Мой личный антидепрессант

Семь сорок пять. А я стою на мосту в чёртовой пробке!

Снегопад не прекращается вторые сутки, устроив в городе настоящий коллапс. И как результат — я опаздываю на работу.

До больницы, где я работаю, десять минут езды. Но это если без пробок. А судя по тому, что мы практически не двигаемся, то вряд ли я успею уложиться в оставшееся до начала рабочего дня время. Телепортнуться, к сожалению, тоже не получится, поэтому придётся звонить начальству.

— Марк Никитич, это Василькова.

— Господи, Есения, что случилось?

— Марк Никитич, я застряла в пробке.

— Что ж ты меня так пугаешь, Есения Пална? Я уже, не бог весть что, успел подумать.

Отчётливо представляю себе, как мужчина хватается за сердце.

— Простите, Марк Никитич. Я не хотела вас пугать.

— В следующий раз не звони мне по… по таким пустякам!  — ругается в своей своеобразной манере наш заведующий.

Хороший мужик. Добрый. Понимающий.

— Хорошо, Марк Никитич. Что там у вас?

Там — это первое хирургическое отделение.

Но это не просто место моей работы — это мой второй, а может, и первый дом. Это моя семья. Почти вся моя жизнь. Во всяком случае после университета точно.

В здание я вхожу в восемь ноль девять. У служебного лифта стоит пять человек, но я умудряюсь протиснуться, чтобы не терять драгоценное время.

Кабина лифта замирает на седьмом этаже и распахивает передо мной свои дверцы, выпуская в знакомый до мелочей коридор. Его я проходила столько раз, что могу пройти его с закрытыми глазами. Знакомые запахи. Знакомые лица коллег и пациентов.

В ординаторской Сюзанна, с сонным видом после ночного дежурства, и медсёстры — Арина и Виктория.

Любопытный факт: в нашем отделении работают исключительно женщины, если не считать заведующего. Над Марком Никитичем, единственным представителем сильного пола, беззлобно посмеиваются, гадая, как ему удается выживать в нашем «бабьем царстве». На что Третьяков на подобные вопросы лишь важно отвечает, что работает «как в малине».

— Всем бодрого утречка. Сью, ты почему домой не идёшь?

— Что там делать? — бросает философски.

Вот это новости!

— А как же муж, дети? — настораживается Арина, отвлекаясь от разговора с Викой.

— Дети до понедельника у бабушки, а муж… Муж ушёл, — произносит Сюзанна со спокойствием патологоанатома.

— Что, опять? — срывается у меня с языка.

С Сюзанной мы работаем вместе четыре года, и, насколько я знаю, такие «уходы» у главы семейства Лариных регулярны, как смена времён года.

— Ага. Только теперь насовсем.

В ординаторской на мгновение повисает мёртвая, как в морге, тишина.

— Ой, как же так, Сюзанночка Артёмовна?! Что случилось-то? — Виктория первая приходит в себя.

Брязгина не может, чтобы не засунуть свой любопытный нос в чужие дела. Посплетничать — наше всё.

— Обиделся.

— Причина «серьёзная», — замечаю.

— Очень, — соглашается Сью не без сарказма.

— А на что? — снова встревает Вика.

— Он что-то доказывал, а я, потеряв нить разговора, по привычке ляпнула: «Мужчина, вы из какой палаты?»

Не знаю, плакать тут или смеяться. Но, к сожалению, этот вопрос мы задаём за день по нескольку раз.

— Ой, ну это глупость же!

— Глупость. Согласна. Но я устала от таких глупостей и подала на развод.

— Зачем же сразу разводиться? Остынет, одумается и вернётся. — Виктория старается поддержать коллегу, но, как мне кажется, делает только хуже.

— Не вернётся он.

Что-то в интонации Лариной заставляет меня на неё внимательно посмотреть.

— Значит, надо вернуть! — не сдаётся Виктория. — И удержать!

— Мужчина не штаны, чтобы их удерживать.

— Это верно, — замечает входящий в ординаторскую Марк Никитич. — Хорошие «штаны» и сами хорошо держатся, особенно если посадка удачная. — Третьяков руками показывает изгибы женской фигуры.

— Вы такой шутник, Марк Никитич! — хихикает Вика.

— Так, девчата, ваше внимание мне очень приятно, но шутить и строить глазки будете потом. А сейчас быстренько пробежимся по основным моментам и за работу. Сюзанна Артёмовна, что у вас?

— У меня — развод, в отделении — всё стабильно, — докладывает как на плацу.

— Хм… Поддержка нужна будет?

— Для «штанов»? Нет, Марк Никитич. Они давно протёрлись. А вот в отделении — не помешает. Лучше скажите, когда нам дадут ещё одного врача?

— Дадут, девчат. Потерпите. Я и сам уже устал.

Скоро пойдёт четвёртый месяц, как мы с Сюзанной по сути остались вдвоём. Точнее, втроём, если посчитать Марка Никитича. Но ещё одного врача нам просто катастрофически не хватает. В идеале, конечно, двух, чтобы снять нагрузку с Третьякова.

В прошлом месяце дали нам девчоночку, но она не продержалась и пары недель. Сбежала, не выдержав сумасшедшего графика.

— Марк Никитич, а кого нам дадут, неизвестно?

Я понимаю, что все мы тоже когда-то начинали, но возиться совсем с зелёными новичками как-то не хочется.

— Пока не знаю, Есения Пална. Будем учить. Куда деваться?

— А вот во второе отделение мужчину дали, — замечает Виктория. — Красивый, говорят… М-м-м… Вот бы к нам его.

