Мой бывший. Mi Ex.

Voila - Barbara Pravi

— Bonnes-Mares Grand Cru, Domaine Georges Roumier*,mademoiselle.

— Merci.

Делаю глоток вина, оно потрясающее. Во рту переплетаются вкусы дуба, вишни и шоколада. Идеально сбалансировано и моя любимая плотность, но насладиться феерией вкуса мешают обстоятельства. В Москве у меня умирает бабушка, а мне пришлось прилететь в Бордо на этот винный бал. В любой другой день я была бы самой счастливой, что оказалась на столь изысканном мероприятии, но сейчас меня мало что может порадовать. Мысли очень далеки отсюда.

— Глеб, переложи бриошь к себе на пирожковую тарелку и воспользуйся ножом для масла, — строго шепчу своему жениху. Я понимаю, что срываюсь на нём, но с раздражением справиться не могу.

Он же практически вырос во Франции, учился в Сорбонне, а с манерами на «Вы». С нами за одним столом сидит совладелец коньячного дома его отца Пьер с супругой и какие-то очень чопорные семьи, тоже владельцы различных шато, не хочется, чтобы они подумали, что мы невоспитанные русские.

— Тоня, — шипит в ответ и одними губами матюгается.

Ну а что? Мне сидеть и смотреть, как он нас позорит? Демонстративно отворачиваюсь и делаю глоток вина. Пытаюсь сконцентрироваться на награждении лучших виноделов прошлого года и отвлечься от своих навязчивых мыслей и нарастающего раздражения.

Мой французский весьма скромный, и я понимаю от силы процентов сорок.

Но моё внимание привлекает имя очередного победителя «Родриго Де Гранж», и я незаметно улыбаюсь.

Впервые за несколько дней.

Родриго… Так звали мою первую любовь. Ну или мне тогда казалось, сейчас не могу сказать, любила ли я его по-настоящему. Но совершенно точно могу сказать, что он так и остался моим лучшим любовником. Поэтому всегда, когда я слышу это имя, непроизвольно улыбаюсь и вспоминаю что-нибудь пикантное.

Мой Родриго разбил мне сердце. Оказался совсем не принцем на белом коне. В восемнадцать мне казалось, что я никому не смогу доверять. Смогла. Оправилась и оправилась очень быстро. Боль от разочарования постепенно стихла, и осталась только приятная ностальгия по моей юности, яркому карибскому отпуску и порочным ночам с горячим венесуэльцем.

С интересом поднимаю голову, чтобы посмотреть на французского Родриго, который выходит в этот момент из-за своего стола. Близорукость мешает рассмотреть лицо, но я вижу красивый статный силуэт явно молодого мужчины и закусываю губу. Видимо, все Родриго жутко хороши.

Мужчина вступает на сцену, принимает награду и начинает говорить. Улыбка сползает с моих губ моментально. А из лёгких также стремительно испаряется воздух.

Нет. Не может быть…

Какой ещё Де Гранж? Он же Гонзалес…

И хоть его лицо расплывчато, я слишком хорошо знаю эти манеры и движения. Я их даже предугадываю. Этот голос действует на меня точно также, как и восемь лет назад, и я чувствую, как по позвонку расползаются мурашки.

Подпираю лицо рукой и натягиваю веко, фокусируя взгляд. Это крайняя мера, но мне надо убедиться. Может, это моё больное воображение разыгралось. Кто знает, какой эффект имеют вина за несколько тысяч евро…

Нет. Это не воображение. Это он. Опускаю глаза и делаю глубокий выдох. Чёрт, он ещё красивее, чем я его запомнила. Просто до одури красив. Ослепительно. Безукоризненно. Идеально сидящий фрак, осанка, улыбка, стать. Неужели это мой экс?

— Всё в порядке? — Глеб нежно касается моего запястья.

— Да, всё хорошо. Бабушку опять вспомнила, — улыбаюсь своему жениху. Я нагло вру. Знал бы он, что я вспомнила…

— Бусь, а что он говорит? Уловить не могу.

— Что невероятно горд получить титул лучшего белого вина. Говорит, что в Сансере много достойных виноделен, конкуренция высочайшая, и он постарается не подвести свой регион.

— Он из Сансера? — ошарашенно спрашиваю и чувствую, как слёзы предательски заволакивают глаза.

Сансер. Моё любимое белое вино. «Я люблю сансер и в целом долину Луары» как-то игриво бросила ему и поразила его своей экспертностью для столь юного возраста.

Уговариваю себя: «Тоня, прекращай. Нарциссизм — твой главный минус. Ты здесь ни при чём. Так сложилась его жизнь, и он как-то стал владельцем винодельни в этом регионе. И всё. Никакого символизма. Он любил коньяк, ты же не из-за этого выходишь замуж за сына владельца винно-коньячного дома? Вот именно. Замуж, Тоня. Через три месяца, Тоня. Соберись немедленно!»

Накрываю руку Глеба своей и сжимаю. Моя опора. Моя радость. Он смотрит на меня и очаровательно улыбается.

— Тонюш, хочешь пораньше уйдём? Главное отметились.

— Нет, Бусь. Мы обещали твоей маме видео с танцем, я справлюсь.

— Я не буду танцевать, — категорично заявляет, — Я и бал! Меня и так вынарядили в эту шайзу.

— Значит, я станцую с Пьером, — пожимаю плечами.

— С Хьером, — закатывает глаза.

— Глеб, — многозначительно произношу, — тихо ты, нас же услышат!

— Да что они поймут?!

Я тихо посмеиваюсь. Это абсолютно не его обстановка. Он далёк от этого всего максимально. Глеб интроверт и домосед. Знаю, что это мероприятие для него настоящая пытка, и потому не осуждаю, пришёл и главное.

После ужина начинается дегустация, Глеб остался сидеть за столом, а мы с Пьером и его супругой, естественно, пошли. Они рассказывают мне про особенности каждого терруара, а я запоминаю и впитываю, мне всё это может понадобиться для работы.

Нам вручают бокалы, Пьер опять что-то рассказывает, а я киваю, но уже не слушаю. Я в Его поле. Я уже чувствую Родриго каждым сантиметром своего тела. Он окружён людьми и стоит боком ко мне. Я сверлю его взглядом и отчаянно хочу, чтобы он меня заметил.

