Мой кошмарный роман

Данная книга содержит контент, предназначенный для читателей старше 18 лет.

Все персонажи и события, описанные в этой книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реальными лицами, а также с реальными событиями являются случайными и непреднамеренными.
Глава 1 

  Я закрыла книгу, и тихий стук ее толстой обложки о деревянный подлокотник кресла прозвучал как точка в долгом, утомительном предложении. Словно выпуская из легких воздух, который я затаила на целую главу, я поднялась и потянулась, чувствуя, как заныли от долгого сидения спина и шея. За окном уже стемнело, и мир был подернут синеватой дымкой. Подошла к холодному стеклу, прижала к нему лоб и замерла.

Снег падал не спеша, серьезно, будто исполнял свой древний, важный ритуал. Крупные, пушистые хлопья кружились в свете фонарей, превращая желтый электрический свет в золотую пыль. Тишина за окном была звенящей, почти осязаемой, и ей вторила пустота в моей голове. «Надо садиться за реферат, — безжалостно напомнил себе внутренний голос. — Скоро экзамены». Но мысли, будто те самые снежинки, лишь кружились и таяли, не желая складываться ни в строчку, ни в абзац.

С неохотой я отлипла от окна и прошлась по нашей маленькой берлоге — однокомнатной квартирке, которую мы снимали с Викой. Скрипнула половица у книжной полки, зашипел на плите чайник, наливая кухню уютным паром. Я заварила чай в большой кружке с надписью «Не разговаривай со мной до первой главы» — ирония судьбы сегодня была особенно горькой. С чаем в руках я снова утонула в кресле, накрывшись клетчатым пледом, и раскрыла книгу на закладке.

Текст, посвященный архетипу Кощея в фольклоре, плыл перед глазами. «Хозяин зимы, повелитель смерти, стужи и подземного царства…» Я водила пальцем по строке, пытаясь вникнуть. Как один персонаж может быть и метафорой неизбежной смерти, и олицетворением долгой, мертвящей зимы? Где здесь связь, кроме очевидного холода? Мысль ускользала, цеплялась за что-то постороннее — за узор на обоях, за трещинку на потолке, за тихий гул города за окном. Может, я просто выдохлась? Собрав волю в кулак, я заставила себя перевернуть страницу. Шуршание бумаги было громким в тишине комнаты.

Зазвонил телефон. Знакомый, бодрый рингтон прорвал тягучее молчание, и я вздрогнула, будто меня окликнули по имени. Облегченно вздохнув, я чуть ли не бросила ненавистный том на журнальный столик и схватила трубку.

— Машка, привет! Чем занимаешься? — Викин голос, звонкий и беззаботный, будто луч солнца в этой книжной мгле.

Я, не задумываясь, выпалила первую пришедшую в голову отмазку.
— В клубе сижу.

Вика была моей подругой, соседкой и коллегой по несчастью — мы учились на одном филфаке. Вот только я корпела над текстами, а она, кажется, рассматривала университет как красивую декорацию для своей бурной личной жизни, где главными персонажами были бесконечно сменяющие друг друга ухажеры.

— Ты в клубе? — она залилась серебристым, искренним смехом. — Аха-ха! Маш, у тебя на заднем плане тишина гробовая, и скрипнуло что-то. Это у вас в клубе половицы такие старые?

Я нахмурилась, пойманная на лжи.
— Вик, ты меня отвлекаешь, — попыталась я сохранить строгий тон, но он дал трещину.

— Я че, звоню-то, пошли на каток? — выпалила она, не обращая внимания на мои слабые протесты.

— Когда?
— Сейчас же! Прямо сейчас!

Я машинально повернула голову к книге. Она лежала раскрытой, и строки про «костей бессмертного» смотрели на меня с укором. А потом мой взгляд скользнул обратно к окну, к этому гипнотическому снежному танцу. Сидеть тут и продираться сквозь дебри научных терминов, когда за окном — настоящая, живая, зимняя сказка? Безумие.

— Ты серьезно? — переспросила я, и в голосе уже слышалась улыбка. И, не дожидаясь ответа, сбросила оковы. — А, знаешь что? Давай!

— Отлично! Я уже в центре, у памятника. Жду тебя, не копайся!

