Мой хулиган

— Степанова, какой позор! Как ты с такими знаниями вообще в университет попала.

Говорила мне маменька: учеба познается через место с кодовым названием «Ж». Не сидела бы сейчас, голову обхватив, в попытке понять, зачем я на химию учиться пошла.

Говорят, куда взяли, там пригодишься.

Вот, пригождаюсь. Завалила тестовое задание, сейчас меня перед группой Наталья Семеновна распекает, тычет пальцем в лабораторную работу. Минут пять назад Женька Сорокин удостоился подобной чести — теперь я. Следующим, видимо, будет Ведюков. Вон как белеет весь, готовится.

— Не знать строение сложных эфиров — позорище! Школьная программа…

— Вы все тупые! — передразнил нашу преподавательницу Аркаша, стоило покинуть пропахшие нашими химическими экспериментами кабинет. Практическая работа, призванная реабилитировать нас пред ликом носатым злобным ликом Семеновны, наоборот еще больше убедила в безнадежности работы с нами подобными. В который раз задаюсь вопросом: зачем потащилась на преподавателя химии учиться?

Бесплатное место, Златка. Стипендия, довольная мама, оплаченная аренда студии поближе к родному вузу. В конце концов, никто же не заставляет идти в школу после получения диплома. Верно?

— Мы действительно облажались, — вздыхаю, глядя на эту парочку Шалтай-Болтаев — Сорокина и Ведюкова.

Оба рыжие, конопатые, высокие, жилистые. С виду не друзья, а братья какие-то. Как вместе приехали из разных городов, в одной комнате в общаге поселившись, так ходят парочкой. Им даже один типаж девушек нравится — стройные брюнетки. Подавай им Адрианну Лиму, а если такой нет, то Ольга Иванцова сойдет. Она у нас первая красавица на потоке, все парни за ней табуном бегают и эти не исключение.

Вот прямо сейчас, замерли точно суслики в поле. Оля мерно по коридору вышагивает под стук собственных каблуков. Рядом свита из пары подружек, будто кадр из американского фильма. Ну, знаете, где королева школы своим видом в нокаут половину учащихся отправляет. Эффект тот же, особенно, стоит присоединиться к ней мечте всех девушек — Глебу Свиридову. Тут каюсь, обтекаю я напару с друзьями, хватая Женьку за руку в тихом трепетном шепоте произнося:

— Глебушка подстригся? Мне не кажется?

— Не кажется, — хором отвечают, продолжая пялиться на шагающую мимо парочку. Точно два ангела спустившихся с небес: высокие, красивые, умные. Он блондин, она брюнетка. Он спортсмен, она танцовщица бальных танцев. Идут на красный диплом, активное участие в жизни университетской светской жизни принимают, но что важнее — недосягаемы, как гора Баннтха-Бракк. Смотреть можно, трогать нельзя. Оно и понятно: короли с королевами на холопах женятся только в сказках.

— Привет, ребят, — кивает нам приветливо парочка, проходя мимо, пока мы втроем превращаемся в огромную кучу ванильного желе. Стоим, улыбаемся точно немного неадекватно, рукой им вслед махая.

— Привет, — выдыхаем втроем, очнувшись лишь тогда, когда парочка скрывается за поворотом вместе со своей свитой. Делаю тяжелый вздох, вновь поворачиваясь к рыжей парочке, бурча:

— Ладно, Тинки с Винки, хватит пускать слюни на государственный пол. История через двадцать минут, — напомнила, пытаясь совладать с собственными эмоциями. В толпе студентов, снующих между парами по коридорам здания Института биологии и химии С.К. Пятунина можно попросту затеряться. Кто-то один, кто-то группами, а вот и парочки. На них противнее всего смотреть, особенно, если сама одинока, как Гришка Печорин только без депрессии.

Бросаю невольно взгляд на собственное отражение в стеллаже неподалеку, где грамоты с кубками расставлены, морщась от собственного вида. Учится на потоке, где всего пара-тройка зубрил-девчонок да я среди кучи парней — вселенская неудача. И врут все, мол, это же будущие преподаватели химии! Будто охота девушкам грызть гранит науки ради рабской повинности в школах с детишками.

Так и вышло. Подруги мои все юристы, экономисты, психологи, социологи, одна я химик с двумя рыжими приятелями из маленького города среди кучи ботанов.

— Что, Степанова, опять ушла в астрал по Глебушке страдая? — усмехнулся Аркаша, щелкнув пальцами перед моим лицом, прерывая невеселые мысли. Ей-богу, иногда пацаны хуже баб в своих подколах и сплетнях.

— А кто пару минут назад нижний ряд зубов едва по полу не рассыпал, пытаясь просчитать длину ног Оленьки? — интересуюсь, как бы невзначай, пока Жека ржет точно конь, хлопая дружка по плечу. То-то же, рыжие, нечего тут над несчастной любовью Златушки смеяться.