В груди нарастает боль. Я не могу понять, скучно мне и захотелось нервы пощекотать или это действительно была любовь, и меня прошибло, как только я снова оказалась рядом. Я же сбежала тогда от него. Поставила принципы выше своих чувств. И что я сейчас хочу? Где сейчас моя принципиальность?

Я пытаюсь себя уговорить, что это лишь ностальгия, что у меня просто давно не было или вообще с тех пор не было такого секса. Я вкладываю колоссальные усилия и всю свою выдержку, чтобы сохранить лицо. Но у меня не получается, глаза снова заволакивает влагой, дыхание срывается, руки подрагивают. Всё же хорошо, что он меня не видит…

Какого чёрта? Зачем я здесь оказалась? Я пытаюсь себя уговорить, что меня устраивает моя жизнь, что меня устраивает та Тоня, которой я стала. Пытаюсь уговорить себя, что я люблю Глеба всей душой и хочу прожить с ним всю жизнь. Просто у всех бывают моменты, когда всё слишком спокойно. Но голос внутри меня навязчиво кричит, что эта чопорная и вечно недовольная Тоня чужая. Я же не такая, я хочу сорваться к нему, хочу с ним страстно танцевать, хочу прижиматься к нему и кричать песни, хочу тонуть в страсти, а потом захлёбываться в его нежности.

И я роняю бокал. Перед глазами всё замедленно, как в кино. Красная жидкость разливается по паркету, хрусталь медленно летит к полу и разбивается со звоном на сотни осколков. Толпа непроизвольно расходится и поворачивает головы на источник шума, и наконец я встречаюсь взглядом с этими шоколадными глазами.

— Hola*, — шепчу одними губами.

*Bonnes-Mares Grand Cru, Domaine Georges Roumier – Бон-Мар Гран Крю, Домен Жорж Румье (бургундское вино)

*Hola – привет/здравствуй (испанский).

Каждая глава носит название трека,который ассоциируется у меня с атмосферой. 

Этот роман самостоятельный, но у Тони и Родриго есть предыстория. Это мой первый бесплатный роман

Chandelier Vitamin String Quartet

Его выражение за доли секунд меняется с замешательства на заинтересованно-обворожительное, взгляд скользит с лица на декольте и возвращается вожделеющим. Я знаю его. И знаю, что этот взгляд предвещает.

Я давно не чувствовала на себе такой взгляд и уже забыла, каково это… Я теряюсь под ним.
У меня под ногами оказывается гарсон, убирающий осколки, и я разрываю наш контакт. Пьер меня уводит в сторону как раз вовремя, я уже не выдерживаю. Конечно, я думала, что я сейчас «красиво войду в его грешную жизнь». Эффектно. Выдержу эту игру. Но я не вывожу. Меня просто сносит от чувств. Вспоминаю нашу последнюю встречу, как мы тонули в волнах Карибского моря, и чувствую что-то похожее. Я чувствую безысходность. Я не могу справиться с эмоциями, они просто прорвались и накрывают меня с каждой волной всё интенсивнее. Сейчас я чётко осознаю, что я его любила, люблю и хочу…

— Пьер, не угостите меня сигаретой? Я снова убегаю от Родриго. Всё. Спектакль окончен.

Мы выходим с пожилым мужчиной на свежий воздух и проходим к лавочке у розария.

— Тони, — произносит он на французский манер моё имя, как ещё один мой бывший, и я опять непроизвольно улыбаюсь, — был уверен, что вы фанатично следите за здоровьем.

— Не рассказывайте Мишелю, Пьер, — даю ему мне подкурить.

Да, Михаил Николаевич – мой свёкр, даже представить не может, что я курю с его партнёром, сбежав от венесуэльского любовника.

— О, ма шерри, донт ворри, — улыбается месье Гуэри, — Тони, вы знаете месье де Гранжа?

Конечно, он понял… Наблюдал за этой мезансценой из первого ряда.

— Да. Он из Венесуэлы. А я там провела много времени в своё время. Он… Близкий друг моей кузины.

— Да-да. Я слышал о его происхождении. Интересный случай, — задумчиво произносит.

— Что Вы имеете в виду, Пьер?

Родриго действительно интересный случай. Бросила я его, потому что узнала о его нестандартном роде деятельности. В свои восемнадцать я поливала его самыми грязными ругательствами, сейчас же считаю его трофейным мужем на содержании. Очень большом содержании. И он стоил каждого цента, уверяю. Я же получила его любовь в обмен на разбитое сердце и литры слёз. Он клялся тогда ради меня всё изменить, и я знаю, что он сдержал слово.

— Он взялся из неоткуда и инвестировал в заброшенное шато «De Grange». Его хозяин Франсуа, хоть и был маркизом, разорился из-за огромных налогов. Месье из Венесуэлы покрыл все расходы, восстановил шато, действительно эффективно им управлял и получил просто выдающийся урожай, ну и как бы получил титул в наследство, когда предыдущий Де Гранж умер.

А вечер перестаёт быть томным…
Я аж прыскаю от смеха и давлюсь дымом, забыв о приличиях. Родриго-маркиз. Я сидела на лице у маркиза... Хоть в шапку профиля пиши…

— И что, месье Гонзалес теперь маркиз? — уточняю на всякий случай.

— Сейчас это уже не несёт того аристократического смысла и влияния. И по законам не совсем всё ясно, но да, он единоличный наследник Франсуа Де Гранжа.

— Забавно, — последний раз затягиваюсь и тушу практически целую сигарету, — вернёмся?

— Устал, честно говоря, хочу подышать. Не позовёшь мне Глеба? Вы же поедете со мной завтра в Жарнак? Поговоришь с ним?

— На дегустацию в Courvoisier? Поедет, конечно. Даже не переживайте. Сейчас позову.

Возвращаюсь в шатёр, стараюсь не думать о новоявленном маркизе Де Гранже и уверенно дефилирую к Глебу. Бросаю беглый взгляд на площадку, бал уже начался.

— Бусь, тебя Пьер ждёт на лавочке у левого выхода. Про Жарнак хочет поговорить.

Глеб довольный встаёт и уходит. Видно, как ему тут всё осточертело. Камилль, супруга Пьера, начинает втягивать меня в беседу с присутствующими. Но они говорят на французском, а я могу лишь кивать и поддакивать. Я слушаю музыку, доносящуюся от оркестра, и, кажется, первый раз за вечер наслаждаюсь атмосферой. Всё-таки вряд ли я когда-нибудь ещё окажусь на таком мероприятии, и надо ловить момент.

