Мое рассветное волшебство

Я вышла из здания вокзала, спустилась на три ступеньки и остановилась. В бок тут же врезалась женщина с огромным чемоданом и пробурчала: 

— Раскорячилась тут, прямо на дороге! 

И толкнула меня в плечо. Видимо, чтобы я как можно сильнее прониклась гостеприимством этого города. 

— Простите, — я поправила сумку и шагнула в сторону, получила тычок в бок от бегущего к дверям походника с огромным рюкзаком и подумала, что еще немного — и расплачусь.

С неба сыпалась мелкая морось, машины в пробке еле ползли и переругивались гудками, небо было серым. Просто серым, без всяких там облаков. Как будто кто-то натянул над городом ткань самого грустного цвета.

Хотя… На что я вообще надеялась?

— Куда ты убежала? — тётя Стелла, которая задержалась на перроне, наконец догнала меня и положила руку на плечо.

— Сюда, — буркнула я, не понимая, чего мне сейчас больше хочется: огрызнуться и сбросить ладонь или повернуться, обнять Стеллу и расплакаться. Хотя… В конце концов, я уже не маленькая девочка.

Тётя вздохнула. Так, как будто все поняла.

— Идем, — сказала она. — Не стоит вызывать такси, на метро доберемся быстрее.

— Куда нам? — спросила я.

— В Купчино.

И это слово мне ничего не сказало. Абсолютно. Оно казалось таким же темным и грустным, как дождливое небо.

— Хорошо, — я пожала плечами.

И мы зашагали… куда-то. Последние пару недель я чувствовала себя маленьким утенком, который способен передвигаться по миру только вслед за мамой-уткой, потому что сам впервые выбрался со двора. А мир вдруг оказался слишком большим, слишком странным, слишком чужим.

Что же. Побуду утенком.

Когда мы уже заходили в метро, кто-то схватил меня за рукав: 

— Простите!

Я вздрогнула, прижала к себе рюкзак, в котором, если задуматься, не было и не могло быть ничего ценного, и подняла глаза. Очень внимательно, прищурившись, на меня смотрел мужчина, которому точно не место было в этой толпе. Даже утенок, не знающий жизнь, сразу понял бы: такие люди на метро не ездят. Они передвигаются на роскошных машинах, летают на личных самолетах, прогуливаются по дорожкам парка вокруг собственного… ммм, дворца, как минимум. Но этот всё же стоял в вестибюле метро. И смотрел на меня.

— Йолли? — спросил он. — Это ты?

— Нет… — прошептала я, хотя на самом деле, на мгновение, мне почему-то захотелось ответить ему “да”. Потому что это имя было таким смешным, колючим, веселым… Совсем не как мир вокруг. Пусть даже я знала, что меня зовут по-другому.

— Так! — послышалось у меня за спиной, Стелла взяла меня за локоть и потянула к себе за спину. — Девушка спешит.

— Так уж ли она спешит? — насмешливо переспросил мужчина, подняв бровь.

— Так, что тебе не угнаться, — выплюнула Стелла, а потом добавила нечто совсем неуместное. — Кыш! Пошел отсюда! 

Я ожидала, что мужчина оскорбится или возмутится… Но он просто хмыкнул, развернулся и через секунду растворился в толпе. Будто его и не было.

— Кто это был? — спросила я.

— Мошенник, — твердо ответила Стелла. — Может, обобрать тебя хотел.

И я поверила.

Потому что нужно хотя бы кому-то верить, если сама похожа на утенка, который ничего не знает.

Потому что ничего не помнит.

Три недели назад я открыла глаза и увидела под ногами мокрые камни и волну, которая уже подбиралась, чтобы залить носки ботинок шипящей пеной.

— Ой, — сказала я, отскочила в сторону, чуть не упала, раскинула руки и подняла голову. Чтобы увидеть его. Маяк. 

Маяк, полоску камней, ведущую к нему, море, небо и… услышать крики чаек.

Первое, что я достоверно помнила в этой жизни.

И больше — ничего.

Ни как меня зовут, ни кто я по профессии, ни кто мои родные, ни то, что это за город, ни какой сейчас на дворе день и год… Чистый лист. Tabula rasa. Наверно, стоило бы испугаться, но я просто стояла и смотрела на маяк, а в душе было пусто-пусто. Как будто кто-то вырезал дыру в моей груди, и сейчас внутри лишь свистел ветер и слышались звуки прибоя.

Испугалась я позже, когда наступил вечер, стало холодно, я вернулась на берег и поняла, что понятия не имею, куда идти и что делать. Хорошо, что у меня сохранились знания о мире. Я понимала, что море называется морем, и вода в нем, наверняка, мокрая и холодная. А если споткнуться и упасть, то ушибешься. Хорошо, что остались какие-то бытовые понятия и городские рефлексы, отвечающие на безопасность. Например, откуда-то я знала, что дорогу нельзя переходить на красный свет. Но всё, связанное лично со мной…

Воспоминания напоминали осколки разбитого стекла. Разноцветную стеклянную мозаику. Когда я пыталась вспомнить что-то конкретное, нестерпимо начинала болеть голова. На ум приходили только разрозненные образы. 

Я маленькая, гуляю с кем-то из взрослых, и мне покупают в кондитерской пирожное. Пирожное называется буше, оно мягкое, сладкое, в шоколадной глазури, я откусываю кусочек и щурюсь от удовольствия.

Я потерялась в большом магазине, оглядываюсь по сторонам, ищу маму, но ее нет, и мне становится все страшнее и страшнее.

Я иду по берегу реки, над головой по ярко-синему небу летят облака, дует ветер, ужасно мерзнут уши, но я упорно не достаю из кармана и не надеваю шапку, потому что весна!

Я держу кого-то за руку и улыбаюсь до ушей, но прячу улыбку за теплым шарфом, потому что иначе он догадается, что… Что я влюбилась?

Когда на улице стала совсем темно, я сдалась. Подошла к полицейскому, который стоял и, кажется, скучал на перекрестке и сказала:

— Простите… Кажется, я потеряла память и не знаю куда идти.

Потом был полицейский участок, уставший, замотанный врач, который все пытался вывести меня на чистую воду, социальная ночлежка на краю Владивостока — тут я наконец узнала, что город снаружи — это Владивосток.

А через два дня ко мне приехала Стелла.

Сказала, что она моя тетя и искала меня весь последний месяц.

Сказала, что я… что мы из Петербурга.

Привезла паспорт, с фотографии в котором смотрела та же самая я, что и из зеркала — светловолосая, с мелкими, аккуратными чертами лица, настороженная, с прямыми бровями и острым носом. И звали меня Ольга Завьялова.

Сначала мы прилетели в Москву, потом сели на ночной поезд и поехали в Петербург. И до последнего внутри меня горел огонек надежды, что вот, мы приедем, и я все вспомню. Обязательно вспомню. Выйду из вокзала, посмотрю на улицы вокруг…

И ничего.

Совсем ничего.

Разноцветная мозаика воспоминаний так и осталась мозаикой, не желая складываться в единую картину.