— Во-первых, не дали, а он сам пришёл. А во-вторых, Виктория Андреевна, в нашей профессии нет разделения, мужчина это или женщина. Поэтому график остаётся пока прежним. Сюзанна Артёмовна — домой и спать.

— Но…

— Никаких «но». Это не обсуждается. — Строго. — Есения Павловна, — заведующий поворачивается в мою сторону.

— Я за неё! — в шутку беру под козырёк.

— Нам с тобой предстоит день простоять и ночь продержаться.

Дорогие читатели! Рада приветствовать вас в истории Есении Васильковой и… того, кто по ошибке оказался во втором отделении. Но очень скоро мы с ним познакомимся😉

А пока предлагаю вашему вниманию визуал наших героев

Есения

Пока неизвестный, но очень обаятельный мужчина, по ошибке попавший во второе отделение

Чтобы не пропустить выход новых глав, не забудьте добавить книгу в свою библиотеку и поставить звёздочку. Ваша поддержка на старте очень ценна для истории. Я и наши герои будем очень благодарны за ваши отклики и комментарии.

— Марк Никитич, вызывали?

Заведующий нервным жестом показывает мне зайти в кабинет.

Послушно вхожу и прикрываю за собой дверь.

— Да мне физически поставить некого! Пойми ты меня! Не-ко-го! — продолжает разговор.

И судя по его хмурому виду, ничего хорошего ждать не приходится. Эх… А ведь так всё славно начиналось…

— Хорошо. Понял. Да, сделаем, — звучат короткие сухие ответы, прежде чем Третьяков отключается.

Сегодняшний день не из лёгких, хотя в принципе ничего сверхъестественного. Слава богу, никаких форс-мажоров (тьфу, тьфу) — просто обычная рутина. Но из-за тотальной нехватки людей её объём вырос втрое. И это выматывает.

— Идиотизм какой-то! — вдруг взрывается мужчина. — Конвейер у нас тут что ли? В операционных свободные места есть. И что, что они есть?! А кому там стоять?! Кто об этом подумал? Никто! Никто не желает об этом думать! — даёт волю эмоциям и останавливает на мне взгляд, полный скорее бессилия, чем гнева. — Есения Пална, вот ты чего стоишь на пороге?

— Так я…

— Присядь! — следует приказ. — В ногах правды нет. Настоишься ещё.

— Что случилось?

— Там, — неопределённо тычет пальцем в сторону коридора, — операционную уже готовят.

«Здравствуй, форс-мажор! Давно не было. Целых полдня».

— Пациентку к нам везут.

— К нам? Почему к нам? — не сдерживаю недоумения. Обычно по скорой везут в дежурную больницу. — Извините, Марк Никитич.

— Да не извиняйся ты, Есения Пална. Я и сам, мягко сказать, в недоумении, — произносит, тяжело вздыхая. — Тёща там чья-то, — показывает наверх, — с острой болью. А в «дежурке» у неё, видите ли, одни коновалы! — не сдержавшись, повышает голос. — А то, что у нас свои пациенты ждут — это никого не волнует!

— Марк Никитич, в первый раз что ли?

— Не в первый. Согласен. — Остывает. — Иди, Есения Пална, готовься. Я сейчас жене позвоню и тоже подтянусь.

Уже в дверях до меня доносится совсем другим, полным тепла и нежности, голосом:

— Я, Сашенька… Да, родная, опять не приду… Ну да, как обычно… С девчонками своими ночевать буду… Супчик грибной приготовила? Эх…

Александра Степановна, жена Марка Никитича, — невероятная женщина, которая очень стойко переносит ненормированный рабочий график своего мужа и его своеобразный юмор. Они — идеальная пара, которые вместе уже более тридцати лет. О такой семье можно только мечтать. Но, к сожалению, такие отношения между людьми — очень, очень большая редкость. Чаще бывает, как у Сью: обиделся и ушёл.

Уж лучше совсем никак, чем так.

Где-то в груди отдаётся болью, что часики тикают, а у тебя нет ни ребёнка, ни котёнка. Потому что даже котёнок требует заботы и внимания, на которые нужно найти время.

Единственный плюс в операции чьей-то там тёщи — общий наркоз. Всё-таки работать в тишине, без несомненно «дельных» советов пациента, — это та самая роскошь, которая даёт возможность выполнять свою работу в спокойных условиях. Молчащий пациент — уже почти подарок.

Бросаю взгляд на заведующего, на лбу которого под краем шапочки опять блестят бисеринки пота. С него просто течёт. Три часа в неподвижном напряжении и максимальной концентрации могут выйти боком.

— Марк Никитич, я закончу, — говорю, чтобы отпустить его. Самое сложное позади, дальше я могу справиться сама.

Однако Третьяков не обращает внимания на мои слова, словно не слышит.

Ловлю понимающий кивок Арины, которая только успевает вытирать ему пот, и понимаю, что наш единственный мужчина в «отключке», сосредоточен лишь на том, чтобы довести операцию до конца.

— Я закончу сама, — повторяю громче, перекрывая гул аппаратуры, чем заставляю анестезиолога поднять бровь.

Руки Третьякова замирают, и он поднимает на меня свой взгляд.

— Марк Никитич, дальше я справлюсь сама, — повторяю тише, но с той же твёрдостью.

Кивок. Не говоря ни слова, на них просто у него не осталось сил, Третьяков отходит от стола.

По-хорошему, нужно проследить за ним, но я сосредотачиваю всё своё внимание на пациенте.

