Мой бывший холоп

Смоленская губерния, август 1873 года

 
В ту пору, когда уже ничего не ждешь от уходящего лета, на помещиц Бахметьевых обрушились два важных известия. Первое было досадным и сулило одни неприятности. Но зато второе привело юную Александру и ее маменьку Любовь Даниловну в радостное волнение, от которого они были сами не свои.

Причиной явилось письмо брата Любови Даниловны, князя Новосельского, с которым они не общались двадцать четыре года – с тех пор, как Любовь Даниловна бежала из дома и обвенчалась с молодым провинциальным помещиком против отцовской воли. Князь Данила Петрович Новосельский не простил дочь и в порыве гнева завещал все свое состояние сыну. Возможно, старик бы и смягчился со временем, но, на беду, очень скоро умер. Роман Данилович же, под предлогом следования воле покойного отца, не пожелал делиться наследством. Просьбы Любови Даниловны выделить ей хотя бы небольшое приданое остались безответны.

И вот теперь, спустя четверть века, он вдруг захотел помириться. Впрочем, намерение князя не казалось таким уж удивительным. Роману Даниловичу было пятьдесят лет, и он не имел наследников. Его брак, заключенный в молодости по веленью отца, остался бездетным. Овдовев, князь не стал жениться вторично. Последние годы он вел беззаботную холостяцкую жизнь, заводя одну кратковременную интрижку за другой. Обо всем этом Любовь Даниловна узнавала от петербургской приятельницы. А брат не писал ей до нынешнего дня.

Письмо Романа Даниловича, занимавшее целых три страницы, было адресовано «драгоценной сестрице Любоньке». Князь горько сокрушался, что в свое время прервал с нею отношения, и выражал страстное желанье возобновить их. Заканчивалось письмо почтительной просьбой приехать в имение сестры, дабы примириться с ней, познакомиться с племянницей и обсудить переезд оной в Петербург.

«Недавно я узнал от приятеля, бывшего в Смоленске и видевшего Александру в театре, что она до сих пор не замужем. Это известие меня необычайно обрадовало. Я усмотрел в нем знак судьбы и возможность искупить свой грех перед тобою, любезная сестрица, – писал Новосельский. – Было бы огорчительно, если бы Александра, не имея хорошего приданого, вышла за какого-нибудь ничтожного человека. Однако, получив от меня приданое и перебравшись в столицу, она, конечно же, найдет достойную во всех отношениях партию…»

Прочитав пару раз письмо, Любовь Даниловна, ее свекровь Софья Аркадьевна и Александра принялись размышлять.

– Полагаю, мне нужно без промедления написать брату, – проговорила после короткого молчания Любовь Даниловна. – Чем раньше он получит ответ, тем скорее приедет сюда и… тем скорей все решится!

– Ты права, мама, – кивнула Александра. – Да, надо немедленно написать дядюшке и пригласить его к нам в Дубровицы. Познакомимся, начнем с ним общаться, а там… будет видно, что дальше!

Софья Аркадьевна скептически усмехнулась:

– Как легко и просто у вас все получается, голубушки мои! Немедленно пригласить, поскорей все решить… Значит ты, Люба, в одночасье простила брата, которого столько лет поминала недобрым словом, и готова помириться с этим подлецом?

– Но Роман вовсе не подлец! – возразила Любовь Даниловна. – Просто он неукоснительно следовал воле нашего отца, и потому все так нехорошо получилось.

– Да, неукоснительно следовал, как и полагается послушному сыну, – с сарказмом произнесла Софья Аркадьевна. – Тем более что ему это было выгодно: не пришлось делиться наследством с нежно любимой сестрой.

Любовь Даниловна досадливо топнула ногой.

– Вот, вы всегда так, maman! Вам бы только отравить мою радость, разрушить мои мечты! Вы всегда…

– Ради бога, только не затевайте скандала! – вскричала Александра, поспешно становясь между родственницами. – Мама, не горячись: тебе это вредно. Бабушка, зачем ты говоришь маме такие слова, от которых, как ты сама знаешь, она обязательно разволнуется? Сколько раз я просила тебя быть посдержанней! – она посмотрела на Софью Аркадьевну с упреком. – Итак, дорогие мои, я настоятельно прошу вас успокоиться и не затевать ссоры. Такие события происходят, а вы… Но давайте вернемся к дядюшкиному письму!

Она прошлась по гостиной, остановилась и внушительно посмотрела на притихших родственниц.

– Если вам интересно знать мое мнение, то я думаю так… Ответить на письмо в любом случае нужно. И пригласить дядюшку к нам, да! Пусть приедет, раз у него появилось такое желание, а дальше мы посмотрим. Как знать? Может, он и впрямь искренне раскаивается, что когда-то не поделился наследством с единственной сестрой. Так или иначе, а повидаться нам следует… Бабушка, ты согласна со мной?

– Да, моя милая, – вздохнула Софья Аркадьевна. Она уже остыла и обрела способность рассуждать практично. – Пущай приезжает… Бог с ним! Может, как говорится в пословице, с паршивой овцы хоть шерсти клок…

– Прекрасно, – улыбнулась Александра. – Значит, на том и порешим. Мама, ступай писать письмо! Если закончишь за вечер, отправим его прямо с завтрашней почтой, чтобы поскорее дошло.

– Да уж, тянуть ни к чему, коли решение принято, – кивнула Софья Аркадьевна. – Ступай, Люба, пиши этому пройдохе.

Любовь Даниловна посмотрела на нее с вызовом:

– Пройдоха он или нет, но, если он даст Александре приданое, это будет чудесно. Это спасет будущее нашей девочки, позволит ей вырваться из провинциальной глуши в большой мир! И она, наконец, сможет найти достойного жениха, которого не нашла здесь. Это, по-вашему, плохо?

– Кто ж спорит, что это было бы хорошо, – усмехнулась Софья Аркадьевна. – Мне просто обидно и горько, что приходится связываться с непорядочными людьми. А ведь он непорядочен, этот Новосельский, с какой стороны ни глянь! Мало ли что отец взбрыкнул, лишил дочку наследства под горячую руку. Разве это повод рвать отношения с сестрой и не выделять ей приданого? Деньги дороже сестры оказались… И вот, приходится с этакими людьми общаться, в гости их приглашать. Дожили!

– Ничего, бабушка, – успокаивающе сказала Александра. – Он нам все-таки родственник, причем, очень близкий, и мы должны быть к нему снисходительны. И я верю, что его намерения благородны, что он, правда, хочет нам помочь!

– Я тоже! – подхватила Любовь Даниловна. – Да и какие у него еще могут быть намерения? Ведь ты – его единственная племянница, а он уже в преклонных летах, свои детки навряд ли появятся, раз не появились до сих пор. А под старость многие люди становятся сентиментальны.

– Все так, – кивнула Софья Аркадьевна. – Но давайте уже разойдемся: мочи нет больше слышать про Новосельского.

Другую важную новость они в этот вечер не обсуждали: о ней и так говорилось больше, нежели она того стоила.

Александра спала тревожно и проснулась рано. Мысли о том, что в ее судьбе могут произойти серьезные перемены, ужасно волновали девушку и лишали спокойного сна.

Нельзя сказать, чтобы Александра чувствовала себя несчастной. Но в последние годы ее жизнь уподобилась стоячему озеру, в котором перестали бить родники. Проще говоря, становилось все скучней и тоскливей. А хотелось интересных событий, веселых приключений, путешествий – одним словом, насыщенной жизни, полной впечатлений. Но впечатлений было взять неоткуда, сидя на одном месте, а на путешествия, увы, не имелось средств.

Выпив чашечку кофе, Александра велела седлать лошадь и облачилась в костюм для верховой езды – розово-вишневую амазонку с белым воротничком и небольшую черную шляпку с вишневыми лентами и развевающейся по спине вуалью. Наряд очень шел к ее внешности – ореховым глазам, светлой коже и пепельно-русым волосам с легким пшеничным отливом. Глянув на себя в зеркало, Александра приветливо улыбнулась своему отражению. Нет, она совсем не выглядит на свои двадцать три года – тот возраст, когда многие девушки начинают утрачивать свежесть только что распустившихся цветов. Двадцать, не больше. А если прогнать с лица выражение невеселой задумчивости, ставшее для нее привычным за последнее время, то ей можно дать и того меньше.

Впрочем, какая разница, сколько тебе лет, если у тебя есть деньги и ты можешь жить в свое удовольствие! Подумав об этом, Александра мечтательно улыбнулась, а затем нахмурилась. Неужели бабушка и впрямь хотела оставить дядюшкино письмо без ответа? Хороший он человек или нет, но ведь это единственный шанс ее внучки выбраться из провинции и зажить той жизнью, о которой она так страстно мечтала в глубине души. Той нормальной жизнью состоятельных дворян, которую вела их семья несколько лет назад, при крепостном праве и даже еще в первые годы после его отмены.

Проезжая по усадебному парку, Александра невольно обращала внимание на следы запустения, которые раньше старалась не замечать, дабы не травить душу. Какие роскошные цветники были разбиты перед парадным фасадом особняка во времена ее детства! А теперь – всего лишь три жалкие клумбы. А вот на этом месте, возле самого озера, некогда стоял красивый павильон с колоннами, выкрашенный в нежно-голубой цвет. Нет его теперь: он был деревянным, сгнил от времени, и его пришлось разобрать, а нового не построили за отсутствием средств. А большая кирпичная оранжерея сохранилась, но какой у нее непрезентабельный вид! Краска облупилась со стен, даже не поймешь, каким был изначальный цвет постройки, то ли розовым, то ли желтым.

Слава Богу, что хоть на покраску дома удалось наскрести денег в позапрошлом году. Его выкрасили в нежно-желтый цвет, колонны побелили, и теперь он весьма живописно смотрелся на фоне парковой зелени.

Александра обожала свой дом. В Смоленске, где Бахметьевы обычно проводили зиму, у них тоже был дом, но он не шел ни в какое сравнение с этим, построенным в самом начале нынешнего столетия. Александре нравилась строгая классическая планировка дома и его просторные комнаты с высокими потолками, в которых так легко дышалось. Нравилась темная дубовая лестница с резными перилами, ведущая из вестибюля на второй этаж, и сам вестибюль, выкрашенный в желто-оранжевый цвет, с коричневыми плюшевыми портьерами на окнах и дверях.

А самым любимым ее помещением был розовый бальный зал, занимавший левое крыло здания, с колоннами, прямоугольными зеркалами и хорами для музыкантов. К сожалению, за последние десять лет в этом зале давали всего два бала. Первый раз – в то чудесное и полное светлых надежд лето, когда Александре исполнилось семнадцать, второй – на ее двадцатилетие, в конце апреля. Александра бережно хранила роскошные платья, в которых блистала на тех балах. Одно из них, шитое по моде конца шестидесятых годов, было еще с кринолином. Вскоре после бала некий заезжий художник написал портрет Александры в этом прелестном сиреневом платье, с верхней юбкой из белоснежного кружева и нежным сиреневым цветком с зелеными листочками в центре корсажа. Это был единственный «взрослый» портрет Александры, после него делались только фотографии, так как на портреты не находилось денег.

«А какие чудесные балы давались в нашем имении, когда я была маленькой! – с ностальгией вспомнила девушка. – Могла ли я подумать, что, когда вырасту, все так несчастливо переменится? Всего лишь два бала с тех пор, как я стала взрослой… за столько-то лет!»

Протяжный лошадиный храп вернул Александру к действительности. Она обернулась к подъехавшему всаднику и тут же ощутила прилив жгучей досады. Это был Олег Денисович Черепанов, дальний сосед по имению и самый несносный из ее поклонников.