Я сорвалась с места, будто на старте. Мысль «передумать» просто не успевала за движениями. Теплые, уютные джинсы, огромный пушистый свитер цвета кофе с молоком, белая куртка, которая делала меня похожей на снежинку, и — любимый, ярко-алый шарф, как капля жизни в зимней монохромности. Последний штрих — шапка.

Перед выходом я на секунду замерла у зеркала в прихожей. Из-под плотной вязки шапки выбивались непослушные черные кудри, контрастируя с ее темно-синим цветом. А в сочетании с моими зелеными, будто весенняя трава, глазами… Да, смотрелось неплохо. Очень даже неплохо.

— Красотка! — шепнула я своему отражению, и губы сами растянулись в улыбку.

Натянула сапоги, подхватила сумочку и выскользнула из квартиры, дважды проверяя, захлопнулась ли дверь. Наша квартирка была крошечной, старенькой, с вечно скрипящим полом и причудливыми батареями, но у нее было одно неоспоримое преимущество — она была в самом сердце Москвы. От нашего порога рукой было подать и до института, и до шумных бульваров, и до тихих парков. Эта близость ко всему на свете и была нашей с Викой маленькой, но такой ценной роскошью.

Я прошла наш двор, где снег лежал еще нетронутым, пушистым одеялом, и вышла на оживленный тротуар. Вечерний поток машин был нескончаемым, их фары выхватывали из темноты мириады кружащихся снежинок. Я подошла к светофору, и он, словно почувствовав мое нетерпение, тут же замигал и загорелся зеленым — добрым предзнаменованием.

— Вот везет! — прошептала я сама себе, довольная, и перебежала улицу, чувствуя, как легкое, счастливое возбуждение наполняет меня теплом, несмотря на мороз.

Дальше я пошла мимо ряда стеклянных витрин уютных кафе. В их теплом золотистом свете отражался весь вечерний мир: прохожие, гирлянды, и я сама — девушка в белой куртке и алом шарфе. Я ловила свое отражение, улыбалась ему, поправляла выбившуюся прядь... И вдруг — резкое движение на самом краю отражения. Что-то темное, быстрое, не человек. Я остановилась как вкопанная, прижалась к холодному стеклу, всматриваясь внутрь. За столиком у окна сидела парочка, оживленно о чем-то спорящая. Больше никого. Ничего.

— Показалось, — выдохнула я, но легкая дрожь, не от холода, пробежала по спине. — От книжек этих, совсем задергалась.

Я ускорила шаг, пока не уперлась в знакомые ажурные ворота парка. Их всегда тихое пространство сегодня было наполнено музыкой, смехом и движением. Тут же я все вспомнила: ведь сегодня шестое января, канун Рождества! В парке устроили гуляния в старинном стиле. Кругом сновали ряженые: кто в звериных масках, кто в лохмотьях «бродяг», парни в платках и юбках кокетливо хихикали, а девушки с нарисованными усами важно расхаживали, изображая купцов. Это было так ярко, искренне и по-детски весело, что я засмотрелась, забыв о странной тени.

— Машка! Ну чего ты так долго!

Я обернулась на звонкий голос. Вика стояла, уже на коньках, в элегантной черной куртке, от которой выгодно оттенялись ее русые, развивающиеся на ветру волосы. Глаза горели азартом. Рядом переминались с ноги на ногу Анжела и Инна с нашего курса.

— Ничего не долго, я очень даже быстро! — засмеялась я, подбегая.

— Ну да, я вижу. Засмотрелась на ряженых? Идем кататься? — Вика протянула мне коньки.

Натянув их, я ринулась на лед. Мы носились, как угорелые, смеялись, догоняли друг друга. Меня пару раз здорово зацепили, и я грохнулась на лед, распластавшись звездочкой. Вика тут же затормозила рядом, создавая облако ледяной пыли, и стояла надо мной, беззастенчиво смеясь.

— Тебе меня совсем не жалко? — фыркнула я, потирая ушибленное бедро.

— Жалко, даже очень, — сквозь смех сказала она и протянула руку, чтобы помочь подняться. Ее ладонь была теплой. — Слушай, я что-то замерзла. Может, чаю? Глинтвейна там горячего?