***

— Что, Есения Пална, по бокальчику? За здоровье губернаторской тёщи, а? — подмигивает анестезиолог.

— Я бы с радостью, но у меня сегодня дежурство.

— Что, опять?

Развожу руками, показывая, что такова жизнь.

Стягиваю с головы шапочку, собираясь уйти в кабинет. Но взгляд, словно сам по себе, скользит по коридору второго крыла. С недоумением гляжу на уверенно движущуюся мужскую фигуру в медицинском халате.

Мужчина? У нас?

Это не Третьяков. Тогда кто? Чей-то родственник, решил прикинуться «своим среди чужих»? Собираюсь окликнуть, что что-то мелькает знакомое: в осанке, в походке, в движениях. Мужчина делает поворот вокруг себя, словно танцует под только ему слышимую музыку, и меня прошибает холодный пот.

Что-то внутри обрывается и летит в пустоту.

Это не он. Не может быть им!

Мне только галлюцинаций не хватает для полного счастья!

— Анна Валерьевна, почему посторонние в отделении? — спрашиваю проходящую мимо санитарку.

— Где посторонний?

Показываю, потому что в горле пересыхает, и я не могу вымолвить ни звука.

— А-а-а, так это не посторонний, Есения Павловна. Это наш новый хирург.

Наш. Новый. Хирург.

Слова стучат в висках.

Хирург? Который так похож на того, чьё имя я смогла забыть с таким трудом?

Нет, это просто совпадение! Совпадение, усталость, галлюцинация — всё, что угодно! Но только не он!

— И зовут его так необычно.

Я не хочу этого знать! Хочу закрыть уши, словно это может спасти. Но Анна Валерьевна, не желая замечать моей немой мольбы, произносит, нараспев:

— Ефим…

Звук редкого мужского имени, как падающий метеорит, врезается в моё настоящее, сжигая всё на своём пути.

 — Ефим Александрович Гранин. — Анна Валерьевна вдребезги разбивает все мои надежды на ошибку.

— Есения Павловна, вам нехорошо?

— А? — переспрашиваю, не без труда вырываясь из плена своих мыслей, и перевожу взгляд туда, где только что был Гранин.

Но в коридоре уже никого нет. Пустота.

Испарился? Это было бы неплохо.

— Вы побледнели.

От такого шока не только побледнеешь, а поседеешь и в кому впадёшь, тут никакие стальные нервы не выдержат и антистрессы не помогут.

Вот только знать о моих личных демонах, точнее об одном единственном дьяволе, никому не нужно.

— Всё нормально, — пытаюсь выдавить из себя улыбку. — Я в порядке.

Только ни черта я не в порядке! Мой мозг категорически отказывается принимать эту реальность.

Пусть это будет дурной сон? Я присела в ординаторской и отключилась на пять минут. Такое бывает. К тому же меня нередко мучали кошмары с участием Гранина в главной роли. Правда они всегда были ночные, но вдруг он и по дневным пятиминуткам уже шастать начал?

— Отдыхать вам надо, Есения Павловна. Может, хоть сейчас полегче станет.

Легче? Кому?!

Хочется истерично рассмеяться вслух, но тогда я точно буду выглядеть, как ненормальная. Легче, к сожалению, не станет. Уж мне так точно.

Но с другой стороны, мы с Сюзанной не так часто видимся, разве только на планёрках. Так что…

— Ой, что это я заболталась, — спохватывается Анна Валерьевна и, видимо, решает меня добить, точным ударом отправляя в нокаут: — Совсем из головы вылетело! Марк Никитич, просил вас зайти к нему сразу, как освободитесь.

Да за что мне всё это?!

— Х-хорошо. — Киваю, как болванчик, прекрасно понимая, что Гранин «исчез» именно там — в кабинете заведующего.

А наш Марк Никитич ждать не любит.

Иду в кабинет к начальству, с трудом переставляя ставшие непослушными ноги. Медленно. Оттягиваю момент, словно это может хоть что-то изменить.

Почему он?! Почему именно Гранин? Зачем его перевели в наше отделение?

Готова расплакаться от такой ужасной несправедливости. Ведь я была уверена, что навсегда перевернула эту страницу жизни. Сколько прошло? Лет пять? Или больше?

Кажется, что это было в другой жизни. Но нет. Прошло всего два года, три месяца и десять дней.

Я не считала дни. Прощальный «подарок» я получила на свой день рождения.

Можно сколько угодно сетовать на коварство судьбы, злой рок или просто на свою просто невероятную невезучесть, но это не изменит ничего! Ведь буквально сегодня утром я сама хотела, чтобы нам в отделение прислали хирурга. И нам его прислали! И, что самое поразительное, что даже не новичка. Вот только весь парадокс теперь в другом.

В общем, нужно быть осторожнее с желаниями. У Вселенной своеобразное чувство юмора.

— Марк Никитич, звали? — бросаю прямо с порога.

А чего мелочиться? Нырять — так с головою!

— А вот и наша несравненная Есения Павловна Василькова, — представляет меня Третьяков.

У него мы все всегда несравненные, неподражаемые, неповторимые — в общем, самые лучшие.

Гранин сидит ко мне спиной. И до того, как он повернётся, у меня остаются считанные секунды.

Три.

Два.

Время словно замедляется, а пространство кабинета сжимается. Всё замирает, готовясь к детонации.

Гранин начинает поворачиваться, и воздух словно застывает. В кабинете повисает то самое затишье, что бывает перед бурей. За мгновение до… начала конца.