— Антониа, вот ты где! — Слышу до боли в сердце знакомый голос.

Мне требуется около минуты, чтобы набраться смелости и развернуться на это обращение. Раньше он никогда в жизни меня так не называл. Всегда «cariño», то есть дорогая, желанная, любимая. С первого дня знакомства. Но когда-то эта форма моего имени здорово изменила моё отношение к себе и подарила какую-то небывалую уверенность.

— Маркиз де Гранж, — разворачиваюсь к нему с улыбкой. Я не могла не подколоть…

Родриго запрокидывает голову и начинает заливисто смеяться. Флешбэки возвращают меня на берег Карибского моря, когда он так смеялся над моими шутками. Очень пошлыми шутками.

— Подаришь мне танец? — протягивает руку.

Я предупреждаю Камилль, обещаю познакомить их позже и молча подаю ему руку. От прикосновения меня бьёт разрядом. Я спешно иду за ним, сокращаю дистанцию и прикрываю глаза, чтобы обострить рецепторы, но, к моему разочарованию, чувствую только парфюм. Ноты ладана, перца и кожи. Родриго Гонзалес пах мятой и манго. Тогда, среди бедного венесуэльского населения и тропических пейзажей, его элегантность была вычурной и контрастной. Мне всегда интересно было его оценить в другой обстановке. И я могу с уверенностью сказать, что и здесь он затмевает всех. Вроде тот же европейский лоск, что и у остальных, но он сшибает своей латиноамериканской энергетикой. Я иду за ним и чувствую, как в нём бурлит жизнь. Как я хочу в этот бурлящий поток прыгнуть, но я не могу. Останавливаю свои мысли на этапе зарождения. Не разрешаю себе чувствовать. Ведь я «Другому отдана и буду век ему верна».

Оркестр исполняет Sia «Chandelier» в классической оранжеровке. Это сейчас тренд на подобных мероприятиях.

— Не ожидал? — спрашиваю, когда мы начинаем кружиться в танце.

Смотрю на него и поверить не могу. Восемь лет прошло. С одной стороны, это целая вечность, а с другой — лишь мгновение.

— Не ожидал так скоро, — притягивает меня ближе.

Наш танец, наши наряды, отвечающие правилам дресс-кода white tie, обстановка, музыка — всё как в кино. И он сам как будто из кино. Слишком прекрасен, чтобы быть правдой. Как будто мужчине вообще запрещено быть настолько красивым. А как он держится…
Для меня всегда было чарующим именно его поведение, манера держаться.

— М? — не совсем понимаю, что он хочет сказать. То ли это сложности перевода, то ли мой постепенно отключающийся мозг.

— Когда меня наградили, — наклоняется к моему уху, и меня наконец обволакивает именно его запахом. Чувствую, как лицо заливает румянцем, потому что в мозг врываются воспоминания. Наши безумные свидания. О которых даже подумать бывает стыдно, не то что воплотить. Воздуха в лёгких становится катастрофически мало, и я уже не могу трезво мыслить. — Я подумал, что достиг всего, чего хотел. Для полного счастья мне не хватает ребёнка, — встречается со мной глазами, — и любимой женщины.

Clandestina Emma Peters

Сердце начинает биться как бешеное и отдаёт в ушах, заглушая оркестр. Что он этим хочет сказать? Мы играем? Флиртуем? Или признаёмся? Он всегда был предельно честным и одновременно вешал мне лапшу на уши только так. Но в чувствах был искренен, я и не сомневаюсь. А что сейчас? Треть моей жизни прошла с тех пор…
А я до сих пор в замешательстве.

— Приглашаешь на кастинг? Пардон, в этом году я занята, — тупо отшучиваюсь. Наверняка через пару часов мне придёт в голову изящный остроумный ответ. Но вылетело, что вылетело.

— Антониа, я умею ждать, — склоняется еще ниже, обжигая меня своим горячим дыханием. Кончиками пальцев невзначай задевает участок кожи между перчатками и рукавами. Так деликатно, так чувственно.
Вроде это абсолютно невинный жест, но он сводит меня с ума. Мне хочется в ответ позволить себе больше, хотя бы на секунду. До боли в груди хочется провести рукой по его красивому лицу. Ощутить его губы на своих. Лишь на мгновение. Вспомнить, как это.

Я уже не могу твёрдо стоять на ногах. Тело меня просто подводит. Оно всегда на него так реагировало. Мне кажется, что он знает, чувствует, насколько я сейчас возбуждена и напряжена.

Оглядываю площадку в поисках Глеба. Его нигде нет. Я вроде бы просто танцую, но я как будто прошла точку невозврата и ощущаю перед ним вину. За все годы отношений у меня такого никогда не было. Я даже мыслей таких не допускала. А сейчас как будто тумблер переключился. Ментально я уже отдалась Родриго, хоть и стараюсь оставаться невозмутимой и держать внешнюю оборону.

Послезавтра я вернусь в Москву, и этот танец останется просто приключением. Я расскажу своим девочкам о пикантной встрече с бывшим возлюбленным и всё…

В августе у меня свадьба. И я никогда не смогу сделать Глебу больно. Да и ради чего? Восемь лет назад у нас с Родриго была мимолётная интрижка, сейчас милисекундная. У меня просто дурацкое свойство всё романтизировать.

Но есть у меня и привычка обесценивать важное, когда мне страшно показать свою уязвимость. Даже себе.

Эти противоречия окончательно сбивают меня с толку.

Танец заканчивается, и Родриго говорит, что хочет покурить. Последний раз я курила на государственных экзаменах до сегодняшнего вечера, но я не могу сейчас от него оторваться, а потому отправляюсь за ним. Родриго себя ведёт здесь как хозяин и заводит меня в укромный угол сада.

— Хочешь посмотреть виноградники?

— Ты знаешь это шато? — интересуюсь. Ведь если его хозяйство в Луаре, то Бордо для него достаточно далеко.

— Хозяйка — моя давняя подруга.

Давняя подруга… Морок спадает сразу же, и я разъединяю наши руки. Я не ревнивица. Просто понимаю, что подруга, скорее всего, означает покровительница. Как он сейчас живёт? С кем? Женат? Свободен? Спросить?

— О-о! — вырывается из губ восторг.