— Фу на тебя, Степашка, — дуется Аркадий, на груди ручки складывая. — Никакой в тебе женственности. Девочка нежнее должна быть, мягче, — хмыкает, сверкая голубым взором. Я будто по инерции провожу рукой по спутанной копне каштановых волос. Еще раз, бросаю взгляд на себя любимую. Кеды, сумка через плечо, джинсы да огромные карие глаза на лице лишенном косметики. На лбу зреет прыщ, а мешки напоминают о бессонной ночи, проведенной в обнимку с очередным молодежным романом.

Ух, красотка.

— Это все из-за вас. С кем поведешься, — бурчу, одергивая свою овер-сайз рубашку в клетку. Ну и что большая, зато теплая, из флиса. На улице не месяц май, октябрь нынче выдался холодным с самого начала. Вздыхаю, вспоминая кашемировый свитерок Иванцовой с короткой юбкой. Вот уж кто действительно в любое время года точно на выход в клуб ходит. С мечтой моей, к слову говоря.

Мне бы росту побольше, да волосы темнее, возможно золотую безлимитную карточку, дабы тоже из салонов не вылезать, как Ольга. Тогда я бы точно его покорила, да я бы… я…

Уношусь вновь в мечты сладко-ватные, ничего вокруг не замечая. Не слышу ни чьих-то испуганных голосов, ни того, как друзья мои нежданно замолкают, делая в сторону пару шагов назад, прижимаясь к стене.

— Златка!

— Степашка!

Епрст, чего шипеть так.

Едва до потолка не подпрыгнула от рычания их мне в лицо, хмуря брови и не понимая причины того, что они, как болванчики дергаются. Руками машут, за спину куда-то показывают, на глазах меняя с нормального человеческого цвета лица на бледно-зеленый. Веснушки и те пропали. Стоят, трясутся, пытаются мне сказать нечто очень важное. И стоило бы прислушаться, потому что ровно за секунду ощущаю эту демоническую ауру, от которой мурашки табуном по коже бегут. Раздумывать не надо, медленно оборачиваюсь, делая без того большие глаза в два раза больше. Ни дать, ни взять аниме-мультяшка, ибо впереди вышагивает человек, от взгляда которого студенты предпочитают слиться с окружающей действительностью, изображая мебель по углам.

Сглатываю, в панике ища место, куда можно спрятаться подальше. Парочка первокурсников с кафедры «Биологии и Экологии», случайно оказывается на пути Яна Кришевского. О, бедные, одним движением рук расталкивает их, отбрасывая в разные стороны. Мне бы тоже отморозится, да к парням за кадку с фикусом спрятаться, вот только не могу. Глаза демонические к месту приковали, будто проклял, заставляя ждать, пока свое величие до меня дотащит.

— Семенова, — нараспев произносит, подходя ближе. Честное слово, я от этого голоса впадаю в ступор. Леденящий ужас сковывает, пока язык от неба оторвать пытаюсь, лишь спустя пару минут заминки отвечая:

— Ааа… Ян… Привет, — икаю, стоит ему глаза тигриные прищурить. Все мама, нет у тебя больше надежды, продолжить род учителей в нашей семье. Сейчас сожрут, одни косточки останутся. Знать бы стоило, что Ян в универ по собственному расписанию таскается. Да в угол сразу забиваться, стоит ему в поле зрения появиться. И почему на таких парней никто сигналку предупреждающую не вещает? Вот будто атака военная, раз, и все в бункер!

— Степанова… я, — вежливо поправляю. Мне тут помирать скоро, а я честь фамилии отстоять решила. В первый раз, что ли Кришевский чьи-то имена да фамилии путает? Пфф, он преподавательский состав то исключительно зовет: «эй, ты».

Взглядом, скользя по лицу мужскому, пытаюсь прикинуть: какое у из 135 плохих настроений сегодня у Яна. Все что меньше сотни, считай он сегодня само радушие!

— Да пофиг, — фыркает Кришевский, поправляя лямку своей сумки, небрежно стряхивая невидимую пылинку с рукава кожаной куртки. — Свалила!

Миг и нет Златушки на пути, фикус обнимаю, опасливым взором провожая наше местное чудовище. Небрежной походкой с руками в карманах джинсов с дырками новомодными, топает в сторону столовой, чтобы последней паре потом появится.

Дважды перекрестила воздух вслед, а он возьми да обернись! Чуть на растение с ногами не запрыгнула, улыбаясь будто дурочка, мысленно всем богам, каких со школьной программы помню, молитву читая. Снова глаза щурит, небрежно поправляя прядь волос русых, убирая со лба.