Мужское плечо дрогнуло первым, намечая траекторию поворота. Секунда растягивается в упругую, звенящую бесконечность.

Сейчас прогремит взрыв.

Бум!

Меня обдаёт беззвучной ударной волной, стоит только Ефиму повернуть голову.

Вежливость не позволяет Гранину оставаться на месте, и он поднимается мне навстречу.

Его глаза шарят по моему лицу, словно он ищет на нём следы прошлого. Но их нет. Я стёрла его из своей памяти и выдрала из своего сердца. Но его близость всё равно нервирует.

Пол под моими ногами начинает уходить. Покачнувшись, я слышу звон падающих осколков. Но взор прикован к одной точке — лицу того, кто смотрит на меня тем же взглядом, что смотрел всегда.

— Какая приятная неожиданность, Есения… Павловна.

— Неожиданность, но не самая приятная, Ефим Александрович, — парирую, прикрывая глаза, чтобы не ослепнуть от его белозубой улыбки.

Вынуждена признать, что этот покоритель женских сердец нисколько не изменился. Разве стал ещё красивее.

Гранин безупречен. Идеальная причёска, безукоризненные черты лица, даже медицинская куртка на нём сидит идеально! Тогда как я выжата после операции, смятые волосы, которые я даже не потрудилась привести в порядок, а на лице впечатана хроническая усталость.

— Есения Павловна, принимай к себе помощника, — великодушно сообщает Марк Никитич. — Уверен, что вы с Ефимом Александровичем сработаетесь.

Видимо, Вселенная, решив, что просто удивить, — это слишком скучно, наносит свой последний, прицельный удар, добивая меня на месте.

Дорогие читатели! Тем, кто только пришёл в новинку, сообщаю, что наша Есения впервые появляется в романе

Мне невероятно повезло: я женюсь на «золотой рыбке» – наследнице огромного состояния. Я уже чувствую запах богатой, беспечной жизни. Однако за два дня до свадьбы на пороге появляется незнакомка с пятилетней девочкой. Она утверждает, что я — отец этой малышки, и должен позаботиться о ней, пока её мать находится в больнице.
— Кто это? — Элла накидывается на меня с вопросом, за доли секунды превращаясь из милой девушки в грозную фурию.
На ходу придумываю правдоподобную историю, что соседка попросила присмотреть за своей дочкой, пока…
— Дочь. — Одним неосторожным словом юная барышня толкает меня в пропасть.
За что же ты меня так, Юля?
Элла округляет глаза и переводит взгляд с девочки на меня.
— Ч-чья д-дочь?
У меня остаётся крошечная надежда на спасение, которую Юля тут же разбивает вдребезги:
— Его. — Ещё и пальцем показывает на меня для верности!

Сработаемся? Кто? Я и Гранин?

Одна часть меня кипит от негодования и возмущения, а другая тихонечко так шепчет: «А у тебя есть выбор?».

Как раз этого самого выбора у меня, к сожалению, и нет. Поэтому и ерепениться не стоит — нет смысла. Это как пытаться остановить бурный поток ладонями или запретить ветру дуть.

Можно, конечно, встать в позу и упрямо стоять на своём, но результат в любом случае будет один — поражение. Лучше уж смириться с неизбежным и использовать течение и ветер в свою пользу. Может, даже построить мельницу?

— Разумеется, — отвечаю Марку Никитичу, желая как можно скорее выйти из его кабинета.

Мне срочно нужен воздух! Здесь слишком душно и тесно.

— Я могу идти? — большим пальцем показываю себе за спину, туда, где находится спасительный выход, и стараюсь не обращать внимания на обжигающий правую щёку пристальный мужской взгляд.

— Да-да, конечно, иди, Есения Пална, — отпускает Третьяков.

И я незаметно выдыхаю. Но стоит мне только развернуться, как в спину прилетает:

— Как раз введёшь Ефима Александровича в курс дела.

Его фраза совершенно безобидна — будь она сказана про кого-то другого. Но сейчас от неё у меня сводит скулы.

«Чтоб тебе провалиться, Ефим Александрович!»

Но, чёрта с два, я покажу ему, или кому бы то ни было, что его присутствие меня как-то волнует! Вот вообще никак не волнует! Ни капельки!

— Хорошо, — отвечаю, как самая примерная ученица, нервно дёргаю дверную ручку и, выскочив из кабинета, как из клетки со львом, размашистыми шагами иду в свой кабинет.

Вот только «лев» идёт за мной следом. Его дыхание я чувствую затылком, между лопаток и…

— Сеня, ты так и будешь от меня убегать?

От этого ласкового имени, произнесённого такой знакомой интонацией, у меня сжимает грудь и перехватывает дыхание. Словно получила невидимый точный удар в солнечное сплетение — и я на мгновение замираю, пытаясь поймать воздух.

Сеней называл меня только Ефим.

Я так отвыкла от этого обращения, что кажется оно принадлежит не мне, а той, другой Есении, которой больше нет.

Я так резко останавливаюсь, что Гранин, не успев притормозить, едва не налетает на меня, бесцеремонно вторгаясь в моё личное пространство. Расстояние между нами ничтожно мало — его просто нет. Но ни один из нас не отступает, чтобы его увеличить. Я — из чистого упрямства, а Гранин… А чёрт его знает, что заставляет его дышать мне в лицо.

— Я. Не. Убегаю. Ясно? — выдавливаю, прожигая его взглядом.

Всем своим видом прошу не касаться того, что уже похоронено.

— Совсем не ясно. Со стороны это выглядит именно так.

— Как?