Два года назад Черепанов сделал ей предложение. Александра ответила отказом, но Олег Денисович не унялся и при каждом удобном случае навязывался с любезностями. На светских вечерах, где Александра появлялась в сопровождении родных, он не осмеливался подходить к ней. Но зато, если где-то встречал одну, неизбежно начинал заигрывать и говорить всякие пошлости, порою граничащие с оскорблением.

Был ли Черепанов серьезно влюблен в нее? Александра этому не верила. Скорее, он испытывал к ней чувственное влечение и считал подходящей партией. Олег Денисович принадлежал к той породе мужчин, которых называют страстными охотниками до женского полу. Сейчас, когда ему стукнуло тридцать пять, он уже не был таким гулякой, как в юности, но слава о его былых похождениях до сих пор гремела по губернии. Естественно, бабушка Александры не помышляла выдать единственную внучку за подобного человека. К тому же состояние Черепанова было изрядно расстроено, и он нигде не служил. И вообще, по мнению Александры, он был на редкость противным. Вроде бы и на лицо недурен, и сложен изящно, а вот противный и все тут.

– Доброе утро, любезная Александрина, – с медовой улыбкой произнес Олег Денисович. –  Как поживаете?

– Благодарю вас, неплохо, – сухо ответила девушка, не поворачивая к нему головы. Фамильярное обращение по имени давало ей право не проявлять светскую учтивость, и она собиралась им воспользоваться.

– Во всяком случае, вид у вас цветущий, – продолжал Черепанов, игнорируя ее нежелание поддерживать разговор. – Еще больше похорошели за тот месяц, что мы не виделись. Но неужели со времени нашей последней встречи прошел целый месяц? – голос Олега Денисовича наполнился страстным волнением. – Да, ведь мы виделись последний раз на балу у княгини Друцкой-Соколинской. На том самом балу, где вы столь нелюбезно отказались танцевать со мною кадриль…

Он выжидающе посмотрел на девушку, но Александра, следуя своему намерению не вступать в разговор, молчала.

– Нет, это поразительно! – натянуто рассмеялся Черепанов. – Вы не только пренебрегаете моими чувствами, но даже не желаете проявить любезность! Александрина, неужели…

Александра резко обернулась к нему и окинула ледяным взглядом.

– Господин Черепанов! Во-первых, разрешите напомнить, что я для вас не Александрина, а мадемуазель Бахметьева. А во-вторых, мне пора домой, так что позвольте проститься.

Она хотела пустить лошадь в галоп, но Олег Денисович вдруг вырвал повод из ее рук и крепко вцепился в него.

– Нет, я не дам вам так просто сбежать! – воскликнул он. – Не для того я четыре утра подряд колесил вблизи вашего имения, чтобы, когда мы, наконец, встретились, отпустить, не заставив прежде меня выслушать…

– Четыре утра подряд?! – изумленно вскричала Александра. – Так, значит, это не случайная встреча, а подстроенная?

– Да, – с вызовом подтвердил Черепанов. – Потому что вы довели меня до отчаяния своей холодностью! И сейчас я прошу вас сойти с лошади и выслушать меня.

– Да вы, верно, с ума сошли! – возмутилась девушка. – Зачем вы хотите говорить со мной, что нового вы можете мне сказать? Немедленно дайте мне уехать!

Но Олег Денисович лишь сильнее стиснул повод ее лошади, а затем изловчился и схватил свободной рукой запястье Александры.

– Спускайтесь! – со злостью процедил он. – Ваша лошадь уже начинает нервничать, не дожидайтесь, пока она рванется вперед и сбросит вас на землю!

Не находя слов от гнева и изумления, Александра смотрела на него широко распахнутыми глазами. Она пыталась высвободиться, но тщетно. Положение усугублялось еще и тем, что Черепанов находился от нее с левой стороны. То есть со стороны дамского седла, в котором она сидела боком. Так ему было сподручно удерживать ее. А вот ей самой становилось все сложнее оставаться в седле, потому что Черепанов не просто держал ее за руку, но и слегка тянул вниз.

«Если он сумеет соскочить с лошади, не выпустив при этом моей руки, я вывалюсь из седла прямо в его объятия, – в панике подумала Александра. – И… О господи, что тогда случится?!»

Между тем ее лошадь и впрямь начинала нервничать. Самым благоразумным было поскорее сойти с нее, пока она не взбрыкнула или не рванулась вперед, рискуя сбросить наездницу. Но Александра медлила, опасаясь, что на земле она окажется беззащитной против Черепанова.

– Олег Денисович, опомнитесь! – она постаралась придать своему голосу твердость. – Ваши действия не только переходят все границы приличий, но и становятся опасными для моей жизни. Отпустите же меня и дайте нам разъехаться!

– Чтобы вы тотчас сбежали? – усмехнулся он. – Нет уж, не дождетесь!

– Да вы… вы просто…

– А ну-ка, любезнейший, быстро отпусти девушку! И давай убирайся отсюда, покуда цел.

В громком мужском голосе, внезапно раздавшемся поблизости, было столько внушительности, что Черепанов непроизвольно разжал руки и отпрянул от Александры. Почувствовав себя свободной, Александра тотчас натянула поводья и отъехала на другой край поляны. Там она придержала лошадь и взглянула на подъехавшего всадника. К ее радости прибавилось изумление, когда она поняла, что перед ней незнакомый человек. Она-то поначалу решила, что это кто-то из ее соседей так вовремя появился здесь.

– Какого черта?! – прорычал опомнившийся Черепанов. – Что вы себе позволяете, сударь, кто дал вам право вмешиваться…

– Я сказал, убирайся, – тем же внушительным голосом повторил незнакомец. – Или ты плохо слышишь?

– Да как… как вы смеете обращаться ко мне на «ты»! – в ярости закричал Черепанов. – Кто вы такой, откуда вас принесло?!

– Я не собираюсь разговаривать с человеком, который на моих глазах так неуважительно вел себя с дамой, – холодно сказал незнакомец. – Убирайся! Или тебя проводить в участок под дулом пистолета?

С этими словами он действительно вытащил пистолет и нацелил его на Черепанова. Олег Денисович побледнел. Он открыл рот, видимо, собираясь что-то сказать, но вместо этого натянул поводья и поскакал прочь.

– Ну наконец-то! – облегченно вздохнул незнакомец, пряча пистолет. – А то я уже начал бояться, что вовек от него не отделаюсь… Или мне все-таки следовало доставить его в полицейский участок?

Он вопросительно посмотрел на Александру, но она была так взволнована, что не могла говорить. Казалось, все происходит во сне. Сначала Черепанов со своим оскорбительным поведением, которого Александра, при всей своей антипатии, никак не ждала от него, а затем – появление «рыцаря-избавителя в сверкающих доспехах». Откуда здесь взялся этот незнакомец: решительный, бесстрашный, да еще и шикарно одетый, вдобавок ко всему? Великолепный жемчужно-серый костюм для верховой езды, белоснежные шляпа, перчатки, жилет и шарф… Ни один из соседей Александры никогда бы не сел на лошадь в столь нарядном и непрактичном костюме!

– Благодарю вас, но, думаю, это было бы лишним, – проговорила она, осознав, что молчание неприлично затягивается. – Лучше я расскажу маменьке, и она попросит губернатора потолковать с Черепановым, чтобы он раз и навсегда оставил меня в покое… О господи! – внезапно воскликнула она, схватившись за щеки. – Да ведь этот мерзавец только что пытался… Не знаю, может быть, он вовсе не хотел сделать со мной что-то ужасное, а хотел только поговорить, но… но я в таком шоке…

Голос Александры прервался, а из груди вырвался судорожный всхлип. Чувствуя, что вот-вот разрыдается, она соскочила с лошади и отвернулась от незнакомца, закрыв руками лицо. Но уже секунду спустя он стоял рядом, мягко отводя ее руки от лица и глядя на нее с ласковой улыбкой.

– О нет, ради бога, только не начинайте плакать! – произнес он с наигранным испугом. – Я из тех мужчин, что теряют при виде женских слез способность к разумным действиям. Если вы сейчас разрыдаетесь, и я не смогу вас успокоить, я брошусь вдогонку за Черепановым и накостыляю ему по шее. И тогда, чего доброго, в участок отправят меня, а не его!

Александра помимо воли рассмеялась.

– Это было бы верхом несправедливости, – отозвалась она в том же тоне. – А потому я немедленно прекращаю плакать, чтобы не доводить вас до такого состояния.

– Вот и замечательно, – улыбнулся он. – А сейчас… Полагаю, перед тем, как продолжить нашу приятную беседу, мне следует привязать лошадей, чтобы они не сбежали в лес?

Александра кивнула, и он пошел к лошадям. Пока он привязывал их к деревьям, Александра совсем успокоилась и сосредоточила все внимание на незнакомце. Теперь она окончательно уверилась, что никогда не встречала этого человека: по ее мнению, он был из тех, кого невозможно забыть, встретив один раз. И вовсе не потому, что он был каким-то необыкновенным красавцем. Напротив, его внешность была самой обычной: светлые волосы, серые глаза с легкой поволокой, прямой нос, небольшая, изящно подстриженная бородка, какую носили нынче большинство мужчин среднего и даже молодого возраста. Но взгляд, манеры, осанка! Во всем этом чувствовалось столько внутренней силы, спокойной уверенности в себе, что Александра была поражена и заинтригована.

– Ну вот, – проговорил он, вернувшись. – Теперь можно расслабиться и спокойно поболтать… о приятных светских пустяках!

– О приятных светских пустяках? – с улыбкой переспросила Александра. – Боюсь, что я не смогу поддержать такого разговора. Я мало выезжаю в свет и не знаю последних местных сплетен.

– И слава Богу! Нет ничего скучней, чем выслушивать сплетни и обсуждать людей, до которых тебе нет никакого дела. Лучше поговорить о самых интересных людях на всем белом свете.

– О ком же?

– О нас. Ведь самые интересные люди – это мы сами, не так ли?

На мгновение Александра опешила, потом рассмеялась.

– Я вижу, вы не из числа скромников, – она посмотрела на него с возрастающим любопытством.

– Скромников вообще очень мало, – философски заметил он. – Многие лишь притворяются таковыми: чтобы произвести хорошее впечатление или из расчета. Но даже настоящие скромники все равно считают себя «интереснее многих остальных».

– Да, это верно, – кивнула Александра. – Об этом хорошо написал Достоевский в своем «Преступлении и наказании».

– Слышал об этой книге, да никак не дойдут руки почитать. Я, честно говоря, почти ничего не читаю – некогда.

– Вы, наверное, ведете насыщенную светскую жизнь?

– Приходится… мотаться по этим дурацким вечерам ради поддержания знакомств. Сколько времени понапрасну убиваешь, господи помилуй! На природу выбраться недосуг, разве что во время таких вот поездок в провинцию.

– Пойдемте со мной! – внезапно оживилась Александра. – Покажу вам чудесный уголок природы. Тут совсем рядом, не больше пяти минут…

Они свернули в просвет между деревьями и вскоре оказались на открытой площадке, от которой начинался обрывистый спуск к Днепру. За рекой, живописно петлявшей в прибрежном кустарнике, поднимался густой еловый лес, уходя верхушками в голубое небо. Никакого жилья было не видать, и только в одном месте высилась белоснежная колокольня храма, сверкая на солнце золотым куполом с крестом.

Там, где стояли сейчас Александра и ее спутник, тоже было красиво. Только лес позади них был не хвойным, а смешанным, где рядом с березами и дубами росли сосны. А на полянке, по сторонам от них, красовался в слегка пожухлой траве розовато-лиловый иван-чай.