Согласие было единодушным. Сидеть на заледеневшей скамейке, держа в руках стакан с обжигающе горячим, пряным чаем, наблюдать за карнавалом и чувствовать, как усталость и напряжение тают, — это было бесценно. Я настолько расслабилась, что к концу вечера и правда не хотелось уходить. Но промокшие джинсы леденили ноги, а пальцы на руках побелели от холода.

Вика, как всегда, нашла решение: «А пошли-ка все к нам!» Девчонки, синие от холода, с радостью согласились.

Когда мы, шумные и довольные, ввалились в квартиру, на часах было семь. За окном — глубокая зимняя ночь.

— Ох, я околела совсем! — простонала Инна, с трудом стягивая сапоги.

— Ничего, я знаю, как нам можно быстро согреться, — таинственно сказала Вика, сбрасывая куртку.

— И как же? — с интересом спросила Анжела.

— У нас припрятана бутылка вполне приличного коньяка. Сейчас мы его распробуем и согреемся изнутри! — объявила Вика победно.

— А может, лучше просто чаю? — осторожно предложила я, следуя за ней на кухню.

— Какая ты скучная, Маша! — фыркнула она и полезла в верхний шкафчик.

Я, в свою очередь, достала из холодильника колбасу, сыр, нарезала хлеб. Вика водрузила на стол бутылку темного стекла и четыре бокала. Через минуту мы уже сидели за столом, устроив импровизированный пир. Коньяк, густой и ароматный, разлили по бокалам. Первый глоток обжег горло огненной, но приятной волной. Вика была права — стало и правда теплее, а настроение поднялось до небес, особенно после третьей рюмки.

Разговор тек легко и глупо. Анжела с хихиканьем рассказывала, как Вовка с соседнего потока «строит ей глазки». Вика хвасталась вниманием сразу двух поклонников.

— Ну да, мне их прям жалко, — с легкой иронией сказала я, откусывая бутерброд. — Они тебе и цветы, и конфеты, и что только не делают ради твоей улыбки.

— Так и ты парня себе заведи! — парировала Вика, подливая мне коньяку.

— Не получается, — пожала я плечами.

— У меня тоже не получается, — грустно вздохнула Инна, подпирая щеку рукой.

— Да потому что вы не хотите! — уверенно заявила Вика.

— Ну как не хотим! — возразила Инна. — Чтобы я ни делала, на меня не обращают внимания. Будто я невидимка.

— Ну не знаю тогда, — развела руками Анжела, наблюдая за нами.

— А я знаю! — вдруг торжественно произнесла Вика, разливая новую порцию. Ее глаза блестели уже не только от выпитого, но и от какой-то авантюрной идеи.

— И? — скептически протянула я.

— Сегодня же Святки! Самые что ни на есть волшебные ночи. Сегодня можно гадать. И нужно!

— Ха, ну да, — фыркнула я. — На бобах, на воске…

— Между прочим, тебе, как филологу, должно быть это дико интересно! Традиции, обряды!

— Я реалистка, — отрезала я, но в голосе уже пробивалось любопытство.

— Ну и дура, — беззлобно сказала Вика.

— Ну, погадаем мы на суженого, — продолжала я. — Покажут нам карты, что они появятся у нас через лет тридцать. И что? Будем ждать?

— Я другое гадание знаю! — перебила она, и в комнате на секунду воцарилась тишина.

— Какое? — не удержалась Инна.

— При этом гадании ты не только увидишь суженого, — Вика понизила голос до конспиративного шепота, — но и сможешь его… приворожить. А это значит, что он будет делать всё, что в его силах, чтобы найти тебя. Сам, по своей воле.

— Бред какой-то! — вырвалось у меня, но сердце почему-то застучало чаще.

— Не веришь?

— Нет, конечно. Это же средневековые сказки.

— Хочешь, докажу? — ее взгляд стал вызывающим, игривым и опасным одновременно.

Во мне взыграло то самое чистое, азартное любопытство, которое всегда заставляло меня соглашаться на ее безумные идеи. Что она еще придумала? Шутку? Спектакль?

— Давай! — сказала я, опершись подбородком на сложенные руки. — Докажи. Но только чтобы по-настоящему. Без фокусов.
******************************************************
Дорогие мои, давайте познакомимся с нашей героиней Марией 

Я смотрела на Вику с нарастающим недоумением. Она встала, слегка покачиваясь от выпитого, и с важным видом вышла из кухни. Мы, как завороженные, потопали за ней в комнату.