— Хорошее растение, не надо Златой земельку в нем удобрять, — бормочу, пальцы, скрестив, пока демон взглядом сверлит. Зловещая ухмылка, затем вновь поворачивается спиной, шикая на группку худеньких испуганных парней. От ужаса те едва очки свои не потеряли, уронив все учебники с методичками, сбившись в кучку, провожая его взором.

— Ой, мать, думал, убьет тебя и тут прям под линолеумом похоронит, — выдыхает Женька, подходя ближе. С трудом расцепляю руки, отпуская несчастный фикус, делая лицо кирпича перед сочувствующими и опасливыми взорами студентов. Еще бы, все же знают, кого Ян запомнил — тому крышка. Но я надеюсь, мой образ выветрится из его мозгов также быстро, как вылетают должники после первой сессии. Не надо меня помнить, лучше вообще пусть сюда дорогу забудет.

— Уже в похоронное бюро звонить начали, плиту надгробную заказать хотели, — вторит Аркаша, потрясая своим Хуавеем перед моим носом. — Даже речь сочинили: «Умерла, как герой, погибнув в борьбе с демонической активностью».

— Козлы, — только и могу бросить, не в силах огрызнуться. Дышать нечем, словно весь воздух выкачали. Постепенно коридор пустеет, а звон оповещает нас о начале пары, на которую мы спешно собираем свои бренные останки. На всякий случай жмусь к стеночке, оглядываясь.

— Расслабься, Злат, чудовище уползло поедать университетские харчи. Есть шанс, что на физике он будет сыт, доволен и оставит в живых Елисея Сергеевича, — хмыкает Сорокин, закидывая свою лапищу мне на плечи, пока двигаемся в направлении нужной аудитории, около которой уже толпится народ.

— Надеюсь, этот муд… дурак вообще больше нам на глаза не попадется. Постараюсь впредь избегать с ним любых контактов, — открестилась под смех приятелей, смело расправляя вплечи.

Ох, если бы я тогда знала, как сильно ошибалась.

Самолично похоронилась под тем самым фикусом.

Елисей Сергеевич Сурков — человек, считающий, что его предмет оплот всего земного. Мир — это физика, еда, страна, здания, мировая история, да что уж греха таить — Бог и тот физика! Пока он нам путь равномерно и прямолинейного движения с формулами в головы вкладывал, тихо страдала на первой парте. Аркаша с Женей вовсю покоряли мир Инстаграма на задворках, пуская слюни на фото Оленьки в бикини. Мне же приходилось сдерживать зевающий эффект, дабы суровый старичок не решил, будто предмет его скука смертная.

— Зная скорость в каждый момент времени, можно найти путь пройденный… — сонно оглядываюсь, продолжая на автомате выписывать нечитаемые каракули египетский клинописью в тетради. Почему-то отметила, что Кришевский до пары так и не добрался. Чего я вспомнила вообще о нем? Забыть, как сон страшный.

Вздыхаю, снова поворачиваюсь к доске, когда рядом раздается тихое покашливание.

Начинается-а-а.

— Снежков, — делая самое деловое лицо, поворачиваюсь к местному мэтру, светилу российской науки — Николаю Снежкову, в народе просто Коля. Сам ученый поджимает губы, поправляя застегнутый на все пуговицы ворот рубашки в горошек, глядит сквозь стекла очков, проводя ладошкой по прилизанным волосам.

— Степанова, — начинает заунывно, пока я мысленно готовлюсь к очередному потоку лекций, — мне кажется, ты несерьезно относишься к обучению в этой группе.

Едва удерживаюсь, дабы глаза в районе затылка не потерять. Стоит сесть на первую парту, из-за того, что дома очки забыла, как вечно случается подобный казус. Чего ему не иметься-то.

— И в чем же выражается моя несерьезность? — невзначай интересуюсь, разглядывая свою ручку. На Коленьку не смотрю, иначе можно навечно превратится в зубрилку по типу Тоньки Соболевой. Елисей Сергеевич хоть бы замечание ему сделал. Дважды Сорокина с Ведюковым окликал, пригрозив выгнать с лекции. Зато неприкосновенность Снежка безоговорочная.

— Разве можно столь халатно писать лекции? — заглядывает нагло в мою тетрадь, нарушая всякие границы личного пространства, тыкая в иероглифы, отдаленно буквы напоминающие алфавита. — Вот, посмотри. Это невозможно читать. Как ты собираешься по ним готовиться к экзаменам?

Не пойму, ему-то дело, какое, как буду к сессии готовиться? Методичку возьму, Тоньку попрошу свои конспекты одолжить, в конце концов, учебный материал из библиотеки выгребу. Подумаешь, нашел проблему.

Да только вместо этого отвечаю вежливо-нейтральным тоном:

— Спасибо Коля, без твоей помощи никак не обошлась бы!

Глядя, сколь сильно задирает нос Снежков. Мысленно пинаю себя. Почему не могу попросту огрызнуться, послав подальше. Вежливость покоряет города, однако еще заставляет некоторых личностей брать на себя чрезмерную ответственность за судьбы других.