– Вот это места! – воскликнул незнакомец, становясь на краю площадки рядом с Александрой. – Сто лет не любовался такими чудесными видами. А главное, здесь совершенно не ощущается присутствия человека. Кажется, что находишься не в десяти верстах от шумного губернского города, а в заповедной глуши, куда до тебя не ступала нога человека.

– Почему же это – главное? – лукаво спросила Александра. – Вам так надоели люди, что не хочется видеть даже следов их присутствия?

– Не просто надоели, а надоели безумно, – он на секунду поморщился. И тут же добавил, ослепительно улыбнувшись Александре: – Но, разумеется, это не относится к юным красавицам, имеющим привычку скакать по глухим лесам в девятом часу утра.

Александра смущенно рассмеялась, а затем нахмурилась.

– Какая же я невежа! Болтаю с вами уже несколько минут – и даже не поблагодарила за помощь!

– Пустяки, не стоит благодарности, – отмахнулся он. – Я лишь сделал то, что сделал бы любой нормальный человек, оказавшись на моем месте.

– Не думаю, – серьезно возразила Александра. – Другой бы проехал мимо, дабы, как говорится, не быть замешанным в историю. А вы вот не побоялись…

– Вступить в неравный бой с предводителем местной разбойничьей шайки? – докончил за нее незнакомец. – Честно говоря, я и сам не понимаю, как у меня хватило на такое смелости.

Он говорил так серьезно и рассудительно, что Александра снова рассмеялась.

– И все-таки я прошу вас не относиться беспечно к тому, что вы нажили себя врага в лице этого человека, – предостерегла она. – Олег Денисович Черепанов, конечно, не злодей крупного масштаба, однако устроить вам неприятность в отместку за сегодняшнее унижение он вполне способен.

– Не стоит тревожиться, – улыбнулся незнакомец. – Уверяю вас, я сумею за себя постоять. Да и друзья, пригласившие меня сюда, надеюсь, в обиду не дадут, – прибавил он с непонятной Александре многозначительной интонацией.

– Вы, конечно, из Петербурга? – спросила она.

– Почему вы так решили, из-за моего вида? – задал он встречный вопрос. – Да, надо заметить, не очень благоразумно разъезжать по лесам и пыльным дорогам в таком наряде. Но что же поделать? – он с философской усмешкой пожал плечами. – В юные годы, когда так хочется красоваться и строить из себя франта, я был беден и не мог позволить себе шиковать. Так что теперь наверстываю упущенное. Умом-то зрелого человека прекрасно понимаешь, что это дурной тон, но ведь сердцу, как известно, не прикажешь.

Александра на минуту опешила. Столь откровенно заявить о своей тяге к дурному тону и желании жить напоказ! На такое не был способен никто из ее знакомых состоятельных или внезапно разбогатевших людей. Многие так поступали, но никто и под дулом пистолета не признался бы, что делает те или иные вещи с намерением пустить окружающим пыль в глаза или удовлетворить ненасытное тщеславие.

– Кажется, я шокировал вас своим неуместным откровением, – немного смутился незнакомец. И прежде чем Александра бросилась возражать, прибавил: – Ради бога, только не начинайте уверять в обратном! Я же не дурак и сам хорошо знаю, что такое не принято говорить… Да, я приехал из Петербурга: погостить к смоленским знакомым и решить некоторые дела. А вы? Как я понимаю, вы не замужем и живете с родителями в имении?

– Вы угадали, – кивнула Александра. – Да, большей частью в имении, хотя в Смоленске у нас тоже есть дом. Но там мы живем зимой, а летом бываем в городе лишь наездами.

– Надо полагать, в губернском городе летом ужасно скучно?

– Просто невыносимо!

В возгласе Александры прозвучало столько эмоций, что незнакомец не сдержал улыбки. Но тут же посерьезнел и посмотрел на нее с сочувствием.

– Прекрасно вас понимаю. Мы едва знакомы, но мне уже ясно, что вы утонченная и образованная девушка, истинная леди, как говорят англичане. Так что могу представить, каково вам живется в провинции.

Александра бросила на него признательный и слегка кокетливый взгляд.

– Когда я была моложе, я не ощущала рутинности нашей жизни, – сказала она, задумчиво обрывая листочки молодого дубка. – Но в последние года два она на меня страшно давит.

– Это понятно: вы стали взрослей и взыскательней. А также ощутили тягу к переменам. Вы куда-нибудь уезжаете хоть изредка?

– Практически нет. В Москве последний раз были три года назад, да и то недолго. А вы, наверное, часто путешествуете?

– Путешествую? Да нет, я, знаете ли, больше все по делам… Но, конечно, на месте не сижу. А вот в молодости… – его глаза интригующе блеснули. – Первый раз я покинул родную глубинку, когда мне было за двадцать. А до этого не видел ни Питера, ни Москвы.

– Вы тоже родились в провинции? – изумилась девушка. – Не верится!

– Почему же? – улыбнулся он.

– Потому что в вас нет совершенно ничего провинциального.

Он посмотрел на нее с легким лукавством:

– Вы тоже не похожи на провинциалку и, однако, живете здесь.

– Увы! – вздохнула она. И после короткой паузы прибавила: – Нет, на самом деле я обожаю свое родовое имение. Вот только…

– …Хорошо бы проводить здесь лето, а на сезон холодов уезжать в другие края, – докончил за нее новый знакомый.

– Верно, – кивнула Александра. – Да и летом здесь тоже скучновато. Раньше было не так. Дворяне были богаче, устраивали веселые праздники. Столичные аристократы приезжали на лето в имения, и местная жизнь оживлялась. Теперь же дворяне обеднели, а аристократы предпочитают проводить лето за границей.

– Да, это так, – согласился ее новый знакомый. – Но, надо полагать, и здесь бывают какие-то развлечения? Например, я заметил, что сейчас Смоленск весь бурлит…

– О да! – в голосе Александры невольно зазвучал сарказм. – Бурлит так, как не бурлил уже очень давно в это время года! А все из-за приезда этого богача Сурина, из которого наш губернатор надеется вытрясти денег на свои проекты.

– Так разве ж это плохо, если губернатор сумеет получить с Сурина деньги, которые пойдут на благие цели? – с улыбкой спросил собеседник. – По-моему, наоборот, хорошо. Впрочем, это мужские дела. А благородным дамам и девицам приезд Сурина интересен совсем по другим причинам. Вы ведь, наверное, тоже с нетерпением ждете послезавтрашнего бала?

Из груди Александры вырвался горестный вздох.

– Пожалуй, я единственная из местных дворянок, кто не ждет этого бала с нетерпением. И, будь моя воля, я бы на него не поехала. К сожалению, нам с маменькой придется ехать на этот злосчастный бал, иначе наше отсутствие непременно заметят и истолкуют превратно… Вернее, не превратно, а так, как оно и есть на самом деле, но именно этого нам и нельзя допустить…

Александра смущенно замолчала, заметив, что собеседник тщетно пытается понять смысл ее сумбурной тирады.

– Я запутала вас своим бестолковым объяснением. На самом же деле все просто. Беда в том, что почтенный Сергей Николаевич Сурин – наш бывший холоп… То есть я хотела сказать, наш бывший крепостной, – торопливо поправилась Александра.

И дернуло же ее употребить это грубое, оскорбительное слово – «холоп»! Разумеется, ее новый знакомый ничего не передаст Сурину, но что он подумает о ней? Пожалуй, решит, что она вовсе не истинная леди, а напичканная предрассудками неотесанная провинциалка.

– Черт побери! – вскричал он с веселым оживлением. – Так, значит, это в вашем имении Сергей Сурин появился на свет и провел первые двадцать лет своей жизни?

– Да, – кивнула Александра. И испуганно добавила: – А вы знали раньше, что Сурин – бывший крепостной, или я первая сообщила вам эту… нелестную деталь его биографии?

Незнакомец рассмеялся:

– Не вините себя в излишней болтливости, мадемуазель. Разумеется, я об этом знал: Сурин никогда и ни от кого не скрывал своего происхождения.

– И потом, он ведь только наполовину низкого происхождения, а по отцу – незаконнорожденный дворянин, – заметила Александра, желая загладить возможное неприятное впечатление от своего нелестного отзыва о Сурине. Кто знает, а вдруг ее новый знакомый относится к Сурину с уважением или даже приятельствует с ним?

– И это мне тоже известно, – кивнул незнакомец. – Впрочем, – небрежно прибавил он, – что нам за нужда обсуждать биографию Сурина? Меня гораздо больше тревожит ваше желание просидеть взаперти то время, как в Смоленске будут давать веселые балы. Мне кажется, это неправильно. Ну, подумаешь, приедет туда этот Сурин. И что? Не в его же доме будут проходить балы, а в дворянском собрании!

– Но ведь все эти балы и прочие развлечения устраиваются в его честь, – многозначительно заметила Александра. – И поэтому нам с маменькой неловко на них бывать.

– Но в то же время неловко и не бывать, – усмехнулся незнакомец. – Не очень веселое положение, надобно сказать!

– Какое уж там веселое! – поморщилась Александра. – Положение ужасно неприятное. Не явись мы на этот бал, все поймут, что это из-за Сурина, и будут о нас судачить. А приехать и видеть этого человека нам с маменькой, как вы понимаете, тоже радости мало. А как бы вы поступили на моем месте? – внезапно полюбопытствовала она. – Поехали бы или нет?

– Я? – переспросил он, слегка удивившись вопросу. – Я… поступил бы так, как мне заблагорассудится. То есть если бы мне хотелось поехать на бал и развлечься, я бы поехал, и плевать, что там будут какие-то неприятные личности. А если б не захотел, то не поехал бы, и плевать, что кто-то будет обо мне судачить.

– Прекрасный ответ, – Александра окинула его восхищенным взглядом. –  Пожалуй, мне следует рассуждать так же, хотя женщине это трудней, чем мужчине.

– Почему? Из страха общественного мнения? – он скептически усмехнулся. – Да, мне действительно проще: я никогда не зависел от мнения разных болванов… Но Бог с ним, скажите мне лучше другое. – Он посмотрел на Александру с легкой торжественностью. – Как я понимаю, вы все-таки собираетесь ехать на этот бал? Тогда я наберусь наглости и попрошу у вас самый главный танец – мазурку. И еще… самый медленный вальс!

– О, разумеется, я охотно отдам вам эти танцы, – сказала Александра, ощутив такой прилив радостного волнения, что ей стало неловко. – Кому же еще мне отдать их, как ни отважному спасителю моей чести?

– И то верно, – рассмеялся он. – А теперь, мадемуазель, не сочтите меня невежей, но нам пора прощаться. Мне надо возвращаться в Смоленск, где меня ждут друзья. Черт бы с ним, да боюсь, заволнуются, что пропал без предупрежденья, и бросятся искать.

– Да, конечно, – кивнула Александра. – Меня тоже ждут родители к завтраку.

– Вы позволите мне немного проводить вас? – спросил он. – По правде сказать, очень хочется взглянуть на ваш дом: я люблю старые дворянские усадьбы. И потом, черт знает этого Черепанова! Вдруг он не убрался восвояси, как ему настоятельно советовали, а все еще кружит поблизости?

Александра кивнула, и они пошли к лошадям. По пути ей подумалось, что следовало бы пригласить его в дом и познакомить с родными. Но она тотчас передумала. Нет, лучше она представит его матери на балу. А пока… пусть знакомство с этим необычным мужчиной будет ее маленькой романтической тайной!