Вика полезла в глубину своего платяного шкафа, откуда обычно доставала только сексуальные платья для свиданий, и вытащила оттуда странный набор: шесть толстых белых восковых свечей и книгу. Не просто книгу — она была в переплете из черной, потрескавшейся от времени кожи, с массивной железной застежкой. Я никогда не видела ее у Вики раньше.

— Расставьте свечи над зеркалом, — скомандовала она, подавая нам свечи. — С правой стороны три, с левой три. Симметрично.

Мы, послушные и заинтригованные, принялись за дело. Пока мы возились, Вика сходила на кухню и вернулась с чистым белым фарфоровым блюдцем, наполненным молоком.

— Мы домового вызываем, что ли? — не удержалась я, пытаясь сбить нарастающую гнетущую серьезность шуткой.

— Не мешай, — отрезала Вика без тени улыбки. Она аккуратно размешала в молоке ложку густого меда, и жидкость приобрела мутноватый, золотистый оттенок.

Потом она с торжественным жестом раскрыла книгу на помеченной странице. Шрифт был старинный, витиеватый, плохо читаемый.

— Значит, слушайте внимательно, — ее голос стал низким, наставительным. — Вот тут описан обряд. Приворот. Вы зажигаете свечи, в мед на блюдце капаете каплю своей крови и начинаете читать это заклинание. Вслух. После того как прочтете… в зеркале вы увидите мужчину, который предназначен вам судьбой. Он увидит вас, и с этой секунды его сердце будет принадлежать только вам. Он влюбится без памяти. И после этой ночи… он станет искать встречи с вами. По всему миру, если надо.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием раскаленной батареи.

— Бредятина полнейшая! — громко заявила я, пытаясь разрядить атмосферу, которая стала слишком густой, почти физически ощутимой.

— Не хочешь — не делай! — неожиданно резко сказала Инна. Ее обычно тихие глаза горели странным огоньком. Она почти выхватила книгу из рук Вики. — Я попробую первой.

— Так, а мы тогда выходим, чтобы не мешать! — объявила Вика, подталкивая меня и Анжелу к двери.

— Вы… вы оставите меня одну? — испуганно спросила Инна, уже стоя у зеркала со спичками в руке.

— Да. Иначе ничего не получится. Вот держи, — Вика сунула ей обычную швейную иголку. — Удачи.

Мы вышли на кухню, плотно закрыв за собой дверь. Томительное ожидание растянуло минуты в резиновую ленту. Мы прислушивались к малейшему звуку из-за двери: шорох, шепот, шаги. Но было тихо. Слишком тихо. Целых двадцать минут.

Когда дверь наконец открылась, и Инна вышла, мы все вздрогнули. Она была бледной, а ее взгляд был расфокусированным, задумчивым, будто она все еще смотрела не на нас, а куда-то внутрь себя.

— Ну что? — не выдержала я первой. — Увидела кого?

Инна медленно перевела на меня глаза.
— Я видела… нашего ректора. Василия Петровича.

— Серьезно? — ахнула Анжела, и в ее голосе прозвучал смешок.

— Да, — отрезала Инна. Она подошла к столу, налила себе полный бокал коньяка и выпила его почти залпом.

В этот момент Вика скользнула в комнату и вернулась с пустым, абсолютно чистым блюдцем.

— Куда ты дела молоко? — спросила я, глядя на сияющий белизной фарфор.

— Он его выпил, — невозмутимо ответила Вика, ставя блюдце в раковину.

— Кто «он»?

— Тот, кого видела в зеркале Инна.

По моей спине пробежали мурашки.

— Бред какой-то, — пробормотала я, но в голосе уже не было прежней уверенности.

— Не веришь? — Вика смотрела на меня с вызовом.

— Нет.

— Ну, тогда я все убираю? Больше желающих нет?

Что-то щелкнуло у меня внутри. Азарт, смешанный с упрямством и жгучим любопытством. Я не могла отступить, когда все было так… странно.

— Нет, подожди, — сказала я. — Мне стало интересно. Интересно, кого же я там увижу.

— Ну, тогда иди, — улыбнулась Вика, и в ее улыбке было что-то знающее.