— Ты должна понимать, первые курсы самые важные в жизни студента, — начинает заунывную речь Снежок, спуская очки на переносицу. Сурков даже ухом не ведет, сам уникум одной рукой почти не глядя писать, продолжает, а я вот не могу. Сижу, вслушиваюсь, считая, сколько до конца мучений моих осталось.

— Я тебя поняла, — уже настойчивее произношу, пытаясь избавиться от назойливой заботы о моем успешном учебном процессе. Мамы хватает, не только этого интеллектом обиженного.

— Нет, ты все же послушай, — перебивает Снежков, сцепляя пальцы в замок, с важным видом точно на приеме президента. — Учеба — как прямолинейное движение. Без какого-либо воздействия со стороны, материальная точка движется вдоль прямой с постоянной по величине направлению скорость.

Помогите-е-е, кто-нибудь! Я не хочу слушать в два уха лекцию по физике! Хочется ответить, даже рот открываю, однако видимо нечто свыше мой зов истеричный услышало. Где-то на пояснении графика зависимости пути равномерного прямолинейного движения с грохотом открывается тяжелая дверь. Явно с пинка, потому что в момент триумфа Коленьки в аудиторию вваливается Ян так, словно только его тут все ждали.

Сурков замирает на месте, будто зверек настороженный, испугано дергая в руке эбонитовой палочкой, которой показывал на доске написанные формулы. Рука подрагивает, будто решает: отбиться ей от Кришевского или себя пристукнуть, дабы не мучится.

— Ян, — севшим голосом выпаливает имя Дьявола, решительно шагающего к центральному ряду, ленивым взором окидывая полусонные лица студентов. Тихий шум — половина сразу же убралась с первых пяти парт поближе к Камчатке, косясь опасливо. — Ты снова опоздал, — отмечает преподаватель, сглатывая шумно. Его темно-серый вязаный жилет, кажется, мешает, уж очень сильно пуговицы на нем дергать начинает.

— И? — вскидывает темные брови чудище университетское, подходя ближе. На задворках сознания слышу песню из Крестного отца.

— Нет-нет, ничего. Проходите, Кришевский, садитесь… — забормотал Елисей Сергеевич, дергая галстук. — Куда-нибудь.

Знаете, с момента моего поступления на первый курс мы виделись Кришевским от силы пару раз. За полтора месяца, смекаете? В этот день его как-то слишком много для моей бедной измученной нервной системы. Потому стоило двинуться в нашу сторону, я мысленно отодвигаюсь дальше, пока Снежков непонимающе головой крутит. До него вообще доходит долго, прям жираф. Беги, Форест, беги.

— Это мое место.

А нет, поздно уже. Пока Снежков, было приятно получить от тебя наставления в последний раз. Буду хранить светлую память.

Пока Ян, вцепившись в спинку стула, позади резко побелевшего Снежка медленно к нему склоняется, собираю свои пожитки, дабы переехать подальше. Плевать на то, что ничерта не увижу, валить надо. Вон, Аркаша с Жекой руками отчаянно машут, лица кривя. По губам читаю их отчаянно: «беги!».

— Но… но… мест достаточно, — пискнул Коля, в надежде взглянув на преподавателя, однако Сурков предпочел сделать вид, что он тут место мебели занимает. Ладонь со всего маху впечаталась в затылок Снежка, отчего очки покосились, а сам ошарашено замер, в ужасе сжимаясь. И вот подскакивает, хватая вещи, пока я бочком пытаюсь мимикрировать под окружающую действительность. Делаю первый шаг, как слышу вкрадчивый голос:

— Не туда, там лежит моя сумка.

Оборачиваюсь, понимая, что обращался Ян к Снежкову, попытавшегося сесть позади. Сглатывает, кивает, нервно улыбаясь, а сам двигается к третьему ряду, на что тут же слышит окрик:

— Там лежит моя куртка!

Сваливаю, к черту такие мучения. Уже встала, но чувствую леденящее дыхание самой смерти в затылок.

— Ну-ка села живо. Ты мне мешаешь!

Падаю на стул обратно, в панике глядя на друзей. А они только плечами жмут, будто говоря: «ничем помочь не можем, помирай в одиночку». Сдвигаюсь на самый краешек, стараясь, лишний раз не скрипеть, даже дыхание задержала. Кришевский как ни в чем не бывало, бросает сумку позади, а куртку на первый стол третьего ряда, разваливаясь на стуле будто бы один. Двигаюсь еще на край, почти падая со своего места, издавая тихий скрип.

— Что ж, продолжим, — выдыхает Елисей Сергеевич, нарушая гробовую тишину.

Чую, будет это веселая лекция.