— Ты убегаешь, будто боишься остаться со мной наедине.

От его слов сердце, сорвавшееся с ритма, глухо бьётся где-то в горле, вытесняя из груди воздух и не давая сделать вдох. В глазах темнеет, и единственное, что я вижу, — его лицо. Слишком близко. Я различаю каждую знакомую чёрточку и с досадой вынуждена признать: Гранин совсем не изменился.

— Не льсти себе. Я иду работать.

— Серьёзно? — Он медленно и насмешливо выгибает бровь.

То ли от усталости, то ли от его близости начинает кружиться голова. От Ефима пахнет кофе и чем-то ещё, таким тревожно знакомым, от чего сжимается желудок. О! Кажется, я поняла! Гранин здесь ни при чём — это всего лишь голод. Я просто хочу есть.

— Да, — бросаю с вызовом и, не дожидаясь ответа, разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ладно. Идём работать.

Кабинет заведующего находится в другом крыле, но я никогда не замечала, что это так далеко. Ефим идёт рядом, не отставая ни на шаг.

— Ничего не хочешь рассказать?

— Решил заделаться подружкой?

— Нет, просто интересуюсь.

— Чем?

— Например, как у тебя дела.

— У меня всё прекрасно. Так что можешь не беспокоиться. Или ты появился, чтобы это исправить?

— О, нет! Зачем портить такую прекрасную иллюзию. Я хочу посмотреть, как долго она продержится.

Пригвождаю взглядом.

Никогда не любила наши словесные споры — в них я всегда проигрывала.

— Даже не мечтай.

— А надо было?

— Ты меня огорчаешь.

— Ну, извини. В подушку не рыдала, на луну не выла и даже сердечки не рисовала вокруг твоего имени.

Мой ответ заставляет Ефима криво усмехнуться. Неужели он всерьёз полагал, что я буду скулить от восторга, как преданная собачонка, увидев своего хозяина?

— А я скучал. Очень.

— Нисколько не сомневаюсь, — ядовито ухмыляюсь, вкладывая двойной смысл, и с силой вставляю ключ в дверную скважину. — Можешь идти скучать дальше, а мне этим заниматься некогда. — Толкаю дверь.

— Сень…

— Для вас, Ефим Александрович, Есения Павловна.

Мы заходим в мой кабинет. Я беру со стола первую попавшуюся стопку историй болезни и с размаху вручаю Гранину, припечатывая её к мужской груди.

— Сам разберёшься, или «ввести в курс дела»? — Мой голос звучит ровно и бесстрастно, словно я и впрямь возвела между нами ледяную, непробиваемую стену.

— Разберусь. — Ефим мгновенно становится серьёзным, и его острый взгляд колет в самое сердце.

Пусть лучше так.

Терпеливо жду, когда он уйдёт. Но Гранин не торопится. Лёгким движением он убирает прядь волос с моего лица и заправляет её за ухо.

— Ты даже не представляешь, как я по тебе скучал, — произносит и, пока я застываю в ступоре, выходит из кабинета.

Не отрываясь, слежу, как медленно закрывается за ним дверь. Лёгкий щелчок замка выводит меня из оцепенения, заставляя вздрогнуть, и я обессиленно опускаюсь на стул, поздравляя себя с возвращением в ад.

Сегодняшнее утро отличается от всех предыдущих — я впервые не испытываю ни малейшего желания идти на работу.

Никакого.

Совсем. Просто не хочу и всё.

Но по какой-то злой иронии на дорогах нет ни пробок, ни снегопада, ни гололёда, чтобы упасть и уйти на больничный. В общем, нет ни одной даже самой ничтожной причины для задержки, чтобы хоть как-то отдалить неминуемую встречу с Ефимом. Она неизбежна, как вынесенный приговор, не подлежащий обжалованию. Сегодня, завтра, послезавтра…

Осознавать, что этот срок, возможно, пожизненный, невыносимо.

За прошлую смену с Граниным мы пересекались всего дважды, и то мельком. Но даже когда Ефима не было поблизости, я всё равно остро чувствовала его присутствие. Знала, что он рядом, в одном отделении. И дело не в моей нервозности — это было настоящее, сложно контролируемое раздражение.

Мне до сих пор не даёт покоя единственный вопрос: почему именно он? В чём я так провинилась? Неужели там, наверху, всерьёз обиделись на мои слова о «зелёных» новичках? Я признаю свою ошибку и готова лично стажировать каждого из них! Только заберите обратно Ефима!

Но что-то мне подсказывает, что замены не будет.

Убеждать себя, что ничего критического не произошло, тоже бесполезно. Реальность иная. Но как же чертовски сложно заставить себя принять этот факт!

Выхожу из лифта и стопорюсь. Ловлю себя на ощущении, что здесь что-то не так. Всё не так. Словно я попала в другое измерение. Знакомый коридор всё тот же, однако воздух, свет, звуки и даже запахи стали совсем другими.

Рефлекторно проверяю этаж. Но никакой ошибки нет. Это моё отделение. Видимо, с появлением в нём Гранина оно стало другим.

Шаг за шагом я ступаю в новую реальность. Здороваюсь с Анной Валерьевной, киваю Сюзанне, и натыкаюсь на Брязгину, выходящую из палаты.

Виктория работает в другом крыле, и видеть её у себя несколько неожиданно.

— Доброе утро, Есения Павловна! — приветствует меня Вика с такой сияющей физиономией, будто выиграла джек-пот.

Яркая помада на губах коллеги режет глаз.

— Здравствуйте, Виктория. Что вы здесь делаете? — мой голос звучит с ледяной вежливостью.