«Но ведь тогда придется умолчать и про Черепанова, – внезапно пришло ей на ум. – Ну и черт с ним! До этого ли болвана сейчас?»

Они подъехали к дому не со стороны парадного двора, а со стороны парка. Точнее, не к самому дому, а к тому месту, откуда на него открывался замечательный вид.

– Красивое здание, – сказал спутник Александры, придержав лошадь и любуясь открывшейся картиной. – И парк живописный, особенно вокруг озера.

– Если бы вы только знали, каким красивым и ухоженным был наш парк лет десять-двенадцать назад! – с прорвавшейся горечью воскликнула Александра. –  Сейчас это, что называется, остатки былой роскоши.

– Лет десять-двенадцать назад, – повторил он немного задумчиво. – Да, я прекрасно это представляю… Печально, что дворянские усадьбы приходят в запустение! Сколько людского труда было в свое время в них вложено, как старались архитекторы и создатели парков. А теперь… все ветшает и приходит в упадок. И по всей матушке-России такая картина наблюдается, не только в Смоленской губернии.

– Да, – тяжко вздохнула Александра. – Не одни мы не в состоянии поддерживать усадьбу в подобающем виде, но и больше половины наших соседей. Правда, утешение это слабое.

– Конечно, – кивнул незнакомец. – Только измельчавшие люди могут утешаться тем, что у других дела идут так же скверно, а то и похуже… Но не будем о грустном, – с улыбкой обернулся он к девушке. – До свидания, милая Александра! До встречи на балу в дворянском собрании!

Он галантно поклонился ей и уехал. А она поспешила к дому, где мама и бабушка уже наверняка волновались из-за ее отсутствия.

Александра весь день вспоминала утреннее приключение, витая в романтических грезах. А следующий день был посвящен приготовлениям к балу. Нужно было еще раз примерить наряды, продумать все мелочи туалета и обсудить, как держаться в присутствии Сурина и в каком тоне вести с ним беседу, если он вдруг надумает с ними заговорить.

За этими хлопотами Бахметьевых застала подруга Александры, княжна Дарья Аладьина.

Даша была всего на полгода моложе Александры. Но, несмотря на хорошее приданое, которое давали за ней состоятельные родители, она тоже оставалась до сих пор не замужем. Причина заключалась в амбициях ее матери. А в последний год и сама Даша находила всех претендентов на свою руку «недостойными такой знатной и богатой красавицы».

На самом же деле у княжны Аладьиной не было ни больших запросов, ни высокомерия. Просто в ее жизни появилась любовь. Но о тайной любви Даши и бедного дворянина Кости Ракитина знали только Бахметьевы. Родителям Даша не решалась об этом рассказать, будучи заранее уверенной, что не встретит у них понимания. Тут виделся только один выход: венчаться вопреки родительской воле. Но беда заключалась в том, что положение избранника Даши, по образованию – инженера-железнодорожника, было пока неустойчивым. Не встречалось должности с приличным жалованием, на которое можно было бы содержать семью. А Дашино приданое находилось в руках родителей, и они могли не отдать его дочери после свадьбы.

Когда Даша вошла в будуар Любови Даниловны, Александра стояла перед зеркалом в новом бальном туалете, а мать с бабушкой внимательно оглядывали ее со всех сторон.

– Боже, какая прелесть! – воскликнула Даша. – Готова поручиться, что это бесподобное платье вы заказывали у Ларионовой!

– Да, у этой крохоборки, – ворчливо отозвалась Софья Аркадьевна. – Швыряем деньги на ветер, чтоб не ударить лицом в грязь перед бывшим холопом.

– Да Бог с ним, Софья Аркадьевна, – Даша успокаивающе улыбнулась старушке. – Зато у моей дорогой Александры теперь будет чудесное платье, которое так идет к ее внешности!

– Только это и служит нам маленьким утешением в нынешнем тяжком положении, – театрально вздохнула Любовь Даниловна.

– Нет, в самом деле, ma chere, ты выглядишь потрясающе в этом наряде, – обратилась Даша к Александре. – Белый с нежно-сиреневым – это, несомненно, твои выигрышные цвета. Правда, и все оттенки розового тоже. Я и предполагала, что ты будешь на балу в розовом.

– Розовое бальное платье у меня тоже есть, – сказала Александра. – Но мы решили, что оно не подходит для этого бала. В розовом наверняка будет большинство девушек, и мы рассудили, что мне лучше выбрать наряд в холодных тонах. И белое платье, сшитое из хорошей ткани, всегда смотрится дороже, чем пастельных тонов.

– Оно не «смотрится» дорогим, оно и есть дорогое, – хмуро заметила Софья Аркадьевна. – И мне остается лишь уповать, что Сурин уберется из Смоленска раньше того злосчастного дня, когда мы разоримся из-за его драгоценной персоны.

Александра досадливо поморщилась:

– Бабушка, я тебя умоляю! Перестань постоянно трубить про это разорение! Конечно же, Сурин не задержится в Смоленске: что ему за нужда сидеть здесь до морковкиных заговин, когда у него в Петербурге полно разных дел?

Но Софья Аркадьевна была не в силах уняться. Она слишком долго держала в себе свои чувства, и вот теперь, накануне встречи ее невестки и внучки с Суриным, они прорвались наружу.

– Весь город в ажиотаже, дамы словно рехнулись: тратят сумасшедшие деньги на наряды, выписывают из Москвы драгоценности. И ладно бы только молоденькие, а то и такие, что годятся Сурину в матери. Да уж, воистину, важная птица залетела в наши края! Банкир, заводчик, богач… Даром что бывший холоп, бегавший мальчишкой в лаптях да затрапезной рубахе! Но кому до этого дело в наши времена? Звенели бы деньги в карманах, а все остальное – пустяк!

– Но что же поделать, милая Софья Аркадьевна, коли времена сейчас такие, – рассудительно заметила Даша. – Раньше ценилось хорошее происхождение, теперь – только богатство. Надобно смириться и не принимать к сердцу, не заходиться из-за того, чего нельзя изменить.

– Да, надобно, – проворчала Софья Аркадьевна. – Но лишь один Бог знает, как это тяжело!

Александра в сердцах топнула ногой:

– Нет, это невыносимо, так больше не может продолжаться! Бабушка, если ты не уймешься и не перестанешь твердить про этого проклятого Сурина, я, ей-богу, не поеду ни на завтрашний бал, ни на один из вечеров, что будут даваться в Смоленске. И пусть тогда все болтают о нас, что хотят, мне плевать!

– Плевать? Мой ангел, что за вульгарное слово, где ты его подцепила? – испуганно проговорила Любовь Даниловна. – Ради бога, следи за своей речью, а то ненароком брякнешь что-нибудь такое в присутствии Сурина!

– Ладно, в самом деле, довольно, – внезапно остыла Софья Аркадьевна. – В конце концов, не навек же приезжает сюда этот Сурин! Сама не понимаю, чего я, старая дура, так разошлась… Дашенька, ты, надеюсь, останешься с нами обедать? Оставайся, голубушка, не хочется тебя отпускать!

– Останусь, – сказала Даша. – Но только при одном условии: за все время обеда – ни слова о злополучном Сурине!

Софья Аркадьевна поклялась не упоминать о Сурине, и обед прошел весело и приятно. Потом девушки пошли прогуляться по парку. Обсуждая сердечные дела подруги, Александра на время забыла и о своем новом знакомом, и о ненавистном Сурине. Но к разговору о Сурине все-таки пришлось вернуться вечером, уже после ужина и отъезда Даши.

– Как держаться при встрече с Суриным? – Софья Аркадьевна внушительно посмотрела на невестку и внучку. – На это, дорогие мои, есть испытанный старый рецепт: вежливо-отстраненная светская улыбка. Не нужно рассыпаться в любезностях или выказывать неприязнь. Если Сурин все-таки заговорит с вами, улыбнитесь, скажите пару банальных любезностей да и в сторонку. Никакого интереса, а тем паче – любопытства, никаких расспросов или сожалений о прошлом. Да, Сергей Сурин – наш бывший холоп, но сейчас нам не до него, у нас иные заботы, и на всяких заезжих дельцов нам недосуг отвлекаться. И первая наша забота – подготовиться к приезду Новосельского и подумать, какую пользу можно извлечь из примирения со старым мошенником. И, конечно, – Софья Аркадьевна лукаво взглянула на внучку, – мечтать мы будем не о том, как обратить на себя внимание заезжего дельца, а о поездке в Петербург, где нас ожидают всякие занятные развлечения. Так, моя голубушка?

– Так, – улыбнулась девушка. – Будем думать об этом, а на Сурина смотреть как на пустое место. Да он и есть для нас пустое место… так же, как и мы для него, надо полагать. И не по наши души он сюда приезжает, а к нашему губернатору Александру Григорьевичу Лопатину, чтобы решать с ним какие-то дела.

– Все верно, – кивнула Софья Аркадьевна. – Нужны мы ему как прошлогодний снег. Так же само и он нам. И все, и не будем больше это обсуждать!

– Но если он все же попытается… напроситься к нам в именье с визитом или сказать какую-нибудь колкость? – с волнением спросила Любовь Даниловна.

– Ничего он не попытается, ежели вы сами ему повода не дадите, – отрезала Софья Аркадьевна. – А чтобы не дать повода, надобно держаться так, как я сейчас говорила. Держитесь, голубушки мои, в границах вежливого безразличия, и все будет хорошо.

Поговорив о менее важных предметах, Бахметьевы разошлись по своим комнатам. Было уже поздно, но Александре не хотелось спать. Ей хотелось немного помечтать: о завтрашнем бале, где она увидит своего интересного нового знакомого.

«Который будет танцевать со мною два танца и, конечно, не даст меня в обиду ненавистному Сурину», – внезапно подумалось Александре, и ее настроение тотчас стало веселым.

И правда, как она могла забыть, что теперь у нее есть защитник? Мужчина, который – Александра была в этом уверена! – не уступит по силе и твердости характера Сурину. И если Сурин заметит его интерес к ней, наверняка не полезет на рожон. Ведь от такого, как ее новый знакомый, недолго и пулю в лоб получить! И деньги со связями у него имеются, иначе он не держался бы так уверенно и не излучал бы всем своим обликом мощную внутреннюю силу.

«Но у кого из наших дворян он гостит? – подумала Александра, не в силах представить кого-то из знакомых мужчин приятелем такого человека. – Как досадно, что я не спросила его имени! Хотя он должен был сам представиться, не дожидаясь, пока я спрошу. Видимо, он слишком увлекся нашим разговором и забыл об этом. И моего имени он не знает»…

«До свидания, милая Александра! До встречи на балу в дворянском собрании»…

Вспомнив прощальные слова нового знакомого, Александра пришла в замешательство. Откуда он узнал ее имя? Может, они все-таки представились друг другу в начале разговора, и она просто запамятовала этот момент из-за избытка волнения? И еще он мог слышать, как ее называл по имени Черепанов…

Да какая разница! Главное, чтобы он приехал на бал и чтобы никакие обстоятельства не помешали им продолжить знакомство.

«Надо оставить для него еще один танец, – подумала Александра. – Ведь благовоспитанной девушке дозволяется танцевать с одним кавалером три танца, а не два! Но какой же выбрать? Конечно, помедленней, чтобы можно было поддерживать разговор»…

В таких приятных размышлениях Александра легла в постель и заснула. О Сурине она в этот час и не вспоминала. Как верно заметила бабушка, у нее сейчас были совсем иные заботы. Вот только мудрая Софья Аркадьевна не подозревала, в чем они состоят.

Петербург

Князь Роман Данилович Новосельский мрачно расхаживал по кабинету своего особняка на Большой Морской улице, когда к нему без доклада вошел старинный приятель, дворянин Василий Платонович Свербеев.