Мы вышли к склону. Терракотовое солнце освящает холмы и убегающие вдаль к долине идеально ровные ряды винограда. Я смотрю вдаль и любуюсь. Голову кружит от невероятного запаха цветения и воспоминаний. Не красивых и романтичных, как этот момент, а пьянящих и слишком откровенных. Родриго знает, как произвести впечатление, и к красивым видам добавлял такие ноты страсти, что затмить их никому не удалось…

— На мой взгляд, это один из лучших Мерло в Медоке, — облокачивается на столбик и закуривает, не сводя с меня горящих шоколадных глаз.

Он всё помнит. И то, что я предпочитала именно Мерло из Бордо, и то, что обожала закаты. Заставляю себя осознать, что всё это не более чем его игра. Он специально даёт почувствовать себя особенной. Давит на слабые точки. Это его тактика. Не нужно поддаваться. Не нужно… Но я поддаюсь.

— Почему Сансер, маркиз? — Спрашиваю то, что не даёт покоя весь вечер.

— Одна сеньорита сказала, что это лучшее белое вино. Всё просто, — пожимает плечами и улыбается, делая ещё одну затяжку.

А что он ещё мог мне сказать? Выгодная сделка была? Хороший инвестиционный потенциал? Конечно, он сказал ровно то, что я хотела услышать. Впрочем, я и не сомневалась. А потому должна немедленно всё прекратить.

— У сеньориты хороший вкус. Мне пора!

Разворачиваюсь и ухожу прочь. Уношусь. Стремительно. Настолько, насколько это возможно в этом узком платье. Я заигралась. Мыслями я уже так далеко от реальности, что мне страшно. Это не чувства. Это разбалованность и распущенность. Я просто в настолько стабильных отношениях, что мне захотелось пошалить. Можно пофлиртовать, но пора возвращаться к Глебу, в свою жизнь. Я удовлетворила своё эго. Я его волную, это видно невооруженным глазом. Даже если Родриго и играет…

Он мне намекнул, что хорошо меня помнит, и для меня это тоже важно. Не хотелось быть очередной. Маленькая Тоня мечтала, что станет для Родриго исцелительницей. Этакой значимой женщиной в судьбе мужчины, с которой быть не дано, но встреча с ней стала для него судьбоносной. Вряд ли это так, но он мне подыграл и дал это чувство единственной и неповторимой. Этого мне достаточно.

Я ни разу не обернулась, но мою спину так пекло, что я уверена, он смотрел на меня, не отрываясь.

— Бусь, я устала, — капризно заявляю жениху, занимая свой стул. Наконец я могу перевести дыхание и избавиться от раздирающей сухости во рту.

— Наконец-то!

Мы со всеми прощаемся, договариваемся с самого утра выдвинуться в Коньяк и уходим. Нас уже ждёт водитель.

— Где ты была? — Спрашивает Глеб с наездом, выводя меня из зала.

— Станцевала один танец, а потом смотрела виноградники, — стараюсь звучать обыденно.

— Без меня? С кем?

— Я тебя не смогла найти, — решаю, что хотя бы полуправду я должна сказать, — я встретила знакомого. Это друг Элен с Маргариты.

— С Маргариты? Как он тут оказался?

— У него шато в Луаре, — какое именно не уточняю.

— И что за тип? — спрашивает с нотками ревности в голосе.

— Просто старый знакомый, — пожимаю плечами и аккуратно залезаю в машину.

Глеб помогает расправить мне подол и закрывает дверь. Обходит машину и садится ко мне на заднее сидение.

Спрашивает у водителя, можно ли заехать в магазин или хотя бы на заправку купить мороженого и воды. Мы остановились в бутик-отеле, который располагается в старинном особнячке, и ночью там ни души.

Машина медленно скрепит покрышками по песочной насыпи и неуклюже разворачивается на парковке, а мне уже отчаянно хочется покинуть это хоть и прекрасное, но давящее место. Наконец выезжаем с узкой парковки и чуть не врезаемся в бегущего гарсона. Он хлопает по капоту, останавливая водителя, и подбегает к моей задней двери. Показывает, чтобы я открыла окно.

— Мадемуазель, вы забыли свой комплемент, — протягивает мне бутылку вина гарсон.

Благодарю мальчика и онемевшими руками принимаю не комплемент, а послание.

Voyage Voyage Meimuna

Мы уезжаем. Я держу бутылку в руках и боюсь на неё взглянуть. Я знаю, что это от него. Никаких комплементов тут не предполагалось.

— Что за вино, дай посмотреть, — говорит Глеб, а у меня ладони в один момент потеют. На воре и шапка горит. Это просто бутылка. Он ничего не знает, а она ничего не значит. Так и не взглянув на неё, передаю жениху.

— Держи.

— Сенсер твой любимый. Савиньон блан. Винтаж, — называет год урожая. Ему восемь лет, символично. Я скрещиваю руки, обнимая себя, чтобы унять дрожь, пока Глеб сканирует этикетку в винном приложении и читает описание, протягивает мне обратно. — На. По описанию цветочный компот. Не моё.

Мычу что-то нечленораздельное и наконец разглядываю бутылку. Кроме нашего года ничего особенного. Да, это его вино. И всё. Чувствую и разочарование, и облегчение.
Просто красивый подарок. Сувенир.

Начинаю рассматривать этикетку уже с профессиональным интересом, провожу с трепетом пальцем по тиснению, вчитываюсь в название, смакую про себя это «Де гранж», переворачиваю бутылку и… нахожу послание. Не могу сдержать смешка и ликующей улыбки.

— Что там? — тут же реагирует Глеб.

— Ничего, я так... о своём…

На задней этикетке вертикально от руки написаны цифры. Он оставил телефон. Что мне с ним делать и делать ли что-то, я не знаю. Но мне приятно.

Не думала я вчера днём, что мои выходные начнутся так. Когда мне позвонил на работу Глеб и сказал, что его папа сдал положительный тест на вирус, а потому нам надо лететь во Францию вместо него, я лишь подумала, насколько это сейчас невовремя. Бабушка совсем плоха, и мы от неё практически не отходим. Да еще и строжайший дресс-код всё усложнял. Не знаю как, но мне удалось найти за пару часов подходящее платье, которое село на мне практически идеально. Вечерние перчатки мне купил здесь Пьер. Сразу четыре пары, чтобы наверняка. Колье одолжила будущая свекровь, а прическу и макияж я сделала ещё в Москве. Не спала всю дорогу в течение трёх пересадок, чтобы не повредить пучок и мейкап. Здесь меня попросту некому было собирать. И в итоге я встречаю его...