— Укольчики ставила. — Вика пытается спрятать игривую улыбку, чем вызывает у меня ещё бо́льший приступ раздражения.

— Вика, клизмы ставят, а уколы делают, — поправляю не хуже нашего профессора в меде.

— Хорошо, Есения Павловна. — Мгновенно становится серьезной.

— Извини, — смягчаюсь. — Новый цвет тебе очень идёт, — добавляю, чтобы снизить градус. — Но почему не убраны волосы?

Новая стрижка Вики, без сомнения, шикарна и достойна восхищения. Только санитарные нормы — это не просто свод рекомендаций, а жёсткие правила, которые никто пока не отменял. У нас хирургия, а не салон. И главный атрибут здесь — стерильность, а не красота.

— Извините, Есения Павловна. — Виктория прячет идеально уложенные волосы под медицинскую шапочку.

— Где Арина?

— Мы с ней поменялись.

Какого чёрта?! Начинаю закипать не хуже чайника со свистком.

— Марк Никитич не возражает, — поспешно добавляет Вика, видимо, правильно расценив мою реакцию.

Это Марк Никитич не возражает, а я ещё как возражаю!

Чёрт знает что! Резко разворачиваюсь на пятках и иду во второе крыло.

— Что она хотела? — звучит вопрос за моей спиной.

— Придралась к волосам.

— Мегера…

Дальше я уже не слышу.

— Сью, что происходит?

— Где? В мире, в городе?

Мировые проблемы в данный момент меня волнуют меньше всего.

— Почему Брязгина у меня на посту?

Не то, чтобы у нас с Викторией были какие-то сложности, но я привыкла работать с Ариной.

— А-а, ты про это… Она захотела работать в вашем крыле.

— С чего вдруг?

— И ты ещё спрашиваешь? — Ларина удивлённо ведёт бровью.

— Сью, ты можешь просто назвать причину? Я не в настроении разгадывать ребусы.

— Так ничего разгадывать не нужно. Всё очень просто.

— Сью!

— У тебя теперь там мёдом намазано… — Сюзанна шепчет мне на ухо, словно делится важным секретом.

— Сью, каким, к чёрту, мёдом?

Я всё ещё ничего не понимаю. Но тут меня осеняет:

— Ты хочешь сказать, что это всё из-за… — не договариваю фамилию Ефима, будто произнеся её, я вызову джина, и он тут же материализуется в этом кабинете.

— Да, коллега, — кивает Сюзанна, подтверждая мои самые худшие догадки. — Молодой, красивый и главное — свободный.

Последнее — ещё не факт. Но со всем остальным можно согласиться. Девчонки ещё в университете слетались на Ефима, как мухи на… мёд.

— Сью, а можно как-то всю эту «пасеку» передвинуть?

— Куда?

— Я не знаю. Во второе хирургическое, в другую больницу, в другой город, в другую Вселенную.

— Ты меня пугаешь, Есения Павловна. У тебя какие-то проблемы с нашим новым хирургом? — высказывает предположение, при этом попадая точно в цель.

Сью что-то ищет на своём рабочем столе и поэтому не может видеть моего расстроенного лица.

— Нет никаких проблем. Просто у меня на «мёд» аллергия.

— Вот как? — смеясь, усмехается Ларина и поворачивается ко мне. — Даже не знаю, не знаю. Девчата тебе этого не простят. Ты идёшь на планёрку?

— Разумеется, иду.

Как будто у меня есть выбор.

В этот момент из коридора доносится волна общего смеха, из которой слишком чётко выделяется голос Ефима.

— Антигистаминное дать?

— Язва, — беззлобно шиплю на коллегу.

До последней минуты оттягиваю неизбежное, и иду в ординаторскую вместе с Марком Никитичем. Но Третьякова у самой двери тормозит вопросом пациент.

Приходится заходить самой.

Мне хватает одного взгляда, чтобы оценить обстановку: Ефим в центре внимания всего нашего женского коллектива чувствует себя как рыба в воде. Ничего нового. Проскальзываю в самый дальний угол и опускаюсь на прохладный кожаный диванчик.

Я примерно представляю, что сегодня будет: знакомство с новым коллегой и всё вытекающее. Поэтому у меня есть время просмотреть несколько историй болезни, которые я предусмотрительно захватила с собой.

Но едва я открываю папку, как рядом с размаху плюхается Гранин, бесцеремонно сдвигая меня.

— Привет. Я думал, ты уже не придёшь.

— Тебе других мест не хватило?

— А здесь было свободно. Держи. — Протягивает мне конфету.

— Питерская, — добавляет Ефим с многозначительной интонацией в голосе.

Чтобы только не встречаться с ним взглядом, сосредотачиваю внимание на знакомой бумажной обёртке.

«Великий Санкт-Петербург».

Такими конфетами угощала меня Инна Владимировна из шестнадцатой палаты. Принимать целую коробку я не согласилась, тогда она решила угощать меня ими по одной. Отказать в такой мелочи немолодой, но очень бодрой для своего возраста женщине у меня не хватало сил. Поэтому, благодаря своей пациентке, последние четыре дня я каждое утро наслаждалась вкусным кофе с вафельной сладостью.

А теперь они достанутся Гранину?

Обойдётся!

К тому же я толком сегодня не позавтракала. Опять же из-за него!

Без зазрения совести забираю у Ефима конфету.

— Спасибо.