– А, Вася! – воскликнул Роман Данилович. –  Где ты пропадал столько дней? Надо было потолковать с тобой, обсудить одно дельце, а ты как сквозь землю провалился.

– Да вот, дружище, все мотаюсь по чужим делам, – пожаловался Свербеев. – Тщусь раздобыть копейку на прожитье.

Новосельский глянул на него с одобрением:

– Вот как? Ну что ж, молодец! А я уж боялся, что ты снова запил.

– Типун тебе на язык! – перекрестился Свербеев. – Нет, нынче уж я решительно завязал с этой мерзостью и взялся за ум.

– Ну и замечательно, – кивнул Новосельский. – У меня как раз намечаются важные дела, в которых мне, несомненно, понадобится твоя помощь… Да, ты не видел, что там такое творится на нашей улице, отчего весь день стоит этот проклятый шум?

– Так это кто-то строится, переделывает особняк.

Новосельский нахмурился и снова заходил по комнате.

– Да, нынче все строятся, переделывают дома на новомодный манер, закупают причудливые мебели. Один только я не строюсь, не переделываю и не закупаю! Я – князь Роман Новосельский – живу хуже, чем какой-нибудь паршивый купец третьей гильдии!

– Мне кажется, ты преувеличиваешь, Роман… – начал Свербеев, но князь досадливым жестом оборвал его.

– К несчастью, mon cher Василий, никакого преувеличения в моих словах нет. Просто мое разорение пока не бросается в глаза. Но сам-то я прекрасно знаю, как обстоят дела! – Он красноречиво посмотрел на приятеля. – И размер своих долгов знаю. А также знаю, что мне совершенно не из чего их покрывать, – прибавил он, еще больше нахмурившись и понизив голос.

Свербеев прочистил горло и ободряюще улыбнулся.

– Да ну, брось! Не все так ужасно, как ты расписываешь. И потом, ведь у тебя есть такой грандиозный замысел…

– О да! – мечтательно улыбнулся Новосельский. – Замысел у меня поистине наполеоновский! Только бы сестрица не заартачилась и не помешала мне его исполнить.

– Зачем же она станет мешать, если ты собираешься устроить будущее ее дочери? – резонно заметил Свербеев.

– Александра, – протянул Новосельский, глядя перед собой сощуренными глазами. – Вот моя козырная карта в предстоящей игре, моя единственная надежда поправить свое положение и снова зажить, как подобает порядочному человеку! Но правда ли она так хороша, как ты мне расписывал? Не показалось ли тебе, mon cher, не преувеличил ли ты?

Свербеев обиженно фыркнул.

– Да что ж я, по-твоему, в женской красоте не разбираюсь? Не сомневайся, Роман, твоя племянница – настоящая писаная красавица, каких поискать. Но главное даже не это, – Свербеев сделал паузу, подыскивая подходящие фразы. – Понимаешь, дружище… В ней есть что-то такое, что сразу выделяет ее из толпы остальных барышень. Какое-то особое достоинство, что ли, порода…

– Ну, так она ведь по матери – Новосельская! – самодовольно заметил Роман Данилович. – Как же не чувствоваться породе при таком благородном происхождении? Кстати, а много ли времени прошло с того дня, как я послал им письмо? – Он в очередной раз озабоченно нахмурился. – Нет, еще слишком мало, чтоб мог дойти ответ. Но мое письмо они должны были уже получить…

– И я нисколько не сомневаюсь, что со дня на день ты получишь ответ с приглашением погостить в их имении, – убежденно произнес Свербеев. – Так что приободрись, дружище, и смотри в будущее с надеждой.

– Кстати, – внезапно спохватился Новосельский, – а я ведь так и не расспросил тебя про сестру! Все об Александре, а о Любови ни слова. Как она выглядит, сильно ли постарела?

Василий Платонович замешкался:

– Видишь ли, Роман… Тогда, в смоленском театре, я все старался получше рассмотреть Александру, так что на Любоньку почти и внимания не обратил. Да что о ней сказать? Обычная провинциальная дворянка за сорок лет, ничего примечательного.

– Ничего примечательного, – задумчиво повторил Новосельский. – А ведь когда-то она была настоящей красавицей, одной из самых прелестных петербургских барышень. Папенька все не выдавал ее замуж, ожидая, что вот-вот подвернется не просто аристократ, а еще и баснословный богач. Ну и дождался! – он сардонически усмехнулся. – Впрочем, мне побег сестрицы из дома сыграл только на руку.

Лицо Свербеева осветилось лукавой улыбкой.

– Да, Роман, помню, как твой папенька крыл тебя за твои проделки и грозился лишить наследства! Великовозрастный оболтус – так он, вроде бы, тебя называл?

– Было дело, – рассмеялся Новосельский. – Да и то сказать, чудил я тогда немало! Помню, как однажды папенька послал меня с крупными деньгами в один подмосковный монастырь. Он тогда начал сильно тревожиться о своем здоровье и решил сделать пожертвование, чтобы монахи за него денно и нощно молились. Ну, значит, поехал я. А по дороге, уже возле самой Москвы, повстречал своего сослуживца Павла Завалишина. И вместо монастыря пошел с ним кутить по подмосковным усадьбам да кабакам! – Роман Данилович снова рассмеялся, тряхнув головой. – Думал, сойдет с рук, монастырь-то далеко, как папенька узнает? А папенька вдруг поправился, и на другое лето понесла его нелегкая на покаяние в этот монастырь. И вот, подумать, какой был бестактный человек! Другой бы постеснялся спросить настоятеля про пожертвование – дело-то деликатное! – а этот взял и спросил напрямик. И тут-то и выяснилось, что никакого пожертвования не поступало!

Свербеев расхохотался.

– Да-а… Представляю себе лицо покойного князя Данилы Петровича при этом известии! Да и весь их разговор в целом. «Ну как, отец-настоятель, довольны ли вы моим прошлогодним пожертвованием?» – «Каким пожертвованием, сын мой?» – «Да тем самым, что прошлым летом сделал от моего имени мой сынок»… Ха-ха-ха! Вот конфуз-то какой!

Новосельский вздохнул:

– Да, сейчас смешно вспоминать. А тогда, ты не представляешь, какую бурю мне пришлось выдержать. Самое ужасное, что после этой истории папенька перестал давать мне на руки деньги, и мне, бедному, пришлось добывать их за карточными столами. Впрочем, ты должен и сам помнить, мы ведь с тобой вместе этими делами занимались.

– И вместе погорели, – весело прибавил Свербеев. – А ведь поначалу все так замечательно шло. Мухлевали понемногу, так ведь не по-крупному ж, как иные! И надо же было случиться, что в один злополучный день к нам подсел этот господин… К счастью, он оказался знакомым твоего отца и дело не получило огласки.

– Да. Но ведь это тебе все как с гуся вода, а мне – новая нахлобучка и угроза лишения наследства! – Новосельский невольно поежился. – А тут еще папенька прознал, что я пользуюсь милостями его любовницы, так совсем на стену полез.

– Но ты и впрямь был серьезно виноват, – заметил Свербеев. – Неужели нельзя было другую любовницу завести, а не зариться на папенькин предмет нежной страсти?

– Попробуй заведи, ежели у тебя денег нету, – возразил Новосельский. – Куртизанкам ведь щедро платить надобно. А тут – папенька платил, а я пользовался. Нет, ну, ей-богу, грех было не воспользоваться, когда само в руки шло! Куртизанки – они ведь тоже живые женщины, им хочется любви с молодыми красавцами, а не с дряхлыми стариками. А со мной Надин было проще крутить роман, чем с кем-то другим, потому что я знал распорядок папеньки и мог приезжать к ней, когда он был занят. Но нашелся ж какой-то мерзавец, заметил, как я к ней езжу, да и донес старику!

– Ужас, Роман, ужас! – возбужденно хихикал Свербеев. – Воображаю, в какое негодование повергся Данила Петрович. Небось, эта самая Надин его еще и за нос водила, и получал он от нее только одни огрызки!

– Да уж ясное дело, – хмыкнул Новосельский. – А я ей еще и подсказывал, как найти подход к старичку, чтобы и деньжат вытянуть, и милостей поменьше давать. Нехорошо это было, конечно, что тут говорить! Но… молодость, ветреность, беспечность! – Он философски развел руками. – К счастью, все благополучно закончилось. Не считая того, что старик навязал мне вместе с наследством женитьбу, надеясь, что в семейной жизни я остепенюсь. Впрочем, Бог милостив, прибрал мою Наталью Семеновну раньше, чем она успела выпить с меня много кровушки.

– И тогда ты снова вернулся к проделкам молодости, – с усмешкой заметил Свербеев. – Из-за которых и истаяло твое состояние… А впрочем, к чему сокрушаться? Молодость у человека одна, и надобно прожить ее так, чтобы на старости было, что вспоминать.

– Все верно, дружище, – кивнул Новосельский. – Да только и в старости тоже хочется по-человечески жить. Ну да надеюсь, еще поживем, если фортуна будет на нашей стороне.

– Будет, куда она денется! – убежденно произнес Свербеев. – Ты ведь, Роман, всегда был любимцем фортуны, так с чего бы ей вздумалось тебе сейчас изменять?

Роман Данилович снова озабоченно нахмурился и заходил по комнате.

– Да, надеюсь… Только бы Александра не оказалась такой же набитой дурой, как ее мать! А впрочем, говорят же, что дети обычно идут характером не в родителей, а в дедов и бабок. Так что, mon cher Василий, будем уповать.

– Как говорят в народе, бог не выдаст – свинья не съест! – оптимистично прибавил Свербеев, и приятели в приподнятом настроении направились в столовую обедать.

Когда карета Бахметьевых подъехала к зданию Дворянского собрания, бал еще не начался, хотя вдоль улицы теснилось больше полсотни экипажей.

– Вовремя приехали, – Любовь Даниловна многозначительно посмотрела на дочь. – Раз танцы не начинают, Сурина, надо полагать, еще нет. Признаться, мне бы не хотелось входить в зал под пристальным взглядом этого ужасного человека!

Александра вздохнула и с усмешкой покачала головой.

– Мама, я тебя умоляю! Можно подумать, что все мысли Сурина только о нас с тобой, и его главная забота – ждать нашего появления на балу. К тому же, он может нас просто не узнать. Когда он покинул Дубровицы, мне было одиннадцать лет, да и ты изменилась за прошедшие годы.

– Не так уж я изменилась, чтобы Сурин не смог узнать меня, – надулась Любовь Даниловна. – И даже, если такое случится, ему кто-нибудь непременно на меня укажет. Но давай поторопимся, не хватало еще столкнуться с ним дверях!

– Да, это было бы весьма забавно, – усмехнулась девушка.

Войдя в вестибюль, Александра сбросила атласную бальную накидку на руки подбежавшему лакею и оглядела себя в настенное зеркало. Она с трудом сдержала довольную улыбку, заметив, как двое незнакомых мужчин застыли поодаль от нее в немом и, судя по всему, неподдельном восхищении. И в самом деле, сегодня она выглядела настолько хорошо, насколько это вообще было возможно. Белое шелковое платье с пышным турнюром, украшенное сиреневыми цветами с небольшими зелеными листочками, идеально шло к ее внешности, как и замысловатая прическа с завитой челкой, из локонов, собранных на макушке и каскадом ниспадавших на спину. Прическу украшали такие же цветы, как были на платье, а вокруг шеи Александры обвивалась тонкая нитка жемчуга.