Поверить не могу… Разве это не судьба? Хотела ли я на протяжении этих восьми лет встретить Родриго? Хотела. Сколько раз я была на нашем с ним острове любви, но его там не было. Я прилетела туда спустя год после расставания, надеялась что-то узнать о нём у его мамы, но с досадой обнаружила, что вся прибрежная линия, на которой располагалось её кафе, реконструирована. Не было и барчика моей приятельницы. Мы бывали в ресторане у его друга, но и там меня ждала неудача. Весь персонал был новый. Затем я прилетала несколько раз туда уже с Глебом, и, естественно, мне уже было совсем не до него. Хотя был эпизод однажды, когда я просто мечтала, чтобы он оказался там.

Чисто в теории мы могли встретиться и на популярных европейских курортах, где он часто бывал. Я неосознанно всегда искала его в толпе. Не могу себе ответить зачем, просто представляла, как мы случайно пересекаемся. И вот спустя столько времени, когда я перестала представлять, он просто свалился мне на голову.

Захожу в номер, сажусь на высокую кровать и снимаю туфли. Какое же это блаженство. Ноги гудят, кожа в некоторых местах стёрта до лимфы из-за попавшего песка. Смываю макияж и расплетаю пучок на автомате. Быстро принимаю душ и на всякий случай пью мелатонин, чтобы хорошо поспать. Хоть я и не спала практически двое суток, после сегодняшнего дня я вполне могла бы проворочиться всю ночь.

В дом Курвуазье мы едем на дегустацию коньяка, который был изготовлен ещё до нашествия тли-филлоксеры в тысяча восемьсот шестидесятых годах. Считается, что тогда погибли лучшие лозы и, возможно, к тому качеству виноделы так и не смогли вернуться. Разумеется, это всё субъективно, но попробовать такой коньяк мало кто удостаивается. А для нашей компании вскроют бутылку. Это целое событие. Даже Глеб в предвкушении.

— Бусь, умоляю тебя, сними эту футболку и в шортах ехать нельзя. Это же Курвуазье, надень что-то стильное!

Вечно мы ссоримся из-за его внешнего вида. В Москве меня он не напрягает, у него свой стиль, но здесь хочется изысканности, мы же едем в очень красивое место. Я оделась элегантно и хочу, чтобы мой партнёр выглядел мне под стать. Чтобы мы смотрелись.

— А это что, не стильно? — Глеб внимательно рассматривает себя в зеркало.

— Жёлтая футболка «Адидас» и шорты? Ну, может и стильно, но неуместно. И джорданы фиолетовые сними, — меня аж трясёт, — И как мы будем вместе смотреться? Прошу, хотя бы шорты переодень!

— Тонь, это лимитка. Я не буду переодеваться! Я вообще сейчас никуда не поеду.

Я вздыхаю и начинаю гнуть свою линию. В конце концов добиваюсь только того, что он надевает чёрное поло и чёрные джинсы. Даже не знаю, что лучше. Идти на приём с «канарейкой» или с «секьюрити». Уже никаких нервов нет.

По дороге из Бордо в Коньяк заезжаем позавтракать в легендарную буланжери. С Пьером всегда интересно путешествовать, потому что он знает все самые интересные и лучшие места. А когда он прилетает в Москву, я в свою очередь с удовольствием его выгуливаю и хвастаюсь нашими локациями.

В Доме Курвуазье нас встречают как самых дорогих гостей. Для рядовых посетителей его закрывают. Помимо нас тут ещё несколько знакомых Пьера, все они связаны с производством алкоголя. Кто-то занимается шампанским, кто-то вином, а кто-то коньяком, как и Пьер. Даже Глеб оттаивает и с интересом вливается в беседу. Нам показывают в музее личные вещи Наполеона, рассказывают историю возвышения дома, показывают культовые бутылки и тиражи. Я люблю историю и с удовольствием провожу время. Но это всё базовая часть, и мы наконец направляемся в погреб.

Мы с Камилль отлучаемся перед дегустацией в уборную, потом, как обычно бывает, немного теряем счёт времени и болтаем обо всём на свете. Нас уже даже подгоняет девушка, ассистент управляющего. Провожает нас до погреба, гарсон открывает дверь, и в полумраке подвала я понимаю, что в нашем узком кругу небольшое пополнение. В виде какого-то дряхлого деда и молодого знойного Родриго.

Стою как вкопанная, внутренности закручиваются в жгут, и я не могу сделать ни шагу в сторону компании. На ватных ногах, под руку с Камилль, подхожу в полукруг. Встречаюсь с Родриго взглядом, он медленно скользит глазами по мне, ухмыляется и произносит, как и я вчера, одними губами: «Hola, cariño*».

Cariño – дорогая, детка, любимая (испанский).

Premier amour Nour

Шепчу ему в ответ: «Hola» и прижимаюсь к Глебу. Мне нужна опора и уверенность. Обхватываю его бицепс и смотрю только на жениха и бочку, на которой стоит полуторовековая бутылка. Чувствую на себе взгляд Родриго, но смелости играть с ним в гляделки у меня нет. Вся церемония происходит на французском, который мне и так сложно понимать, а в присутствии бывшего у меня лишь шум в ушах. Прошу Глеба мне перевести, что там говорят. Он быстро переводит мне, а мой взгляд то и дело устремляется на Родриго. Он смотрит себе под ноги и явно в своих думах, чем я беззастенчиво пользуюсь и разглядываю его всласть.

Красивый, очень красивый. В Венесуэле он чаще всего ходил в белом. Сейчас же он весь в сером. Кожа уже не такая загорелая и смуглая, и этот благородный цвет добавляет ему ещё больше лоска. Действительно, маркиз двадцать первого века. И несмотря на безукоризненную элегантность, его сексапильность также подчёркнута. Это талант. Он всегда умел, помимо множественных оргазмов, вызвать у меня и эстетический.

Вчера всё-таки было какое-то ощущение театральности из-за атмосферы, нарядов и специфики. А сегодня всё иначе. Маски сброшены, и мы такие, как есть. Из затянувшейся ностальгии меня вырывает неунимающаяся вибрация телефона. Шепчу Глебу, что мне надо отойти, и тихо выхожу из круга.