Мой взгляд против воли скользит по мужским губам, растянутым в улыбке. От воспоминаний, какими они бывают нежными и нетерпеливыми, внутри всё сжимается в комок. Поспешно поднимаю взгляд выше и тону в тёмных, цвета тёмного шоколада глазах.

«Что же ты творишь, Есения», — одёргиваю саму себя. Ужасно хочется влепить себе по лицу, чтобы очнуться, но, боюсь, что меня могут не так понять.

— Ефим Александрович, а мне? Мне тоже хочется конфетку, — напоминает о себе Вика. — Очень.

Игривый голос коллеги раздаётся как нельзя вовремя, вырывая меня из зрительного плена.

— Ничем не могу помочь, Виктория Андреевна. У меня была только одна конфета. — Гранин не сразу, словно нехотя, поворачивается к стоящей перед ним медсестре.

— Только одна? — не сдаётся Вика. Широко распахнув глаза, она с жалобным видом хлопает ресницами, надеясь выпросить хоть какой-то презент.

— Да. Только одна. И только для Есении Павловны.

Гранин, ты бессмертный?

— А почему только для Есении Павловны? — Виктория обиженно кривит губы.

— Потому что у неё сегодня особенный день.

Серьёзно?! Особенный?

Моя бровь ползёт вверх. Хотя если учесть присутствие Ефима, то «особеннее» некуда. Потому что от него можно ожидать всего, чего угодно.

— Ой, правда, Есения Павловна? А я не знала!

Собственно, я тоже пока пребываю в счастливом неведении.

— А какой?

Тактичность и наша Вика — понятия, которые, как два берега одной реки, никогда не сходятся друг с другом.

Только я тоже не имею ни малейшего представления «какой». День рождения у меня прошёл, до Нового Года ещё больше месяца… Наверное, пятница. Однако ответить Виктории я не успеваю. Меня, точнее Гранина с его нелепой отмазкой, спасает Марк Никитич.

— Виктория Андреевна, если я разрешил вам работать с Ефимом Александровичем, то это не значит, что нужно загораживать его собой, — делает замечание Третьяков, и в его интонации нет ни намёка на привычную шутливость. В мужском голосе звучит не свойственное нашему заведующему раздражение.

Выходит, что это самое разрешение кому-то пришлось долго выпрашивать?

— Извините, — мечется, не зная куда примоститься, Брязгина.

Не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться, что ей явно хочется быть ближе к Ефиму. Её желание вполне понятно… Однако сесть рядом с Граниным некуда. Разве только на моё место, или же… Ефиму на руки?

Этот вариант мозг подкидывает сам, да ещё и со спецэффектами. Нелепое представление возникает в голове таким ярким, что у меня не получается сдержать улыбку. Я прикрываю губы ладонью, но моя не совсем уместная весёлость всё равно не ускользает от внимания Ефима.

— И что же тебя так рассмешило, коллега? — едва слышимый шёпот обволакивает слух, когда Гранин склоняется к моему плечу.

Его обращение служит напоминанием, что вопреки всему нам придётся работать вместе. В непосредственной близости. Несмотря ни на что. Бок о бок. Каждый день.

Мужское бедро вжимается в моё, обжигая даже сквозь слои ткани между нами. Я почти не дышу, но лёгкие требуют кислорода. Один вдох, всего лишь маленький глоток воздуха — и в меня врывается аромат мужского парфюма, смешанный с таким знакомым запахом тёплой кожи. Он проникает в кровь, пульсирует в висках и с каждой секундой заполняет собой до краёв.

— Ничего. Просто подумала.

— О чём?

Поворачиваюсь к Ефиму лицом, всем своим видом показывая, что ему не стоит даже пытаться войти ко мне в доверие.

— Что Виктория сядет к тебе на колени, — открыто делюсь своими мыслями, заставляя Ефима взглянуть на меня в неподдельном ужасе.

— Какая же ты «добрая», Есения Павловна, — бурчит Гранин, не оценив моего юмора.

Мне тоже уже не смешно. Потому что я только что выяснила, что ничего так и не смогла забыть.

— Так говоришь, у тебя аллергия на мёд? — подшучивает Сюзанна, едва я выхожу из ординаторской. — А конфетки, значит, ты любишь? «У меня только одна. И только для Есении Павловны», — дословно цитирует она Гранина.

Значит, это слышали все…

— Сью, только не начинай, — тихо прошу, даже не заметив, а почувствовав, что мимо проходит Ефим.

— Да я-то что. Тебя же девчата сожрут.

— Подавятся. И потом, за что меня «жрать»? — возмущаюсь. — Я ни на что не претендую.

— Ты — да. А Ефим?.. Александрович, — с хитрющим смешком добавляет отчество.

— Ефим Александрович — всего лишь коллега. Остальное меня не касается.

Но у меня такое чувство, что Сюзанна меня не слышит.

— Между вами что-то было?

Бросаю на Ларину выразительный взгляд. Только, отрицать очевидное бесполезно. И я, не выдержав, сдаюсь:

— Что было, то уже давно прошло.

— Ты в этом уверена?

— Да, Сью.

— Ох, Еся, Еся. Кого ты пытаешься обмануть? Да от вас двоих искры летят, как с линии электропередач после удара молнии.

Ларина не права. Это не искры, а пепел.

Но спорить с Сюзанной сейчас нет ни времени, ни желания. Мои доводы всё равно разобьются о её непоколебимую уверенность. А вот поговорить с Граниным, чтобы положить конец его дурацким выходкам, ставящим под сомнения всё что только можно, очень даже стоит. И чем раньше я это сделаю, тем проще нам будет работать.