Любовь Даниловна была в платье из черного атласа, с пышными черными кружевами и белым розаном с изумрудно-зелеными листочками в центре декольте. Перчатки у нее были белыми, как и у дочери, а на шее поблескивало маленькое бриллиантовое колье. Вместе мать и дочь составляли гармоничную пару и выглядели необычайно аристократично: настоящие дамы высшего света, а не обедневшие провинциалки.

Войдя в бальный зал, с окнами в два яруса, выходящими на обе стороны здания, Бахметьевы примкнули к кружку старой губернской знати и стали дожидаться начала танцев. Пока Любовь Даниловна делилась с приятельницами последними новостями, Александра успела заполнить половину своей бальной карточки. Мужчины наперебой приглашали ее танцевать и ужасно досадовали, что самый главный танец бала – мазурку – она уже успела кому-то обещать. На вопросы самых любопытных о том, кто же этот счастливец, Александра лишь загадочно улыбалась и качала головой. Самой забавное, что она и сама не знала, кто он.

«Но где же он? Почему его еще нет?» – с легким беспокойством подумала она, оглядывая зал.

Впрочем, то, что ее новый знакомый не явился к началу бала, было не удивительно. Мужчины из высшего общества имели привычку приезжать на балы с опозданием, порою весьма значительным. Так почему же ее новый знакомый должен поступать иначе? Разумеется, он приедет после полонеза – длинного церемонного танца, которым в провинции по старинной привычке открывались все большие балы.

Внезапно в зале сделалось движение. Подумав, что это связано с появлением губернатора, Александра посмотрела на двери. Но оказалось, что прибыл не губернатор, а один из его приближенных.

– Губернатор просил передать, чтобы начинали бал без него, – пояснила Любовь Даниловна дочери. – Он и Сурин будут чуть позже: их задерживают важные дела.

– Ну что ж, это просто отлично, – с улыбкой сказала Александра. – В суете бала Сурин, возможно, даже не обратит внимания на нас с тобой.

– Дай Бог, чтобы так и случилось! – с надеждой воскликнула Любовь Даниловна.

Громкий голос дородной немолодой дамы, раздавшийся по соседству, заставил Бахметьевых прислушаться.

– Я уверена, что дело не в неотложных делах, – с интригующей улыбкой вещала дама. – Просто Сергей Николаевич Сурин – весьма деликатный человек. Он намеренно попросил Александра Григорьевича задержаться, чтобы не привлекать излишнего внимания к своей персоне и не мешать непринужденному веселью общества.

– Вы совершенно правы, любезная Анна Васильевна, – подхватила другая дама. – Конечно, дело лишь в этом. Ах, могу себе представить, как это утомительно – вечно быть в центре внимания, под обстрелом десятков любопытных взглядов! А если человек по натуре еще и деликатный, для него это должно быть невыносимо…

Бахметьевы отошли от дамского кружка и переглянулись.

– Подумать только: наши дамы еще и в глаза не видели Сурина, а уже успели найти в нем кучу неоспоримых достоинств, – с сарказмом заметила Александра. – Ничего не скажешь, забавно!

– Вот это, моя дорогая, и называется «всепобеждающая власть денег»! – с театральным пафосом воскликнула Любовь Даниловна. – Не удивлюсь, если многие из наших утонченных барынь втайне мечтают сосватать своих дочек за плебея Сурина.

– О, в этом можно даже не сомневаться! – рассмеялась Саша. – Неспроста же они истратили столько денег на новые наряды.

Начался полонез, и все дамы, за исключением старушек, двинулись с кавалерами в центр зала. После полонеза последовал быстрый вальс, затем еще один. Перед первой кадрилью в танцах наступил перерыв, и Александра, наконец, смогла отдышаться и внимательно оглядеть собравшихся.

Ее нового знакомого до сих пор не было. А между тем, до обещанного ему медленного вальса оставалось всего три танца! Внезапно Александра ощутила легкий прилив беспокойства. Ведь на бал запаздывал не только ее новый знакомый, но также и губернатор с Суриным. Совпадение? Или…

«О боже! – воскликнула про себя Александра, охваченная недобрым предчувствием. – А что, если он приехал в Смоленск вместе с Суриным? Ведь Сурин приехал сюда не один, а с компаньонами. И он вполне может оказаться одним из них! Why not? – как говорят англичане!»

И в самом деле, почему ее новый знакомый не мог приехать сюда в компании Сурина? Это было возможно, учитывая, что он тоже из Петербурга и явно не принадлежит к числу обедневших дворян, не сумевших приспособиться к суровым реалиям нового времени. А главное, он прекрасно знаком с биографией Сурина!

«А я так некстати назвала при нем Сурина своим бывшим холопом», – с досадой подумала девушка.

Губернатор, его приближенные и Сурин с компаньонами появились в разгар первой кадрили. Пока кадриль шла, губернатор успел представить Сурину важных персон, поэтому к концу танца суета закончилась. И не было никакого громкого и торжественного представления Сурина обществу, как почему-то воображалось Александре.

Но, конечно, в перерыве между танцами все взоры были обращены в ту сторону, где стояли губернатор и Сурин. Александра тоже с любопытством посмотрела туда. И сразу заметила своего нового знакомого. В великолепно сшитом черном фраке, белоснежном жилете и галстуке, с белой камелией в петлице он выглядел неотразимо. И весьма аристократично: настоящий мужчина высшего света, а не какой-то неловкий провинциал!

В первый раз с того момента, как начались приготовления к балу, Александра от души порадовалась, что уделила своему туалету столько внимания. Было бы ужасно, если бы новый знакомый посчитал ее простоватой или недостаточно элегантной. Только бы не растеряться и не сделать какую-нибудь глупость от избытка волнения.

– Ну, и как тебе Сурин? – шепотом спросила Любовь Даниловна. И не дожидаясь ответа, прибавила: – Ради всего святого, не смотри так пристально в его сторону! Помни: мы должны держаться по отношению к этому человеку с вежливым безразличием и вести себя так, будто нам до него нет ни малейшего дела.

– Да, мама, я прекрасно помню об этом, – пробормотала Александра, неохотно отрываясь от своих мыслей. – Кстати, а кто из этих людей – Сурин?

– Как? Ты не поняла? – удивилась Любовь Даниловна. – Разумеется, тот, кто стоит ближе всех к губернатору! Высокий светловолосый мужчина в черном фраке, с небольшой элегантной бородкой…

Александра взглянула на губернатора и его собеседника и почувствовала прилив дурноты. Нет, этого просто не может быть. Не может, потому что… потому что это совершенно невозможно!

– Сурин – тот мужчина, что стоит слева от губернатора? – подавленно спросила она.

Любовь Даниловна посмотрела на дочь с легким беспокойством.

– Ну да, я же тебе говорю. А почему ты в таком изумлении? Ты ожидала увидеть его другим?

– Да, – ответила Александра, чтобы что-то ответить. – У меня в памяти отложилось, что он… брюнет, а не блондин! А впрочем, это совершенно неважно, – прибавила она с деланно-беззаботной улыбкой.

Началась вторая кадриль. К Александре подошел юноша, которому был обещан танец. Призвав на помощь самообладание, она приветливо улыбнулась кавалеру и пошла танцевать. К счастью, танец был сложным, и партнер не докучал ей разговором, что позволило девушке, машинально выполняя заученные движения, думать о своем.

Теперь, когда Александра оправилась от потрясения, она все больше и больше изумлялась своей потрясающей недогадливости. Подумать только: у нее даже мысли не мелькнуло, что ее новый знакомый мог оказаться «тем самым Суриным»! Хотя для такого предположения имелись все основания. И самое главное из них – место их романтического знакомства. В самом деле, кто еще мог кружить ранним утром возле ее усадьбы, если ни Сурин! Они встретились в девятом часу утра. Стало быть, он должен был выехать из Смоленска часом раньше, а для этого ему требовалось подняться с постели в шесть утра – слишком рано для столичного аристократа, за которого она сразу приняла своего загадочного незнакомца! А вот Сурин как раз таки мог подняться с постели так рано. И не полениться проскакать десять верст ради того, чтобы взглянуть на родные места, не рискуя столкнуться с кем-то из старых знакомых.

И эти грубые, простонародные словечки, то и дело проскальзывающие в его речи. Александре стало смешно, когда она вспомнила, что приписывала их веянию новых времен. И ладно, если бы Сурин нагрянул в их края неожиданно. А то ведь она прекрасно знала, что он должен приехать в Смоленск со дня на день. Как можно было не догадаться, что перед ней – именно этот человек? И если бы только сразу, но после!

Кадриль закончилась, и началась полька – последний танец перед обещанным новому знакомому медленным вальсом. Точнее, не «новому знакомому», а Сурину…

Чувствуя себя не в силах беззаботно порхать по паркету, Александра извинилась перед кавалером и отступила к стене, где стояли ее мать и другие не танцующие дамы. Как она жалела, что не рассказала о своем «загадочном незнакомце» Даше! Подруга могла бы поддержать ее в сложной ситуации. Но теперь это было невозможно, потому что пришлось бы рассказывать все с самого начала, а на это не оставалось времени.

Александра украдкой взглянула на Сурина. Сейчас он беседовал с одним из губернских чиновников и его молодой женой. В сердце Александры шевельнулась надежда. Быть может, Сурин не вспомнит, что следующий вальс он должен танцевать с ней, и пригласит на него ту женщину? Это было бы ужасно невежливо по отношению к самой Александре, но в сложившихся обстоятельствах она бы не оскорбилась, а только обрадовалась. И в самом деле, ведь это будет скандал, если Сурин будет танцевать свой самый первый танец с ней! Да и как он сможет пригласить ее, если они не представлены друг другу официально?

«А мазурка?» – испуганно вспомнила девушка. Про мазурку Сурин уж точно не должен забыть или перепутать этот танец с другим. Но на каком основании он может пригласить на главный танец бала именно ее? Ведь она не дочка или жена какого-нибудь важного чиновника!

«Зато я дочка его бывших хозяев, – с горечью подумала Александра. – Людей, которые когда-то позволяли себе обращаться с ним, как с бесчувственной вещью. И именно по этой причине он хочет танцевать мазурку со мной. Это не честь для меня, а наказание… за родительские грехи!»

Внезапно маменька стиснула ее руку:

– Дорогая, я сейчас упаду в обморок… Мне кажется, этот ужасный Сурин идет прямо к нам!

Александра вскинула голову и почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Маменька не ошиблась: Сурин шел прямо к ним. Его сопровождал князь Геннадий Львович Кропоткин – тот самый важный чиновник, с которым он беседовал пару минут назад, когда Александра на них смотрела. Пока она собиралась с мыслями и призывала на помощь самообладание, мужчины подошли и остановились напротив.

Кропоткин любезно поздоровался с Бахметьевыми и представил им Сурина. Потом смущенно посмотрел на Любовь Даниловну и сказал:

– А теперь, сударыня, позвольте мне откланяться. Думаю, вам, как добрым старым знакомым, будет лучше беседовать без посторонних. – И, не успела испуганная Любовь Даниловна возразить, как князь испарился.

Не зная, что делать, Бахметьева беспомощно взглянула на дочь. Собрав остатки мужества, Александра хотела начать с Суриным любезную светскую беседу, но он опередил ее.

– Боже, Любовь Даниловна, – проговорил он с открытой, дружелюбной улыбкой, – мне даже не верится, что прошло целых двенадцать лет! Должен сказать, вы почти не изменились за эти годы: я узнал вас сразу, как только вошел в зал.