— Да, мам, — я ещё не услышала её голос, но понимаю, что ничего хорошего этот звонок не предвещает. Вчера перед сном она писала, что бабушке лучше и она спит, а сегодня настойчиво звонит...

— Тош, — мама всхлипывает, — я утром зашла к ней, а она не просыпается, вызвала скорую, сахар измерили, у неё гликимическая кома. Увезли в реанимацию, но это всё… Шансов практически нет. Мозг, скорее всего, умер.

Я медленно съезжаю по холодной каменной стене на пол, обхватываю свои колени и плачу. Мама сказала не менять билеты, всё равно вылетать завтра, даже если случится самое страшное, у меня будет три дня. Не знаю, сколько я так сижу на полу и реву. Из забвения меня вырывают объятия Глеба.

— Тонюш, всё? — Аккуратно спрашивает и смахивает мне слёзы.
— Нет, она жива, — поднимаю на него глаза, — но в коме гликимической. Мы можем уехать?
— Конечно. Сейчас Пьера предупрежу, надо вещи из его тачки забрать.

Мы пересаживаемся в такси и едем в безумно эстетичный бутик-отель, который я ночью забронировала. Ради него я и хотела очень красиво одеться, чтобы сделать фото. И хотела сделать видео с Глебом для свадьбы. Сейчас понимаю, какая это всё шелуха. Фиолетовые джорданы меня утром расстроили…

Мы высаживаемся у красивого старинного традиционного шато, таксист помогает нам занести чемоданы на террасу, но дверь оказывается закрыта. Мы стучим, звоним, но никого. Наконец через полчаса выходит мужчина.

— Ну что там такое? — спрашиваю у Глеба.

— Ночью в одном из номеров помер постоялец, — Глеб кривится в гримасе, — они закрылись. Сказал в букинге разбираться. Там помогут.
— Раздай мне интернет. Попробую написать им.

Через тридцать минут разбирательств мы так ни к чему и не пришли. Варианты букинга мне категорически не нравятся, и в такие условия я не заеду.

— Поехали обратно в Бордо? Всё равно завтра вылетать. Или мы можем остаться у Пьера. В конце концов, это и ваше шато тоже.

— Нет. Сам дом нет. Я не хочу там оставаться. Не кипишуй, сейчас позвоню ему.

В итоге ещё через час Пьер смог найти нам пристанище. Мы едем в легендарный гостевой дом ещё одного известного бренда. Эксклюзивное место. Весь мой уикенд предельно эксклюзивный, вот только радости мне это не приносит. А даже давит, что я не могу насладиться, что упускаю возможность.
Единственное, я снимаю всё время все виды, может, потом буду наслаждаться хотя бы так.

— Тонюш, мне, наверное, надо отменить поездку и вернуться с тобой в Москву?

— Глеб, это ничего не изменит. Не нужно. Спасибо, но не нужно.

— Точно?

— Да. Я не маленькая. Справлюсь.

Глеб завтра улетает утром в Берлин. Это важная для него поездка, и я не хочу его подводить.

Нас привозят в красивый замок на холме. Он одновременно и аутентичный, и фешенебельный, но я отказываюсь от всех комплементов и предложений и скорее иду в номер. Устрицы я, конечно, обожаю, но единственное, что мне хочется, это побыть одной.

Зашториваю окна, раздеваюсь и забираюсь под одеяло. Я сразу же засыпаю, но периодически просыпаюсь в объятиях Глеба. Он преданно лежит со мной и обнимает. Даже на ужин не пошёл. Не донимает разговорами, не пытается отвлечь, он просто рядом. И это всё, что мне сейчас нужно.

— За тобой приедет водитель в десять утра. Меня отвезёт в аэропорт и вернётся за тобой. Сходи на завтрак.

— Хорошо. Если что, позвоню.

Мы обнимаемся и прощаемся. Глеб улетает на пять дней.

Russian Girl Женя Любич

В десять часов утра я уже собранная стою внизу и жду водителя, но его нет. Мне нужно быть в аэропорту самое позднее через два с половиной часа, ехать полтора-два часа, а его нет и нет. Пытаюсь позвонить Пьеру, тщетно. Глеб уже вылетел, по моим подсчётам. Прошу консьержа мне помочь, но он слишком вялый и не воспринимает мои слова всерьёз. А я наивно полагала, что консьержи, как в легендарном фильме, могут решить любую проблему. Uber не вызывается. Такси не ищется, и трансфера у них нет, потому что это всё-таки не отель.

У меня начинается мондраж. Терпеть не могу такие ситуации, чувствую себя абсолютно беспомощной. Мне всего-то надо дозвониться до Пьера и узнать, где водитель, или вызвать другую машину. Я уже начинаю наезжать на девушку с русским гонором, она теряется, пытается мне помочь, куда-то звонит, обещает всё решить, но, судя по долгим разговорам и мимике, с этой элементарной задачей в этой деревне справиться не могут. Наконец слышу голос метрдотеля, который нас вчера встречал. Разворачиваюсь, чтобы обратиться к нему за помощью, и в третий раз встречаю Родриго. Да это издевательство какое-то.

— Bonjour, mademoiselle! Что у тебя случилось?

— Привет! Мой водитель потерялся. Мне срочно надо в Бордо. У меня самолёт уже через два часа улетает.

Родриго сразу же прощается с вчерашним стариком и метрдотелем.

— Поехали. Я тебя отвезу. Я как раз еду в Медок.

Я лишь киваю ему и следую за ним.
Отмечаю, что он с дорожной сумкой, в джинсах и кедах. Первый раз вижу его в столь повседневной одежде. Но и этот образ безупречно подобран и идеально сидит на нём.

— Я тебя не очень напрягаю?

— Напрягаешь? Я в своё везение до сих пор не верю. Подожди, я подгоню машину.

А я не верю в совпадения. Сначала бал, на котором я не должна была оказаться, потом дегустация, на которой не должно было быть его. И теперь этот уникальный гостевой дом, в котором мы вместе ночевали. А если бы я не провела весь вечер в номере…

Родриго подъезжает на «Рендж Ровере». Не изменяет себе. В Венесуэле был белый, сейчас же в актуальном сатиновом сером цвете.
Я знаю, что он галантный и сейчас выйдет и откроет мне дверь, но, дабы не накалять, сажусь сама. Швейцар загружает в багажник чемодан.

— Опять «Рендж Ровер»?