Целый час, у меня все затекло сидеть в позе статуи. Зато Кришевскому хорошо, а я популярная девица. Столько сочувствующих взоров и все мне одной. Едва дождалась звонка, выдыхая облегченно. Хочу быстрее свалить, но не получается, ибо как назло заедает замок на сумке. Народ спешно покидает аудиторию, первым, к слову, выскочил наш физик — вот же заяц трусливый! Пока мучилась, поняла, что осталась совершенно одна в пустом помещении. Даже Сорокин с Ведюковым сбежали, наверняка быстрее от демонического взора. Ну, попадитесь мне, предатели.

Перекидываю ремень через плечо, поднявшись, как замечаю сложенный вдвое тетрадный листок прямо на полу между стульями. Неужели Снежков уронил, убегая от Яна на другое место? Наклоняюсь, давая себе зарок не смотреть. Может там заклинание для лучшего усвоения информации, а я тут своим любопытством всю систему собью.

Вот не зря мама мне говорила пословицу про Варвару. Возьми и глянь одним глазком, пробежавшись по каллиграфическому подчерку. Каждая закорючка отдельный вид искусства, не то, что я левой куриной пяткой лекции штампую.

Ах, ты ж ежкины бабайки, любовное письмо! Ну, Снежок, ну дал.

Кто в наш век высоких технологий письма строчит? Хотя признаюсь, романтично. Прямо сердечко сладко заныло, мне бы Глебушка написал, не отказалась бы почитать на досуге. В рамку повесила с гордостью на стену.

«Милая Ольга!»

Ох, начало, какое. Бросила сумку с плеча, взглядом по идеальным буквам скользя. Нет, реально, в такую письменность влюбится не грех, если не знать его хозяина.

«Я случайно наткнулся на тебя и это был самый прекраснейший момент в моей жизни. Кажется, будто именно ради него я жил все эти годы.

Ты словно цветок, распустившийся при лучах утреннего солнца.

На твоих лепестках сияет утренняя роса, точно драгоценные бриллианты. Будто надежда на светлый миг, каждый вдох рядом с тобой делает меня лучше. Сердце давно и прочно принадлежит тебе, стоит лишь твоему чудесному взору обратить свое внимание туда, где я всегда тебя жду…»

В эту секунду, словно слышала мягкий бархатный голос, совсем не ассоциировавшийся у меня со Снежком. Он шептал эти слова, позволяя почувствовать аромат весеннего сада. Там между деревьями, распустившими первые зеленые листочки, видела образ человека, зовущего к себе. Тянул руку, озаряя мир самой нежной на свете улыбкой. И мне совсем не хотелось уходить из этой фантазии.

Вздохнула, прижимая к груди листок. Господи, так ведь и правда не грез влюбится. Снова подношу листок к глазам, читая приписку с именем внизу.

Моргаю.

Дважды моргаю

Чего?

Кого?

Кто-кто?

— Как-как? — выдыхаю в ужасе, подскакивая от неожиданно распахнувшейся с грохотом двери аудитории. Поднимаю взгляд, встречаясь с желтым тигриным яростным взором, с ужасом осознавая, что сейчас настал мой конец.

Ой, мама. И почему твоя дочь такая глупая, а?

— Чур, хорони меня под тем фикусом в коридоре, — выдала какую-то идиотскую мысль, первой пришедшей в голову, стоит Яну сделать шаг в аудиторию. Его взор падает на письмо в моих руках, словно подписывая мое заблаговременное завещание, заверяя то у нотариуса. Решено, коллекцию мягких медвежат завещаю своей младшей сестре. Она давно на них зубы точит.

— Это хорошо, что место похорон заранее выбрала. Тащить далеко не придется.

Интересно, я еще успею выпрыгнуть в окно?

«Ты — покойница»

— Алло, отряд Дельта вызывает Злату на связь. Прием! — заорали мне в ухо два идиота, именуемые по недоразумению друзьями. Где-то в районе трахеи застряла чёрствая буква с маком. Пока откашливалась, чуть легкие не выплюнула, чувствуя мерное постукивание по спине, больше напоминающее попытку выбить из меня остатки духа. Ну, того, который еще Кришевский вчера не вытряс.

«Скажешь кому-нибудь, я тебя, Семенова, на этом фикусе по частям развешаю. В качестве игрушек»

Ей-богу, точно демон. Кто расправой человеку средь бела дня угрожает пусть и посреди пустой аудитории? Ой, мамочка моя, как вспомню глаза эти желтющие, да тушу этого кабана нависшую — темнеет в глазах.

— Что с тобой? Ты с вчера странная какая-то, — поинтересовался Женя, падая на стул, напротив, ногой отодвигая другой для Аркашки так, чтобы он едва мимо не промахнулся. Оболтусы, вот как есть оболтусы.