– Неужели? – пробормотала она, вспыхнув от смущения. – Что ж, мне очень приятно…

– Нет, в самом деле, такое впечатление, что пролетевшие годы даже не коснулись вашей романтической красоты, – бойко продолжал Сурин. – Ну, разве что самую чуточку… А вот вашу дочь я бы ни за что не узнал! Подумать, в какую ослепительную красавицу превратился тот капризный ребенок, из-за которого у меня когда-то были неприятности с вашей строгой свекровью!

Любовь Даниловна еще больше смутилась и покраснела.

– Право же, господин Сурин, мне так совестно вспоминать… о наших былых недоразумениях.

– Пустяки, милая Любовь Даниловна, – отмахнулся он. – Я сказал об этом вовсе не затем, чтобы, упаси боже, в чем-то вас упрекнуть, а лишь потому, что меня поразила Александра Ивановна. А дети… они почти все капризные, как я заметил по детям своих знакомых.

– А вы сами, господин Сурин, не подумываете еще о наследниках? – спросила Бахметьева, не найдя ничего лучшего по теме разговора, неожиданно перескочившего на детей.

Брови Сурина задумчиво изогнулись.

– Да, откровенно говоря, начинаю подумывать в последнее время. Да только, прежде чем наследников заводить, сначала жениться нужно, а это для меня сложно. – Он выдержал паузу и продолжал тихим, доверительным голосом: – Оно-то понятно, что за богатство почти любая пойдет. Но ведь хочется же, чтобы жена любила и уважала не только твои деньги, но хотя бы немножечко и тебя самого.

– Понимаю вас, – закивала Любовь Даниловна. – Брак без любви и уважения – это просто чудовищно!

– И уж совершенно не хочется, – продолжал Сурин, – влипнуть в такой брак, где ты будешь стараться всячески угождать жене, а она тебе в ответ – презрение. За то, что ты не чистокровный дворянин, а… бывший холоп!

Бахметьева смущенно рассмеялась.

– Ах, ну что вы, господин Сурин, какие глупости! Не представляю, кто бы мог применить к вам такое нелепое определение. Разве что самые отсталые люди, напичканные предрассудками.

– Вы не поверите, сударыня, но в столице еще больше людей с предрассудками, чем в провинции, – усмехнулся Сурин. – Но бог с ними… Я слышу, полька закончилась, и сейчас начнется фигурный вальс. Любовь Даниловна, вы позволите пригласить вашу дочь?

– О, разумеется! – Бахметьева засветилась от восторга. – Дорогая, надеюсь, этот танец у тебя свободен?

– Да, маменька, – ответила Александра. И с сарказмом прибавила: – По счастливой случайности именно этот танец остался у меня не занятым.

– В таком случае, мадемуазель, прошу вас оказать мне честь, – Сурин поклонился и посмотрел на нее с призывной улыбкой.

Александра окинула его взглядом, от которого, по выражению ее бабушки, молоко должно было скиснуть. Потом напустила на лицо светскую улыбку и, присев перед Суриным в реверансе, подала ему руку.

Выстроившись в широкий круг, пары закружились в неспешном вальсе. Понимая, что за ней сейчас наблюдают десятки любопытных глаз, Александра старалась казаться веселой и время от времени приветливо взглядывала на своего кавалера, как полагалось во время танца. Но внутри у нее все кипело. Она ужасно сердилась на маменьку: за какие-то несколько минут разговора с Суриным та успела нарушить почти все бабушкины указания! Но Александра понимала, что мать не виновата. Просто Сурин с самого начала взял ее в оборот, и слабохарактерная Любовь Даниловна невольно подчинилась заданному им тону.

Но хуже всего было то, что Сурину, кажется, удалось сходу очаровать и расположить к себе ее мать. И это, по мнению Саши, не сулило им ничего хорошего. Что затеял этот многоопытный и опасный человек, какую игру он ведет с ними? К сожалению, ответа на этот вопрос пока не было. Оставалось держаться настороже и не терять рассудок.

– Какой у вас отчужденный взгляд, – озадаченно произнес Сурин. – Что случилось, милая Александра, за что вы на меня сердитесь? Прошу вас, скажите прямо, чтобы я знал, как загладить свою невольную вину!

Его голос звучал так проникновенно, что сердце Александры учащенно забилось. Но она быстро совладала с собой.

– За что я сержусь на вас? – переспросила она с колкой усмешкой. – Странно, что вы спрашиваете: казалось бы, такой неглупый человек и сам должен догадаться! Почему вы скрыли от меня свое имя?! Вы сделали это намеренно, чтобы выпросить у меня два танца, включая самый главный – мазурку?

– А если бы я назвал вам свое имя, вы бы отдали эти танцы мне? – с лукавой усмешкой задал он встречный вопрос.

Александра досадливо прикусила нижнюю губу.

– Не знаю. Может, и отдала бы, учитывая обстоятельства нашего знакомства и переполнявшее меня чувство благодарности. Но вы предпочли получить эти танцы обманом!

– Да, это было не очень хорошо, – неожиданно согласился он. – Но, посудите сами: как я мог назвать вам свое имя после того, как вы столь нелестно отозвались о моей персоне? Вам бы стало неловко, и вся милая непринужденность нашего общения исчезла бы!

Александра почувствовала, как лицо начинает гореть. Он знает, что они называют его между собой бывшим холопом… Боже, какой позор! И услышал он это оскорбительное словечко не от кого-то, а от нее самой.

– Наверное, вы правы, – ответила она, глядя в сторону. – Но тогда вам вообще не следовало просить у меня танцев!

– Отчего же не следовало, – спросил он с обезоруживающей улыбкой, – если мне этого очень хотелось?

Возразить на такое заявление было нечего, и Александра лишь поджала губы, напустив на лицо выражение холодного достоинства. Глупо было спрашивать, всегда ли он поступает так, как ему хочется, не считаясь с чувствами других: ответ на этот вопрос был и так понятен. Оставалось запастись терпением до конца бала и, выражаясь словами Сурина, относиться наплевательски к тому, что о ней будет кто-то судачить.

Наконец вальс закончился. Сурин отвел Александру к матери, но, к отчаянию девушки, вовсе не подумал откланяться, а продолжил беседовать с Любовью Даниловной. О чем они говорили, Александра не слышала, так как ее пригласили на следующий танец. Когда же она возвращалась на место, до нее донеслась фраза матери, от которой она едва не грохнулась в обморок:

– Любезный Сергей Николаевич, но что же может быть проще? Приезжайте к нам послезавтра обедать и сами все увидите!

– С благодарностью принимаю ваше приглашение, – ответил он. – Послезавтра… Да, очень хорошо! Вы отдохнете от бала, а я постараюсь решить неотложные дела…

Тут он заметил Александру, взиравшую на него с ужасом, и на мгновение замялся.

– Ну что же, Любовь Даниловна, пора мне откланяться. – Он поцеловал ее руку, потом посмотрел на Александру: – Мадемуазель, надеюсь, вы не забудете, что обещались танцевать со мною мазурку, и не отдадите этот танец другому?

– Ну что вы, как можно! – рассмеялась Бахметьева старшая. – Не волнуйтесь: даже если она и забудет, я ей непременно напомню.

Сурин откланялся. Машинально следя за ним взглядом, Александра увидела, как он подошел к жене князя Кропоткина и повел ее танцевать кадриль. Не желая, чтобы кто-нибудь пригласил и ее саму, Александра взяла маменьку под руку и повела на площадку лестницы, где несколько человек прогуливались, отдыхая от бального шума.

– Ma chere, неужели это правда, что Сурин пригласил тебя на мазурку? – восторженно спросила Любовь Даниловна. – Невероятно! Представляю, как лопнут от зависти противная Зубкова и остальные мамаши девиц на выданье!

– Я не знаю, лопнет ли от зависти Зубкова, – невежливо отозвалась Александра, – но зато знаю, что я сама сейчас лопну от негодования. – Она остановилась и посмотрела на Любовь Даниловну с глубоким укором. – Мама, что ты наделала! Как ты могла додуматься пригласить Сурина к нам на обед?! О боже, – Александра на мгновение прикрыла глаза. – Я просто не представляю, что скажет бабушка!

Любовь Даниловна досадливо поморщилась.

– Бабушка, бабушка! Всю жизнь мне приходится считаться с ней, будто я сама ее крепостная холопка, а не свободная женщина! Так или иначе, а дело сделано, теперь назад не воротишь, – прибавила она философски.

– Да уж! – вздохнула Александра. – Ладно, что случилось, то случилось. Но, умоляю тебя, мама: больше никаких любезностей с Суриным! И так, надо полагать, о нас уже все судачат и болтают разную чепуху.

– Да что о нас можно болтать? – пожала плечами Любовь Даниловна. – Ведь не мы же подошли к Сурину, а он к нам! И потом, – прибавила она, многозначительно глядя на дочь, – Сергей Николаевич – вполне приличный и светский человек. Знакомство с ним не может компрометировать!

– Да уж, – пробормотала Александра, не находя слов для возражений. Еще пару часов назад ее маменька на все лады крыла Сурина, а теперь…

Оставшиеся до мазурки танцы Сурин танцевал с женами местных чиновников. И это не понравилось Александре. Выходило, что она была единственной незамужней девицей, которую он удостоил приглашения на танец. Глупо было надеяться, что на это не обратят внимания, особенно после мазурки. А уж когда местные кумушки узнают, что Сурин приезжал к ним в имение, сплетен и пересудов будет не избежать.

«Остается махнуть на все рукой и держаться с философским спокойствием, – сказала себе Александра. – В конце концов, ведь Сурин приехал сюда не на полгода и даже не на месяц. Неделя, самое большее – две, и он уедет, и тогда все снова встанет на свои места. К тому же, ведь к нам должен приехать дядюшка»…

Напоминание о дядюшке вернуло Александре душевное равновесие, и когда Сурин пришел звать ее на мазурку, она встретила его той самой вежливо-отстраненной улыбкой, о которой говорила бабушка. Эта улыбка не сходила с лица Александры в продолжение всей мазурки, так что под конец Сурин начал посматривать на нее с беспокойством. О, разумеется, она не молчала, словно невежа, а поддерживала любезный разговор. Но при этом ни разу не позволила Сурину коснуться личных тем. Проще говоря, Александра держалась с ним так, как держалась бы с любым другим малознакомым кавалером, пригласившим ее танцевать. Конечно, все это не нравилось Сурину, но… это была уже его забота, а не ее. С какой радости она должна его развлекать? Этот человек для нее – никто, пустое место, как она заметила вчера в разговоре с бабушкой. И у нее сейчас совершенно иные заботы, нежели стремление обратить на себя внимание заезжего дельца.

После мазурки Александра объявила матери, что на ужин и котильон она не останется. Последним, что она видела, покидая зал, было озадаченное лицо Сурина, неотрывно следившего за ней взглядом до самых дверей.

Возвращаться в имение поздней ночью было неудобно и даже немного опасно, и Бахметьевы решили заночевать в своем городском доме, который находился в центральной Смоленска.

Когда Александра проснулась, было одиннадцать утра. Надев пеньюар из тонкого белого батиста, Александра спустилась из мезонина в гостиную и велела кухарке готовить завтрак. На тихой улочке, куда выходили окна парадных комнат, было пустынно: видимо, все соседи Бахметьевых крепко спали после вчерашнего бала. Небо заволокло тучами, с листьев растущей возле дома сирени стекали капли дождя, который, надо полагать, только что прошел.

На душе Александры сделалось тоскливо. Захотелось поскорее уехать, чтобы ненароком не встретиться с кем-то из соседей. В самом деле, не хватало ей только разговоров про вчерашний бал и оказанное Суриным внимание. О его предстоящем визите в Дубровицы Александра старалась не думать: это было слишком мучительно.