— Я консерватор. Если что-то полюблю, то навсегда, — говорит как бы невзначай, сдавая назад. А я цепляюсь за эту фразу.

— Спасибо! — Решаю поблагодарить и сменить тему. — Я не знаю, куда делся мой водитель. Что бы я без тебя делала?!

— А где твой брат?

— Брат? В Москве. А что?

— А почему ты с ним не вернулась?

Я непонимающе смотрю на Родриго. При чём здесь вообще мой брат. Куда я должна была с ним вернуться? А потом до меня доходит. Он Глеба принял за моего брата… Мы одно лицо, конечно…

— Вчера я была не с братом. Мы же не похожи, — смеюсь.

— Я помню, что вы совершенно не похожи. Ты рассказывала, что он голубоглазый блондин.

— Да. Но это был мой жених…

— Это твой жених? — Родриго явно веселит этот факт.

— Да.

— Никогда бы не подумал, вы не похожи на пару, — говорит совершенно ровно, а меня это жутко задевает. — Тебе нравятся бандиты? — хитро прищуривается.

— Он не бандит, — я начинаю смеяться, вспоминая его вчерашний образ. Что-то есть, конечно. Хмурое лицо, почти лысый, коренастый, бычья шея, закрытая поза. Для меня он брутал. А Родриго воспринял его как бандита. — Вообще-то он очень интеллигентный. Он композитор.

— О, я наслышан о русских мафиози. Они любят Чайковского, Достоевского и боевые яды. Очень интеллигентные. И наверняка у него маленькая шампанерия для отвода глаз. И зовут его Олег, — произносит с русским акцентом, как в тупых боевиках.

Я просто ржу на весь салон. Глеб действительно из очень интеллигентной семьи. Мои будущие свёкры — настоящая образцово-показательная пара. Но замечания Родриго просто анекдот.

— Глеб, — произношу и ещё громче смеюсь. — И у него коньячный дом «Парро». А ты прекращай читать BBC и смотреть голливудские блокбастеры, — журю его.

— Меня убьют после того, как я тебя высажу? Попроси, чтобы только не пытали.

— Заканчивай, — смеюсь и слегка пихаю его рукой.

Он перехватывает моё запястье и смотрит на него. На мне часы Cartier, которые он мне подарил со словами: «Я с тобой провёл лучшие часы в своей жизни и хочу, чтобы тебе мой подарок об этом напоминал».

— Я думал, ты их вышвырнула в море…

— Нет, — искренне и, наверное, впервые серьёзно за эти дни говорю, — не было ни дня, чтобы я их не носила, кроме одного…

Je n`attends que ton appel Anna Herrera de Pavon

— И что это был за день? — спрашивает меня, не выпуская руку. А меня его холодные пальцы обжигают, словно расплавленный воск.

— Бал. Дресс-код запрещает наручные часы.

Ухмыляется и подносит мою руку к губам, но не целует, просто дотрагивается. Это выглядит так трогательно и грустно, что я вырываю руку.

— Cariño, я тронут, — голос ниже обычного, глаза блестят, — рад, что ты их носишь! Это важно для меня.

— Ещё бы я их не носила, мне пришлось заплатить миллион на таможне, — отшучиваюсь. Это срабатывает защитная реакция.

Больше мы не разговариваем. Я отворачиваюсь к окну и глотаю слёзы. Лучше бы и дальше обсуждали русских бандитов и пытки…
В голове слишком много мыслей. Слишком много воспоминаний. Слишком много вопросов.

— Cariño, — слышу, когда мы уже заезжаем на территорию аэропорта, — останься до вечера, я куплю тебе другой билет.

Поверить не могу… Так хочется залезть к нему в мысли и узнать всё, о чём он думал весь этот час.

— Я не могу, — поворачиваюсь и открыто смотрю на него, — у меня бабушка умирает. Мне надо домой.

— Та самая? Любимая Фиделя?

Я киваю и опять начинаю плакать. Саму раздражает эта сентиментальность. И цикл наслаивается. Гормоны шалят. Моя чувствительность выкручена на максимум просто.

— Детка, иди сюда, — Родриго протягивает руки и сжимает меня в объятиях, — мне очень жаль!

Он гладит меня, успокаивает. В этом нет какого-то подтекста. Сейчас он просто человек, который был мне близок ментально. И в трудный момент он меня поддерживает.

— Cariño, у меня мама умерла, я тебя понимаю. Ты записала мой номер? Ты всегда можешь мне позвонить.

— Родриго… Что случилось с мамой?

— Рак…

Теперь я его обнимаю и соболезную. В таком сопливом состоянии он вручает мне чемодан и провожает, помогает в аэропорту. Эти дни были настолько безумными, я их ещё даже не переварила толком, и вот теперь мне предстоит прощание. Тогда мы не прощались, я сбежала, а теперь боюсь.

Родриго ещё раз обнимает меня, целует поочерёдно в каждую щёку, слишком медленно, слишком чувственно. Так умеет только он, и отправляет в зону вылета.

— Cariño, хорошей дороги!

— Спасибо!

Я ухожу, у меня текут слёзы. Теперь не по бабушке, теперь по нему, по нам. Я сейчас почувствовала с ним такую связь необъяснимую. На подсознательном уровне. Эту настоящую близость мне больно снова разрывать. Я подхожу к раздвижным дверям, и меня резко осеняет. Как обухом по голове ударили. У меня крутилось столько мыслей, что я и не поняла сначала. Мне надо выяснить. Немедленно. Разворачиваюсь, вижу, что он ещё стоит, и бегу к нему.

— Ты что сказал «Хорошей дороги» на русском? — спрашиваю по-русски.

— Да, на русском, — отвечает с очаровательным акцентом, — я же обещал тебе выучить твой язык, cariño…

— Я в шоке, querido*!

Разворачиваюсь и опять убегаю, подхватываю на ходу свой чемодан и скрываюсь за дверями.

*Querido – дорогой, любимый (исп.)

Mil Anos Carla Morrison

Делая пересадку в аэропорту Шарль-де-Голля, я долго смотрю на табло вылетов и принимаю единственное правильное для себя решение. Я не полечу в Москву. Мне надо в Вену. Мне надо к сестре. Только она меня поймёт, только она поддержит. Она была свидетелем наших отношений с Родриго, и, возможно, она необъективна. Она была на его стороне. Но мне как будто и хочется этой стороны. Оправдать себя…

Покупаю себе новые билеты. Жаль, что сгорит мой бизнес-класс, но это наименьшая потеря, ожидающая меня в ближайшее время. Захожу в банковское приложение, выбираю свою карту, Глебу знать про Вену необязательно, и покупаю на всю зарплату билет в Вену, из Вены в Белград и, наконец, в Москву.

