будто налились свинцом. Казалось, Нордер-Галь вот-вот меня раздавит, как пустой высохший орех. Я уперлась ладонями в его каменную грудь, пытаясь отстраниться, но все было бесполезно. Внутри клокотало так, что я ничего не слышала, кроме оглушающего шума в ушах. В висках зарождалось тепло, забиралось под мокрые волосы, усиливалось покалыванием. Казалось, еще немного, и я упаду в обморок. Я трепыхалась, будто безуспешно боролась со скалой. Но каждое мое движение лишь усиливало его хватку.

Я ловила его мутный взгляд и понимала, что Нордер-Галь себя не контролирует. Во мне все кипело, и я панически осознавала, что лишь усиливаю его безумие. Я не понимала, как это остановить. Хотелось кричать, но я будто онемела. Он разжал пальцы, но лишь для того, чтобы дернуть атлас бюстгальтера. Треск ткани оглушил, как автоматная очередь. Горячие губы шарили по моей шее. Я все еще пыталась увернуться, но чувствовала себя легкой птицей в силках. С каждым движением они затягивались все сильнее, все беспощаднее. Пахнущие табаком губы коснулись моих. Я изо всех сил сцепила зубы, но его это только распаляло. Нордер-Галь припечатал меня к облицованной деревом стене, кандалами удерживал за запястье. В глазах вдруг мелькнуло понимание. Он склонился к моему уху, прикусил мочку. Отстранился, по-прежнему не выпуская моих рук:

— Не противься мне, Тарис.

Я лишь смотрела в его глаза с расширенными зрачками. Как цыпленок на удава. Низкий шепот будто заползал под кожу, запуская по телу дрожь. Внушал. Гипнотизировал.

— И я отсрочу неизбежное. Позволю остаться собой так надолго, как сумеешь. Сейчас все зависит от тебя.

Я не понимала, о чем он говорил. Слышала слова, но это были лишь звуки. Я лишь отчетливее различала его жесткий акцент. Трепыхание собственного сердца.

— Выбирай сейчас.

Он снова склонился к моим губам, и я снова инстинктивно стиснула зубы, но сопротивление было слабым. Будто силы покинули меня. Я вновь и вновь прокручивала в голове его слова, пытаясь добраться до сути,  но это не вносило ясности. Все вокруг говорили загадками,  и лишь я одна не понимала, о чем речь. Он освободил мои руки, и я вновь уперлась ладонями в его грудь, стараясь отстраниться. В венах лихорадочно бурлило, меня бросало в жар.

Сейчас он хотел от меня того, что мужчина хочет от женщины. Не я первая, не я последняя. Фира как-то сумела с этим смириться. Но я никогда не думала, что это будет так. Зрачки Нордер-Галя сузились, ноздри дрогнули. Я сжалась, ожидая, что он снова вот-вот накинется на меня, закрыла глаза. Выбора не было. Говорят, из двух зол нечего выбирать. Но в голове билось единственное слово: «Отсрочу». Что бы это ни значило, оно давало крошечную надежду, и я цеплялась за него. Я покорюсь, сделаю так, как он хочет.

Рука карнеха скользнула мне за спину, спускаясь под панталоны, и я изо всех сил сдерживалась, чтобы не дернуться. Стерпеть. Не протестовать. Позволить ему делать все, что он хочет. Я так решила. Горячие губы вновь накрыли мои. Я инстинктивно ответила, чувствуя, как цепкие руки сильнее сдавили плоть. Тут же опомнилась и обмякла. Он хотел покорности — он ее получит. Но ничего больше.

Бабушка еще в детстве говорила, что чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями, нужно вообразить себя пустым деревом, в стволе которого свободно гуляет ветер. Слушать, как он шумит, сосредоточиться на этом звуке и ни о чем не думать. Чтобы все прочее перестало существовать. Чувствовать внутри холодок. У меня никогда это толком не получалось, эмоции всегда брали верх. При малейшем потрясении меня бросало в жар, в висках бился пульс. Малейшая неприятность — и я всегда внутренне загоралась, как спичка.

Я должна справиться. Не испытывать его терпение. Я чувствовала, как обжигающие сильные руки шарят по телу, спускают атласные панталоны. Я отчаянно боролась со стыдом и замирала, когда его касания рождали невозможное томительное чувство. Мимолетное, но вводящее в оцепенение, порождающее судорожный вздох. Он неожиданно мягко поддел пальцем мой подбородок, остальные с нажимом водили по губам, касались зубов. Я видела его склоненное сосредоточенное лицо с мутным взглядом, вдыхала его запах, шершавая от щетины щека коснулась моей щеки. Я паниковала, чувствуя, как внутри что-то отзывается. Едва-едва.

В груди закипало отчаяние. Он знал, что так будет. Знал наверняка, потому что наверняка делал это много раз. И будто глумился, желая показать мне, насколько я слаба. Это было ощутимее ударов, грубой силы. Я надеялась, что все закончится быстро… Его дыхание стало глубоким, шумным и тяжелым. Он будто вытягивал что-то из меня, я почти физически ощущала это движение.

Я закрыла глаза, представила ветер внутри. Отгораживалась, как могла. Представляла синее небо над головой, простор и воздух, пространство и свободу. Воображала, что меня окружает толстая кора, которая не чувствует касаний, тепла. В груди похолодело, будто опустело, и вдруг стало так легко, что я на мгновение потерялась.

Нордер-Галь резко отстранился, зрачки сузились, глаза обдавали холодом:

— Как ты это сделала?

Я сглотнула, прикрыла грудь руками:

— Что?

Он поджал губы, вновь склонился ко мне, втягивая воздух:

— Ты загасила наир. Совсем. Как ты это сделала?

Я нервно покачала головой, не понимая, радоваться или плакать:

— Я не знаю. Я ничего не делала.

Пальцы вцепились в мой подбородок, стиснули до боли:

— Не ври мне. Кто тебя научил? — он цедил мне в лицо.

Я лишь качала головой, ничего не понимая.

— Ты издеваешься?

Я молчала, сжалась.

Он был в бешенстве, переменился в одно мгновение. Касания стали совсем другими.

— Я дал тебе выбор — ты его сделала.

Я сглотнула:

— Что со мной будет?

Внутри все трепыхалось, но я все еще чувствовала холод в груди.

Он молчал. Я видела, как набухли вены на его висках.

— Умоляю. Я должна знать.

— Зачем?

Я сглотнула:

— Чтобы с достоинством принять то… что меня ждет, — губы дрожали, сердце колотилось, как безумное.

— Твое прекрасное тело послужит великой цели — станет вместилищем более достойной души.

— А я?

Он кольнул меня глазами:

— А ты умрешь.