Она уже собралась идти к маменьке, как вдруг услышала шум экипажа, а затем увидела, как возле ворот дома останавливается незнакомая карета. Не успела Александра опомниться от изумления, как двери распахнулись и в гостиную вошел человек в форме магазинного служащего. Он торжественно нес перед собой большую корзину с розами.

– Цветы мадемуазель Бахметьевой от господина Сурина, – объявил посыльный, водружая корзину на стол в углу комнаты.

Подождав, пока посыльный откланяется, Александра подбежала к корзине. Там не было никакой записки, только визитка Сурина белого цвета с золотым тиснением.

Задумчиво покрутив в руках карточку, Александра посмотрела на розы. Они были чудесны: крупные, ароматные и того самого нежно-розового, но при этом не бледного оттенка, который она любила. Невероятно! Словно Сурину кто-то подсказал, какие цветы ей купить. Не в силах удержаться, Александра наклонилась над корзиной и вдохнула чарующий аромат. Он был таким сильным, что у нее слегка закружилась голова.

– О боже, – пробормотала она. – Сколько же Сурин заплатил за эти великолепные розы? И зачем он вообще вздумал присылать их мне?!

– Дорогая, что случилось? К нам кто-то приезжал? – раздался позади нее голос матери. – Мне показалось… Боже, какая прелесть! – воскликнула Бахметьева старшая, заметив корзину с розами. – Так, значит, мне вовсе не послышался звонок, это приезжал посыльный с цветами? И от кого же они?

– От твоего разлюбезного Сурина, – ответила Александра.

Любовь Даниловна восторженно всплеснула руками:

– Ах, как это романтично и мило – прислать тебе розы наутро после бала! Не представляю, когда он успел их купить, ведь еще даже нет полудня! Неужели он поднялся с постели пораньше только ради того, чтобы отправить тебе цветы?!

Из груди Александры вырвался тяжкий вздох.

– Мама, ты так радуешься, а, между тем, никакого повода для радости тут нет. Потому что… потому что это совершенно неприлично со стороны Сурина – делать мне без причины такие роскошные подарки!

– Перестань, chere amie, ничего неприличного тут нет, – беспечно отозвалась Любовь Даниловна. – Мне в свое время тоже присылали цветы поклонники, и никто не считал, что это может меня к чему-то обязывать.

– Но я вовсе не желаю видеть Сурина в числе своих поклонников! – горячо возразила Александра. – И уж тем более не желаю, чтобы кто-то другой причислил его к ним. Зачем это все, к чему?! – Она быстро прошлась по комнате, раздраженно приглаживая волосы. – Ведь это не может кончиться ничем хорошим. Сурин пробудет здесь пару недель и уедет, а обо мне будут потом судачить полгода.

Любовь Даниловна беспокойно нахмурилась, но ее лицо тотчас разгладилось.

– Ты ошибаешься: о тебе никто не будет судачить, – сказала она, подходя к дочери и глядя на нее с нежной, немного лукавой улыбкой. – А если и будут, то ты все равно не узнаешь. Или ты забыла, что мой брат собирается забрать тебя в Петербург?

– Да, правда, – рассеянно молвила Саша, успокаиваясь при этом напоминании. – Сама не понимаю, как я могла запамятовать… А Сурин и впрямь поступил очень мило, прислав мне цветы! – воскликнула она беззаботно. – Такие чудесные розы. Возьмем их с собой в имение, мне кажется, они простоят еще долго, не утратив свежести.

– Сейчас напишу Сурину благодарную записку, и будем собираться, – сказала Любовь Даниловна.

Час спустя карета Бахметьевых выехала со двора и покатила по все еще безлюдной улице в направлении дороги на Дубровицы. Однако то, что улица была безлюдной, не означало, что все соседи Бахметьевых спят. Некоторым из них не спалось, а иные даже успели нанести с утра пораньше визит своим добрым знакомым.

Например, Олег Денисович Черепанов поднялся с постели еще в десять утра, а в полдень сидел в гостиной своего приятеля Ильи Зубкова, проживавшего вместе женой и двумя взрослыми дочерьми на той же улице, где стоял дом Бахметьевых. И когда карета проследовала мимо окон, Черепанов заметил ее.

– Не понимаю, зачем Бахметьевы едут в имение, – пожала плечами Варвара Степановна Зубкова. – И охота кататься туда-сюда! Оставались бы в городе до конца праздников, раз у них есть тут дом.

Лицо Черепанова приняло интригующее выражение.

– Да в том-то и дело, любезная Варвара Степановна, что им не хочется оставаться в городе, где каждый твой шаг на виду. А вот в имении – там нет любопытных глаз и ушей, там можно, что называется, развернуться и незаметно обделать свои делишки.

– Сделай одолжение, Олег, перестань выражаться туманно, – попросил Илья Зубков. За ужином в Дворянском собрании он хватил лишнего и сейчас отчаянно мучился головной болью. – Если знаешь что-то интересное про Бахметьевых, говори прямо, Вареньке будет любопытно послушать.

– Да, в самом деле, Олег Денисович, рассказывайте, что вы заметили! – с нетерпением подхватила Варвара Степановна. – Почему Бахметьевым лучше вернуться в имение, а не оставаться в городе?

Черепанов выдержал паузу, а затем торжественно произнес:

– Да потому, дорогие мои, что они задались целью окрутить Сурина и женить его на Александре Ивановне!

– Как? – ахнула Зубкова. – Бахметьева хочет сосватать дочку за своего бывшего крепостного? Вот это прелестно, ничего не скажешь! Но, постойте, Олег Денисович, откуда вы это взяли? Какие у вас основания так предполагать?

– Оснований более чем достаточно, милая Варвара Степановна. Во-первых, вы сами видели, как старшая Бахметьева усиленно любезничала с Суриным на вчерашнем балу. Да и Александра Ивановна разоделась на этот бал, словно на смотрины.

– Да, я заметила, – кивнула Зубкова.

– Потом, – продолжал Черепанов, расхаживая по комнате, – несколько человек слышали, как Бахметьева пригласила Сурина на обед в Дубровицы…

– О, вот это для меня новость! – встрепенулась Зубкова. – Надо же, пригласила на обед! И что же он, согласился?

Черепанов язвительно усмехнулся.

– Разумеется! А что ему оставалось? Но главное даже не это. – Он красноречиво посмотрел на Зубковых, затем подошел к столу и взял рюмку водки.

– Ну же, Олег Денисович, не томите! – взмолилась Варвара Степановна.

Черепанов опрокинул в себя рюмку и выпрямился.

– Варвара Степановна, вам не показалось странным, что, когда Сурин пригласил Александру Ивановну на мазурку, этот танец оказался у нее свободным?

Зубкова сосредоточенно наморщила лоб:

– Да, это действительно странно, что ее не пригласили заранее…

– Но ведь ее, кажется, приглашали! – подал удивленный возглас Илья Зубков. – Я стоял неподалеку и слышал, как кто-то из кавалеров приглашал младшую Бахметьеву на мазурку. И было это, если ничего не путаю, еще до начала танцев.

– Все так, – кивнул Черепанов. – Александру Ивановну приглашали на мазурку еще в самом начале бала, до появления Сурина. И она отказала нескольким кавалерам!

– Но как же… – Зубкова недоуменно воззрилась на него. – Не могла же она быть уверена, что Сурин пригласит ее на мазурку, и намеренно приберечь этот танец для него! Ведь, если бы Сурин не пригласил ее, она бы попала в неловкое положение.

Черепанов красноречиво усмехнулся.

– Да, верно. И какой здесь напрашивается вывод? – Он сделал паузу и, поскольку его собеседники молчали, продолжал: – А вывод, дорогие мои, напрашивается такой: Александра Ивановна заранее знала, что будет танцевать мазурку с Суриным. То есть этот танец уже был обещан ему!

– Шарман, – произнес Зубков, с чувством опорожняя рюмку. – Только ты опять напустил туману, и я ничего не понял.

– Потому что я еще не дошел до самого главного, – сказал Черепанов. – А оно заключается в том, что Александра Бахметьева и Сурин встретились еще до начала бала. Это случилось три дня назад, когда Сурин, по приезде в Смоленск, ездил кататься на лошади по родным местам. И там-то он повстречался с младшей Бахметьевой!

– Ну уж, любезный Олег Денисович, это смахивает на сказку, – недоверчиво протянула Зубкова. – От кого вы такое слышали, кто вам рассказал?

Черепанов победно оглядел своих собеседников:

– Да я сам их видел, своими собственными глазами! Потому что в то утро я тоже катался вблизи Дубровиц, надеясь повстречать Александру Ивановну и… Впрочем, это неважно. Главное, что я видел их вместе. И мог наблюдать, как наша горделивая скромница кокетничала с Суриным, изо всех сил стараясь его очаровать!

Варвара Степановна поднялась с кресла и в волнении прошлась по комнате, обмахиваясь широким опахалом.

– Да, ну и дела творятся у нас под боком! – она обернулась к Черепанову. – Что ж, теперь все понятно с этой мазуркой, оказавшейся свободной у младшей Бахметьевой в середине бала. Выходит, Сурин пригласил ее загодя. Но, однако, какова наша гордая красавица! Не растерялась во время случайной встречи с Суриным, а давай брать его в оборот и пускать в ход все свое кокетство!

– О, если бы вы только видели ее, дражайшая Варвара Степановна! – воскликнул Черепанов, все более расходясь. – Клянусь честью: вы бы могли не узнать ее и принять за кого-то другого. Я и сам поначалу подумал, что это какая-то замужняя дама встречается со своим воздыхателем.

– Да, вот тебе и «неприступная добродетель»! – покачала головой Зубкова. – И маменька с бабкой хороши. Все не находили достойного жениха для дочки, а тут…

Олег Денисович ехидно засмеялся.

– Так ведь Сурин даром, что низкого происхождения, а денег-то у него побольше, чем у многих благородных дворян. А у Бахметьевых нынче дела совсем плохи, насилу концы с концами сводят, чтобы имение не продавать. Так что какая честь, когда нечего есть! Да и Александра Ивановна уже… хм-хм… не совсем молода. Двадцать три года весной исполнилось, еще пара лет – и станут называть старой девой.

– М-да, – усмехнулась Зубкова, – и тогда уж точно никто замуж не возьмет, учитывая, что приданого – кот наплакал, а гонору, словно у принцессы!

– Так что не удивительно, что Бахметьевы вцепились мертвой хваткой в своего бывшего холопа, – подвел итог Черепанов. – Последний шанс, называется!

– Ладно, хватит трещать над ухом, давай лучше еще по стопочке, – страдальчески буркнул Зубков. – И надо же мне было так перебрать вчера…

Друзья продолжили опохмеляться, а Варвара Степановна пошла к себе – переодеваться в визитное платье. Ей не терпелось поделиться новостями с приятельницами, соседками и всеми, у кого только возникнет желание их слушать. Подумать: гордецы Бахметьевы задумали выдать дочку за своего бывшего холопа! Это была воистину пикантная новость, можно даже сказать, скандальная. И не из-за происхождения Сурина, а из-за того, что речь шла о Бахметьевых – людях, которые, во-первых, слишком много о себе мнили, а во-вторых, были когда-то хозяевами того самого человека, которого сейчас страстно желают видеть своим зятем.

– Но неужели у них что-то получится? – подумала вслух Зубкова, и ее веселость уменьшилась. – Надеюсь, что все-таки нет, потому что это было бы крайне досадно. Такой завидный жених – и достанется этой противной Александре!

И она с удвоенной решимостью бросилась распространять про Бахметьевых скандальные слухи.