— И бледная аки погань лесная, — хмыкнул рыжий номер два, замахиваясь, дабы врезать дружку подзатыльник. Закатываю глаза, оглядывая столовую на всякий случай. Да мне после тех пяти минут наедине с чудовище всю ночь кошмары снились. Будто бы самолично могилу себе где-то под большим фикусом копала, пока над моим бренным тельцем Кришевский с учебником по химии стоял, зачитывая второй закон термодинамики.

— Если в замкнутой происходит процесс, то энтропия этой системы не убывает, — бормочу под изумленные взоры, рассеяно косясь в сторону сидящего неподалеку Глеба. Там в компании таких же популярных ребят, отстаивающих честь университета за зачеты он словно ангел, сошедший на грешную землю. Глаза голубые, словно летнее небо. Золотисто-русые волосы, широкие плечи, обтянутые рубашкой, отглаженные брюки и самая милая улыбка на свете. Никаких драных джинсов с дурацкими нашивками в любое время года, странных футболок с надписями, кожаных байкерских курток — никто н6е ходит точно растрепанный и злобный тролль из подземелья. И девушкам не угрожает.

— Ай, Степанова, у тебя от сидения с Колясиком совсем разум помутился. Поумнела что ли? — стучит мне по лбу костяшками пальцев Жека, пока я уворачиваюсь, отмахивая от лапищ его загребущих.

— Если бы кое-кто не кинул меня, не пришлось бы остаток лекции статую Венеры Милосской изображать на краешке! — сурово напоминаю позорное бегство моих друзей от ответственности за меня маленькую. — Почти час из-за вас страдала!

— Так бежать надо было, а не ждать пока его демоничество взор свой с Колясочки на тебя обратит, — пожал плечами Аркадий, с шумом отпивая приторно-сладкий чай, кривясь от отвращения. Еда в нашей столовой — отдельный вид наказания для грешников, не имеющих денег на нормальное кафе. Все кто побогаче обычно на соседней улице в «Бистро» зависают. Даже отдаленного понятия не имею, почему Глеб со своей ненаглядной Ольгой зависают. Насколько я знаю, оба на повышенной стипендии, плюс городские с родителями, имеющими достаток выше среднего. Ладно, мои люди простые, и так на аренду квартиры поближе к университету мне тратятся. А рыжая банда и вовсе приезжие. Что с нас взять.

— Кстати о демоне, — Женя хмурится, отчего лицо сразу суровым получается и губы поджимает, поманив нас пальцем. — Ты бы Златка подальше от него держалась. Я тут слышал от некоторых первокурсников, кто с ним в школе учился, мол, хулиган каких поискать. Людей, преподавателей бить не чурался. Едва из гимназии в выпускном классе не вылетел за то, что учителя по физкультуре избил.

— Да-да, черный пояс по каратэ, — кивал Аркаша. — Папка ректор видимо подсобил.

Вздыхаю, стараясь не соотносить то романтическое письмо с тем, что бесконечно тут и там слышу о нашем местном чудовище. Сама лично видела, как Коленьке подзатыльник за место влупил, чему удивляться? Хотя с другой стороны, разве может парень способный писать столь проникновенные строчки быть таким муд…муд… дураком?

Хотя может он и не сам писал. Скатал с интернета да радуется. Надеюсь, Оленька ему взаимностью не ответит. Не то, чтобы я очень люблю эту шпалу длинноногую, но газель Иванцова мне же ничего плохого не сделала.

Взрыв звонкого смеха прерывает мои размышления, а братцы кролики, они же Сорокин с Ведюковым буквально по стульям расползаются точно растаявшее мороженное. Нет, серьезно, у меня вид не такой со стороны глупый, как у этой парочки.

— Ты посмотри на нее…

— Ангел просто, — вздыхает в тон своему дружку Аркаша, хлопая глазами лемура под наркотическим опьянением. Большие такие глаза, на пол лица.

— Хватит пялиться на нее, не стыдно вообще? — возмущаюсь, сдерживая порыв, чтоб не обернутся. Знаю, что Глеб там обнимает свою ненаглядную. Удивительно, как демон его с дороги не снес еще в борьбе за сердце нашей принцессы «ноги от ушей».

— Ой, отстань, Степашка. Завидуй молча, может однажды Олечка прозреет и поймет, сколь глупо тратить свое время на жалкого спортсмена, — фыркает Женя. А вот это обидно, не только за Глеба, но за себя лично. Оля значит не дурочка, хотя на парах реже Свиридова объявляется, чаще просто в коридорах да столовой красуясь. Или на конкурсах каких.

Так и хочется насолить, потому прежде, чем язык свой проглатываю, отвечаю:

— Если прозреет, то точно не в вашу сторону, — ехидно отвечаю, пока меня подсознание по голове моей дурной дубиной бьет. — Там на нее Кришевский рога точит. Нет у вас шансов, одним ударом в нокаут с разворота в корпус и прощай братцы Телепузики.