Она наполнила новое белое блюдце молоком и медом, аккуратно размешала. Я взяла его дрогнувшими пальцами и ушла в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Комната была темной и холодной. Только тусклый свет из-под двери выхватывал очертания мебели. Свечи перед зеркалом были потухшие. Я взяла спички. Звук чирканья в тишине был оглушительно громким. Одна за другой свечи оживали, отбрасывая на стены и потолок гигантские, пляшущие тени. Зеркало, обычно просто отражающее мир, теперь казалось темным порталом, обрамленным шестью точками живого огня.

Я поставила блюдце прямо в центр, под ним, на бархатной подставке. Молоко с медом выглядело безобидным, почти детским угощением. Взяла иголку. Сердце колотилось где-то в горле. Резкий укол в подушечку указательного пальца, и алая, почти черная в этом свете капля выступила на поверхности кожи. Я наклонила палец. Одна, вторая капля упала в густой мед, раздвинула его, как масло, но так и не коснулась молока, застряв в золотистой массе.

Взяла книгу. Страница была холодной на ощупь. Я начала читать заклинание вслух. Слова были странными, гортанными, они не хотели складываться в привычные конструкции, цеплялись за язык. «Бредятина», — пронеслось в голове, но я упрямо читала до конца, на чистом азарте, на желании доказать себе и всем, что это просто игра. И вот последнее слово сорвалось с моих губ.

В тот же миг все шесть свечей полыхнули! Не просто заколебались — пламя рванулось в мою сторону, вытянулось в горизонтальные языки, словно из самого зеркала ударил сильный, леденящий порыв ветра. Воздух запах паленым воском и чем-то еще… металлическим, холодным, как старый замок.

Сердце упало. Медленно, преодолевая внезапно нахлынувший ужас, я подняла глаза и посмотрела в зеркало, и увидела мужчину.

Он смотрел на меня с таким же потрясением, как и я на него. Молодой, очень симпатичный мужчина. Белая, белоснежная рубашка, темные, идеально сидящие брюки. Высокий, с мощными плечами. Черные, густые, чуть вьющиеся волосы и такая же темная, аккуратно подстриженная борода. Но глаза… Черные, глубокие, как колодец в безлунную ночь. И в них — холодный, металлический блеск, словно на дне этих зрачков тлеют кусочки раскаленного железа.

Сначала в его взгляде было лишь удивление. Потом оно сменилось щемящим недоумением. А затем — чистой, неразбавленной злостью. Такой яростной, что мне захотелось отшатнуться. Он даже склонил голову набок, медленно, как хищник, рассматривая добычу. Его взгляд скользнул по моим волосам, лицу, задержался на алом шарфе у шеи.

И тогда его рука — с длинными, изящными пальцами — начала подниматься. Неловко, против его воли, будто ею управляла невидимая кукловодческая нить. Он попытался резко опустить ее, отвел в сторону, но рука, дергаясь, снова поползла вперед, к плоскости зеркала. Пальцы коснулись стекла с его стороны.

В тот же миг молоко в блюдце начало исчезать. Не выпиваться, а именно исчезать, как будто его впитывало само зеркало или испаряла невидимая жара. По мере того как уровень жидкости падал, на лице мужчины отражалась мука и недоумение. Он скривил губы, будто вкус был ему отвратителен, горько-сладок и мерзок одновременно.

Когда последняя капля молока исчезла, блюдце стало абсолютно сухим и чистым. Я снова подняла глаза.

В его черных глазах уже не было ни удивления, ни недоумения. Только ненависть. Леденящая, бездонная. Он пристально смотрел на меня, и его губы четко, беззвучно сформировали слово. Я не услышала его, но прочла по артикуляции. Одно-единственное слово.

«Убью».

Легкий ветерок снова коснулся моего лица, и все шесть свечей разом погасли, выпустив в темноту тонкие струйки дыма.

Я вскрикнула, отпрянула и, спотыкаясь в кромешной тьме, нащупала выключатель. Яркий электрический свет болезненно ударил по глазам, развеял мистический мрак. Я подбежала к зеркалу, заглянула в него. Только мое бледное, испуганное лицо с расширенными зрачками. Я посмотрела на блюдце. Оно было… черным. Не грязным, а будто обугленным изнутри, покрытым слоем сажи и мелких трещин. Дверь распахнулась.