— Ладно, Есь. Я к своим. — Сюзанна тормозит возле палаты и кивком показывает на дверь.

Молча киваю. Желать друг другу удачи, спокойной смены или даже обычного доброго утра у нас не принято. Почему-то эти фразы всегда работают с точностью наоборот. Хотя, если разобраться, то дело не в них, а в том, что у нас практически каждая смена — это борьба за выживание, во всех её смыслах.

— Я тоже.

— Есь… — Сью задерживается в дверном проёме.

— А?

— Не спалите всё там. — Получаю совет, и эта зараза ободряюще мне подмигивает.

Я, конечно, рада, что у неё сегодня хорошее настроение, но это уже перебор.

Даже отвечать ничего не буду. Но Ларина на этом не успокаивается:

— Предупреждаю, коллега, что огнетушителем я пользоваться не умею, — бросает со смешком, пропускает вперёд Арину и прячется в палате.

— А зачем вам огнетушитель, Сюзанна Артёмовна? — вопрос Арины доносится до меня уже из-за двери.

— Ну, Сью… — Качаю головой, очень надеясь, что её весёлость не выйдет нам всем боком.

Мне ничего не остаётся, как в одиночку возвращаться в своё крыло. Однако я становлюсь свидетельницей ещё одной «душевной» беседы:

— Вика, да успокойся ты уже!  

— Успокоиться?! Эта стерва крашеная специально там устроилась! Чтобы он сидел только с ней.

К слову сказать, я не крашеная. Это мой натуральный цвет. Так что стерва я натуральная.

— Вика, ты перегибаешь. Он же сам к ней подсел.

— Нет. Это она…

Оля замечает меня и толкаем локтем Брязгину, обрывая ту на полуслове.

— Девочки, почему стоим? Работы нет?

Раз уж меня повысили до звания стервы, приходится соответствовать статусу.

Оля сбегает шустрой мышкой, тогда как Виктория упрямо продолжает стоять на месте.

Вопросительно дёргаю бровью, всем своим видом показывая, что её это тоже касается.

— Ефим Александрович, сказал мне ждать его здесь.

Мой взгляд встречается с недовольным блеском глаз Виктории.

— Похвальная исполнительность, Виктория Андреевна. А если Ефим Александрович не вернётся, вы сколько стоять собираетесь? До конца смены? Или особого распоряжения?

— Он сейчас выйдет, — снижает пыл Вика, но не отступает.

— Хорошо. Но не забудьте отметить в журнале результаты своей «вахты».

Обхожу верную сторожевую и решительно поворачиваю ручку на двери в кабинет Гранина.

Ефим резко разворачивается на моё вторжение. Но, заметив меня, расслабляется и показывает пальцем на телефон, по которому разговаривает.

Можно, конечно, зайти в другой раз, но я решаю расставить все точки над «ё» прямо сейчас.

— Хорошо-хорошо, я тебя понял. Не забуду, — кому-то обещает очень мягким, ласковым голосом, но при этом, не мигая смотрит на меня.

Прижимаю к себе истории болезни, прикрываясь ими как щитом. Взглядом шарю по кабинету: стенам, столу, но его, словно магнитом, всё равно притягивает к Гранину.

— Нет, бабуль, я не подлизываюсь. — Улыбается.

Я точно знаю, что не мне. Но эта улыбка обезоруживает.

Даже ругаться с ним после этого не хочется.

С бабушкой Гранина я была знакома только заочно, но втайне восхищалась этой женщиной с железным характером, которая никогда не давала спуску своему внуку.

— Всё, бабуль, пока. Меня ждут. — Ефим отключает звонок, небрежно бросает телефон на стол и обращается уже ко мне: — Извини. Ты что-то хотела?

Приближается, сокращая между нами дистанцию.

— Да. Напомнить, что тебя там ждут. — Показываю большим пальцем себе за спину, заставляя Ефима закатить глаза.

— Вообще-то я имел в виду тебя, а не…

— Виктория, чего стоим? — в коридоре гремит строгий голос Третьякова. — Здесь не Мавзолей. Караул мне не нужен. Работы нет? Так я тебе её сейчас подкину. Бегом в перевязочную!

— Но, Марк Никитич…

— Живо, я сказал! — рявкает заведующий, придав Виктории ускорения, и врывается в кабинет. — Распоясались совсем… — тормозит на мне взглядом.

Вид мужчины не предвещает ничего хорошего.

— Вот вы где. Отлично, что вместе. Искать никого не нужно. — Взгляд Третьякова, быстрый и цепкий, проходится, оценивая обстановку. — Значит, так, Ефим Александрович, берёшь Есению Павловну под ручку и дуете в операционную. Поступила экстренная. Готовитесь. В малой — Ларина. А вы давайте в первую. Всё ясно?

— Так точно, — почти по-армейски рапортует Гранин, вытягиваясь в струнку, но в его глазах вспыхивает озорной блеск.

Несмотря на то, что у нас явно намечается аврал, этот неисправимый шутник с изящным полупоклоном сгибает руку в локте, превращаясь в галантного кавалера.

— Прошу вас, Есения Павловна, — приглашает, словно на менуэт.

Легонько шлёпаю его по предплечью папкой с историями болезни.

— За что?! — Ещё и изумляется!

Прибила бы!

— На прогулку Викторию звать будешь.

— Боже упаси! — отшатывается в ужасе. — Вообще-то я исполнял приказ начальства.

Так себе оправдание.

— Ты хотя бы сейчас можешь быть серьёзным?

— Вы ещё подеритесь, — вклинивается Третьяков. — Как дети малые.