Прошу таксиста высадить меня у Дуная и поднимаюсь в центр пешком. Обожаю этот город именно в это время года. Ещё нет летнего зноя, но весна уже уступает лету место. Чем ближе к первому району, тем становится красивее и роднее. Миную свой любимый супермаркет, тратторию, где с Элешей любили пить просекко по утрам, вижу уже совсем близко пик Штефансдома и ныряю в тайный переулок, где с племянниками катались на скейте.

Набираю код, захожу в старинный лифт и поднимаюсь на последний пятый этаж. Звоню. 
Раздаётся топот ножек, дверь открывается, и я слышу оглушающий визг: «Тоооооша». Эмма бросается мне в объятия, следом меня сносит с ног Сашенька. В объятиях племянников опять реву. И не могу наобниматься.

— Тонечка, — в прихожей появляется взволнованная сестра, — что ты здесь делаешь? Бабушка умерла, да? — охает и прикрывает рот рукой.

— Нет, Родриго…

— Родриго умер? — Глаза округляются, и сестра хватается уже за сердце.

— Господи, нет. Я его встретила.

— Инфаркта моего хочешь! — Наконец подходит, обнимает и целует.

Дарю детям конфеты и макаронс, которые купила в Париже, болтаю с ними немного. Предупреждаю, что мы в любом случае все вместе летим в Москву, и мы с сестрой идём в остерию поболтать.

— Думаешь, надо лететь?

— Успеешь попрощаться. Я звонила Вадиму, он купил вам билеты на мой рейс. Даже Эмме.

— Серьёзно? Надо поблагодарить его. Тонь, ну может, она ещё поправится… На свадьбу твою пойдёт.

— Нет, Элеш. Это всё. Из комы она не выйдет. Да и вообще… Ей Глеб не нравился…

— Разве? Мне казалось, что она его любит.

— Ей нравилось его положение. И что можно козырнуть, что внучка с сыном Ковалёва встречается. Знаешь, что она мне сказала, когда я привезла его знакомиться? — Начинаю улыбаться, вспоминая бабушкины выходки.

— Что? — Элен уже тоже подсмеивается в ожидании.

— «Тоша, мальчик , конечно, очень хороший. Трогательный. Как он носится с тобой. Улыбка просто чудо. Встречаться можно, но Тоша…ты видела его нос? Не порть нам породу…» представляешь? — Я уже не сдерживаюсь и заливисто смеюсь на всю улицу.

Элен вытирает слёзы смеха. Воспоминания и смех расслабляют нас и отвлекают.

— У Родриго зато какая порода, ба вообще бы в обморок упала, когда его увидела, — продолжает смеяться Элеша.

— О нет. Она меня тогда предупредила: «Не верь в сладкие речи латиноамериканцев. Они ещё хуже кавказцев».

— Да ты кладезь её цитат, — смеясь, стряхивает слёзы, — рассказывай давай, — серьёзно говорит сестра, накрывая мои руки своими.

И я выкладываю сестре всё или практически всё. Не вдаваясь в подробности наших с Глебом отношений. Делюсь только своими впечатлениями и описываю череду событий.

— Тонь, ну все нервничают перед свадьбой. Стоят на распутье. Сомневаются, это нормально.

— Это больше, чем сомнение… У меня в голове постоянно крутится: «А что если…»

— Ну, давай попытаемся мыслить рационально. Сердцем я за Родриго, ты знаешь. Я его обожаю, несмотря на всё. Вас обожаю. Но прошло восемь лет.

— Я знаю…

— Что мы имеем в сухом остатке? Ничего. Попросил тебя до вечера остаться? И пару намёков. Не срывать же свадьбу из-за этого…

— Я знаю…

— Тонь, если вам суждено быть вместе. Вы будете. Но не ломай дров. Да, выглядит всё как судьбоносная встреча… Я понимаю… И твоё состояние сейчас понимаю. Но это просто лирика.

— Знаешь, что он ещё сказал? Что мы с Глебом не похожи на пару…

— А вот здесь я с ним согласна.

— Разве мы плохо смотримся? — удивляюсь. Мне всегда казалось, что мы красивая пара. Контрастная. Яркая.

— Дело не в этом, Тонь. Ты знойная, он брутальный такой. Эффектно вы смотритесь, но, как бы тебе сказать, — сестра подбирает слова, — нет между вами этой энергии мужчины и женщины. Видно, что вам хорошо друг с другом. Шуточки свои. Интересы. Вам никто не нужен больше. Это видно. Ему так точно, кроме тебя, никто не нужен. Вы в своём мире. Но вы как брат с сестрой. Или закадычные друзья. А с Родриго вы так искрили, что неловко сидеть рядом с вами было.

— Правда? Почему неловко?

— Между вами был секс. Неприкрытый. И при этом он к тебе так трепетно относился. А так мужчина относится только к очень желанной женщине.

— Но Глеб меня любит…

— А ты позволяешь ему любить себя?

— Я… Я не знаю. Я запуталась…

— Не торопись... Детка, пойдём собираться. Такси будет через час.

В общей сложности я провела в дороге двадцать часов. И в семь утра мы наконец заходим в квартиру к моим родителям.

— Молодцы, что приехали, — папа обнимает свою племянницу и внуков. — Тоня, ты вообще меня поразила. Всю семью собрала!

Мой брат тоже всю ночь провёл с родителями.
Идём завтракать, вроде все очень рады встрече, но повод, увы, не радостный, и напряжение витает в воздухе. Последние годы мы видимся редко, летать друг к другу с таким количеством пересадок проблематично.

Папин телефон начинает звонить, он выходит из-за стола, отвечает однозначно и утвердительно и молча заканчивает разговор. Мы всё понимаем. Молча встаём и обнимаем папу. Ему, наверное, тяжелее всех. Хотя лично я потеряла не бабушку, а лучшего друга, учителя, наставника и ориентира. Мою музу, мою любовь. Совершенно неподражаемую и особенную.

— Сказали, что она скончалась ровно в семь утра. Дождалась своих девочек и ушла, — говорит папа, когда набирается сил.