— Ну что, получилось? — весело спросила Вика.

Я обернулась, все еще не в силах совладать с дрожью в коленях.
— Не знаю. По-моему, нет.

— Как это? Ты парня видела? — тут же подскочила Инна, ее глаза сияли.

— Видела.

— И кто он? Как выглядел?

— Не знаю кто. Я таких раньше не видела, — голос мой звучал чужим. — А еще… он сказал мне, что убьет меня.

Инна фыркнула.
— А мне послал воздушный поцелуй и улыбнулся. Он должен был полюбить тебя, Маш, а не угрожать!

Я посмотрела на черное блюдце, потом на свое отражение в нормальном, безопасном теперь зеркале.
— Наверное, — тихо сказала я, — что-то пошло не так. Что-то очень сильно пошло не так.
**********************************
А вот тот кого увидела Маша...

Утром я проснулась от того, что сквозь незадернутую штору бил в глаза яркий зимний солнечный луч. В комнате было тихо, светло и уютно. Я потянулась, чувствуя себя отдохнувшей, с ясной головой и даже с каким-то необъяснимым, легким настроением. Вчерашние страхи и черное блюдце казались плодом пережитого вечера, выпитого коньяка и разыгравшегося воображения. Глупости все это.

Я позвала Вику, но в ответ была тишина. «Куда ее опять унесло?» — подумала я без особой досады. На кухне на столе лежала записка: «Маш, ушла на пары, которые ты, отличница, благополучно прогуливаешь! Шучу. Завтрак в холодильнике. Вика». Я улыбнулась, разогрела себе омлет, выпила кофе и с чувством выполненного долга устроилась за стол с книгами.

Открыла тот самый том, про Кощея. Сегодня текст не казался таким сухим. Солнечный свет делал даже самые мрачные строки менее пугающими. Я углубилась в чтение.

«Боги плодились подобно роду людскому. Рожали сыновей и дочерей, богов и небожителей новых и подобных себе. А в чертогах мира, детей своих он тьмою выкармливал и холода напоением взращивал…»

Слова текли плавно, создавая в воображении причудливые картины.

— Мария…

Я вздрогнула. Голос был низким, хрипловатым, почти шепотом, но абсолютно четким. Он прозвучал так, будто кто-то стоял прямо у моего плеча и наклонился к самому уху. Ледяная волна пробежала по спине. Я резко подняла голову, оглядывая комнату.

Было пусто. Тишина звенела в ушах.

— Вика? — неуверенно позвала я, хотя знала, что ее нет.

Ответом была лишь натянутая, звенящая тишина. Медленно, словно опасаясь спугнуть что-то невидимое, я встала и прошлась по квартире. Заглянула в ванную, на балкон. Никого. «Показалось, — убедила я себя, возвращаясь к столу. — От этих чертогов и напоения тьмой еще не такое почудится».

Я снова уткнулась в книгу, стараясь сосредоточиться. Но едва глаза скользнули по следующей строке, голос раздался снова. Теперь он был ближе. Яснее.

Сердце заколотилось, как птица в клетке. Медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, я подняла взгляд от страницы и повела им по комнате. Остановилась на зеркале в резной деревянной раме напротив.

И замерла.

В зеркале, отражавшем часть комнаты с моим креслом и окном, стоял Он. Тот самый мужчина из прошлой ночи. В той же рубашке, с тем же холодным металлическим блеском в черных глазах. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Прямо на меня. Его взгляд был не таким яростным, как вчера. Скорее… изучающим. И от этого не менее жутким.

Мгновенная, животная паника сдавила горло. Я вскрикнула — коротко, глухо — и, не помня себя, швырнула тяжелую книгу прямо в зеркало.

Раздался оглушительный, хрустальный грохот. Зеркало рассыпалось на сотни острых осколков, которые, звеня, посыпались на пол. Отражение — и он вместе с ним — исчезло, разбившись на тысячи не связанных между собой кусочков.

Я сидела, прижав колени к груди, дрожа всем телом, и не могла отвести взгляд от этого серебряного хаоса на полу. В ушах стоял звон. В носу щипало от запаха пыли и чего-то холодного, озонного.

Мне нужно было отсюда уйти. Сейчас же.