Кажется, это было слишком громко.

Столовая за какие-то секунды погружается в гробовую тишину. Никто не смеется, даже поварихи стучать ложками перестали. Десятки взглядов, все в мою сторону, пока до меня степень катастрофы доходит. Рыжие белеют прямо на глазах, выдыхая синхронно:

— Ооо, мать, ты попала…

Знаете, такое чувство, когда тебя прошибает током. Вздрагиваешь, чувствуя озноб по всему телу. Словно слыша демонический хохот, медленно-медленно поворачиваясь в сторону выхода, к которому спиной сидела, сглатывая.

Я вижу его. Этот темный дух с рогами и красными сверкающими глазами, он смотрит на меня, зависнув над головой Кришевского, в очередной раз не вовремя посетившего нашу славную научную обитель гранитную. Цитируя моего любимого писателя-фантаста и романиста, Кирилла Ливанского: «И в этот момент увидел Млечный путь, ставший моей последней дорогой пред небытием».

— Ян? — мелодичный голос врывается в мои последние минуты жизни, пока Кришевский делает шаг в столовую. С шумом двигаются стулья, столы, вон поварихи срочно нашли занятия на кухне, сбегая в сторону царства кастрюль и сковородок. Спаси меня, газель Ольга, пусть твои длинные ноги послужат решением мирового кризиса.

Пока желтоглазый Дьявол отвлекся, хватаю сумку, стараясь максимально незаметно исчезнуть с поля зрения. В конце концов, никаких имен не названо, мало ли кому там рога притулить свои хочет сынок ректорский? Бочком-бочком, по стеночке, авось выберусь. Кстати, Ян отчего-то застыл, услышав зазнобу свою. Может его на ней дрессировать?

Нет, ну серьезно, встал — проходу нет!

— Эй, метр в прыжке от плинтуса, — это не ко мне. Не ко мне, нет, нет и нет.

— К тебе обращаюсь, кактус-переросток. Как там тебя… Селезнева?

Вжимаюсь в стену почти у самого прохода, пока парни делают знаки бежать, как можно быстрее. Да толку, каланча эта меня догонит, потом в линолеум впечатает и снова догонит. Потому что повернулся корпусом всем, забыв о любви всей жизни. Мужики, а такие речи ей сочинял!

— Степанова, — в очередной раз поправляю. Мог бы запомнить вообще, третий раз за два дня встречаемся. — Злата, — добавляю зачем-то, пока Кришевский морщит нос, бросив взгляд через плечо на удивленную Олю. Она только глазами своими, точно у Бэмби хлопает. Рядом Глеб, любовь моя, хмурится, посматривая на меня странно. Если бы не обстоятельства, до потолка бы уже скакала.

— Неважно, — пальцем манит к себе. Сглатываю, повернув голову к выходу. Еще немного я в домике, за опасной зоной. Шаг делаю, еще два — свобода.

— Бессмертная что ли?

Резко разворачиваюсь, быстро оказываясь подле Кришевского в ворохе лесного аромата. Не зря мне сон снился, как в лесном массиве среди фикусов диких яму себе любимой рою, ой не зря.

— Ян, — снова голос нимфа наша местная подает, отчего рогатый вздрагивает. Мне кажется или это румянец на щечках?

— Пошли отсюда, — рычит сквозь зубы, меня выталкивая из столовой. Нет, вот сразу нельзя было дать мне это сделать? С тоской оборачиваюсь на Глебушку в последний раз взглянув. На друзей своих, что ручками мне машут, в последний путь провожая. Оленька вон и та какая-то странная, будто сказать что-то хочет, да не решается.

Уууу, не хочу умирать, я еще так молода. Еще не сдала первую сессию, не сходила на писательскую встречу с Ливанским, не была на концерте Скриптонита, да и вообще. Только от родителей съехала, ни одной студенческой вечеринки приличной не посетила.

Правду говорят: на грани смерти все инстинкты самосохранения отключаются. Если в обычное время никогда на подобное не решилась, то сейчас времени раздумывать нет. Бросила сумку в сторону и запрыгнула на этого рослого гигантомамонта, будто с места в карьер, руками-ногами тушу обхватила, завопив на весь коридор ему в ухо:

— Не убивай меня, чудище! Не бери грех на душу. Я — ценное млекопитающее достойное записи в Красной книге. Помни — статья за убийство карается законом. Что ты глазами сверкаешь? Мамочка, звоните 9-1-1, скорую, полицию, ФБР, ФСБ, Министерство здравоохран… — замолкла. Понизив тональность голосовых децибелов, пробормотав спокойно:

— Хотя туда, наверное, не надо.