Я вскочила, на автомате накинула первую попавшуюся куртку, натянула сапоги и выбежала из квартиры, даже не убрав осколки. На улице ветер, резкий и по-зимнему колючий, ударил мне в лицо, и это было благословением. Он трепал волосы, выдувая из головы остатки ужаса. Я шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, просто двигаясь прочь от дома, от этого зеркала, от его взгляда.

Я бродила по городу до самого вечера, пока ноги не начали гудеть, а щеки не онемели от мороза. Только когда фонари зажглись, окрасив снег в оранжевый цвет, а внутренняя дрожь наконец утихла, я решилась вернуться.

— Ты где была весь день? — встретила меня Вика, выглянув с кухни. От нее пахло жареным луком и чем-то домашним.

— Гуляла, — буркнула я, с трудом развязывая шарф.

— Одна? Или с парнем? — в ее голосе зазвучал игривый интерес.

— Одна, конечно, — отрезала я, слишком резко.

— Жаль.

Я прошла на кухню, к свету и звукам обычной жизни. Идти в комнату, на место «преступления», не было ни малейшего желания. Вика, не спрашивая больше ни о чем, налила мне чаю в большую кружку и положила на тарелку кусок еще теплого пирога с капустой. Я ела механически, чувствуя, как тепло еды и напитка понемногу оттаивает что-то внутри. Сидела за столом до последнего, сцепив пальцы вокруг кружки, как будто она была якорем в непредсказуемом море.

— Ну что с тобой? — наконец спросила Вика, вытирая руки полотенцем. — Весь день как привидение. На пары не пошла, домой явилась чуть живая.

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, заболеваю.

— Ничего, пройдет, — махнула она рукой. — Пошли телек посмотрим и спать. Выспишься — все как рукой снимет.

— Я не хочу, — тихо сказала я, имея в виду не сон, а возвращение в ту комнату.

— Ну, как знаешь.

Вика ушла, включив телевизор. Я осталась одна на кухне. И вдруг осознала, что темнота за окном не просто наступила — она давила. Черная, густая, непроглядная. Мне стало казаться, что за стеклом, в этой черноте, кто-то стоит и смотрит прямо на меня. Холодный пот выступил на спине.

Я выключила свет на кухне и почти пробежкой рванула к Вике, к голосам из телевизора.

Мой взгляд упал на стену. На то самое место, где должно было висеть разбитое зеркало.

Оно висело там. Целое. Совершенно целое. Его поверхность была чистой и неповрежденной, в нем отражалась лампа и часть дивана. Рядом, на журнальном столике, аккуратно лежала та самая книга про Кощея. Та самая, которую я швырнула и которая должна была валяться среди осколков.

У меня перехватило дыхание. Это было невозможно.

— Ты… зеркало купила? — голос мой звучал сдавленно, не своим тоном.

— Очень смешно, — фыркнула Вика, не отрываясь от сериала.

— Я серьезно. Я разбила его сегодня утром.

— Машка, да что с тобой? — наконец она обернулась, и в ее глазах читалась искренняя озабоченность.

Мозг лихорадочно заработал. Сказать правду? Она подумает, что я сошла с ума. Или что у меня белая горячка после вчерашнего.

— Сон рассказываю, — быстро выпалила я, заставляя губы растянуться в подобие улыбки. — Приснилось, что зеркало разбила. Такой яркий сон, вот и спутала.

— Фу, какой жуткий, — передернула плечами Вика и снова уставилась в экран. — Не смотри на него перед сном, вот и кошмаров не будет.

Я села на самый край дивана, поджав под себя ноги. Глаза были прикованы к экрану, но мозг отказывался воспринимать картинку. Все мысли крутились вокруг одного: как? Как зеркало может быть целым? Я же слышала этот звон, видела осколки! Я не спала, я была в полном сознании!

Мы легли спать очень поздно. Я ворочалась под одеялом, прислушиваясь к каждому звуку в квартире: скрипу половиц, гулу лифта, завыванию ветра в щели рамы. Тело требовало отдыха, но мозг отказывался отключаться, проигрывая снова и снова момент, когда его взгляд встретился с моим в зеркале.

Под конец изможденный организм все же сдался. Сон накатил тяжелой, черной волной. И это был не отдых. Это был кошмар.