Вроде не громко кричала, чего столько народу-то повыглядывало из-за углов. Да и Кришевский стоит пришибленный, оглох что ли? Осторожно освободиться пытается, дергаясь, но я лишь крепче обхватываю крепкую шею, забираясь ногами выше по шпале этой. Ничего не выйдет, демонище, Златочка в школе была чемпионкой подъема по канату. Надо будет, на шею сяду, дабы добраться до меня ручонками загребущими не смог.

— Слезь с меня, коала припадочная! — ладонью ему глаза закрываю, вцепляясь второй рукой сильнее. Стоит перебраться на спину. Ощущаю, как сбросить хочет, вот только крепче сжимаю ткань футболки, слыша тихий треск рвущихся ниток. Пфф, какой ширпотреб. Веса в 60 килограмм не выдерживает.

— Ни за что. Я встану, потом лягу. Нетушки, требую мирных переговоров, — заявляю, ощущаю на себе уже с десяток любопытно-испуганных взоров. Завтра знаменитостью стану. Златка Степанова — укротительница Дьявола.

Видать мысли мои на лице отразились, потому, как Ян повернул голову, позволяя в мельчайших подробностях лицо, свое рассмотреть. Кстати, если не считать дурной нрав, можно симпатичным парнем назвать. Не Глеб с его уточненной красой, скорее нечто более мужественное, грубое. Нос с горбинкой, губы не такие пухлые, твердые очертания подбородка. Шаловливая родинка над губой только добавляет мягкости да пушистые ресницы, точно взмах крыльев бабочки, за которым скрыты желтые, кошачьи глаза.

А? Что сказал? Зачем сопеть, как носорог, не понимаю.

— Слезай!! — заорал, заставляя всех зевак мигом попрятаться, кто куда. Спрыгнула с видом, будто меня вовсе не волнует крик бешенный, отряхиваюсь. У самой ногти не гнутся от ужаса, до кончиков ногтей пробрало.

— И нечего так орать, — заявляю, вздергивая подбородок. Не страшно, не-а, ни капельки. Ручки чуть-чуть трясутся, так это перенапряжение.

— Ты просто… — шипит точно змея, склоняясь надо мной. Схватила сумку с грязного пола. Выставляя перед собой точно щит.

— Яша, что тут за шум?

Не могу сказать, чьи глаза по размерам могли бы переплюнуть. Поскольку от вкрадчивого тона нашего ректора, стоило ему произнести свои слова, как-то оба разом просели на месте. Медленно, точно заведенные поворачиваем головы, уставившись на высокого седовласого мужчину в сером костюме, смотрящего на нас с живейшим интересом.

Как он сказал? Яша?

— Здрасте, Иван Федорович, — выдыхаю на автомате, на всякий случай, отодвигаясь осторожно от Кришевского. Еще не хватало с отцом связываться его. Сходу не поверить, что этот добродушный мужчина, шутящий с нами на посвящении, такое чудовище вырастил. Видимо сам Сатана дитя свое подкинул в люльку или в роддоме подменил, пока все спали. Не иначе.

— Мы это… — начинаем синхронно, как губы мужчины растягиваются в улыбке и он, смотря на меня с какой-то отдаленной надеждой, произносит:

— О, так это и есть твоя девушка? А я думаю, кому ты позавчера полночи послание любовное писал!

Резко оборачиваюсь, чувствуя на себе пристальный взгляд. Иванцова стоит чуть поодаль в компании других любопытных студентов, уже не таких пугливых. Ее выражение лица меняется с ошарашенного на печальное. Вот и какого черта? И почему Глеб пытается увести отсюда, дергая за руку?

Понять не успеваю, меня дергают к себе, обхватывая своей конечностью, зажимая шею так. Чтобы точно сбежать не смогла, рыча в самое ухо:

— Дернешься, точно прибью, — и громко на весь коридор произносит, почему-то все же пытаясь повернуть голову назад. — Да пап, она, коалочка моя метр в прыжке от плинтусов, — по щеке меня похлопывает, к себе поворачивая. Вот прямо перед половиной универа, за щечки, словно дитя тиская, пока в ступоре перевариваю информацию с заядлым запозданием.

Чего-о-о?!

Похлопал по щекам, сдавливая так, что губы в трубочку собрались, улыбаясь зловеще и прямо глядя на меня. По макушке похлопал, разворачивая мое безвольное тело лицом к родителю, снова придушив в объятиях. Клянусь, у меня язык отнялся, ни слова против сказать не могу. Воздух в легкие не поступает.

— Отлично! Тогда пойдемте в мой кабинет, — обрадовался Иван Федорович, собственноручно подписывая мне путевку в Ад. — Расходимся ребят, — махает руками, разгоняя толпу. Успеваю бросить молящий взор назад, ища взглядом парочку рыжих, что с открытым ртом колону подпирают, прежде, чем меня на закланье уводят.

Наверное, в прошлой жизни я переехала тысячу-другую монашек. Причем два раза.