Мой любимый эльф: вынужденный брак

Меня зовут Мисара, и сегодня меня продали, а точнее обменяли на призрачную надежду. На магию, которая должна оживить иссушенную, умирающую землю Одро. Моё королевство и мой родной дом. Он медленно погибает уже десять лет, и теперь я — последняя монета в казне, которую можно бросить на стол переговоров.

«Выгодный брак», — сказал советник отца, не глядя мне в глаза.
«Честь для нашего рода», — прошептала мать, прятая слёзы в вышитых рукавах.
«Наш долг — спасти народ, дочь. Ты его принцесса», — произнёс король, мой отец, и в его голосе не было места для возражений.

Мне двадцать пять. Мой супруг, эльф из далёкого Элосоро, старше меня на тысячу лет. Я даже представить не могу, как выглядит тысячелетие. Это целая жизнь нашего королевства, несколько раз. Для него я — обычная смертная девушка. Сиюминутная прихоть и будущее удобрение для его земли. Политический договор в юбке и красивом свадебном белье.

Но выбора у меня не было, да и никогда не было.

И вот я стою на одинокой поляне у священных камней, на самой границе нашего увядающего мира. Ветер играет в моих чёрных волосах и одновременно воет, как голодный зверь, вырывая из-под ног последние жёлтые травинки. Меня облачили в белое платье из тончайшего, невесомого шёлка — символ чистоты, которой я уже не чувствую. Его скромный вырез лишь подчёркивает пышность груди, которую я тщетно пыталась скрыть, чтобы не провоцировать эльфа. На шее холодят тяжёлые красные бусы из воронёного камня, а тонкая алая фата закрывает лицо, пока пояс-оберег туго стягивает талию, будто последнее объятие родного дома.

Но самое страшное отнюдь не платье. А шёлковая лента, которой мне завязали глаза. «Таков обычай. Ты не должна видеть его, пока не окажешься в его владениях. Это защищает от дурных предзнаменований», — объяснила жрица, и её пальцы дрожали, когда она понимала, кому они меня отдают.

Теперь я — подарок, который нужно лишь забрать. Зрячая, но лишённая зрения. Дышащая, но уже почти мёртвая. Всё ещё человек, но относятся ко мне, как к вещи.

Я сижу на холодном камне и слушаю. Слушаю, как ветер гонит песок, как где-то далеко кричит одинокая птица. Ворона? Она так громко каркает, что я начинаю думать, что это мой знак — снять ленту и бежать, далеко, не останавливаясь, стирая ноги в кровь, но мчаться подобно ветру.

Время теряет смысл. Страх, как холодная, липкая змея, давно заполз в грудь и свернулся клубком, как у себя в гнезде. И тогда раздаётся шорох. Едва уловимый, будто кто-то легчайше провёл рукой по траве. Мурашки пробежали по коже.

Я вжалась в камень, затаив дыхание. Сердце застучало где-то в горле, угрожая вырваться наружу.

Резкий, но плавный порыв ветра — и запах. Свежий, невероятно живой. Еловый лес после грозы, смола, хвоя и что-то ещё… что-то древнее и дикое. Этот запах перечеркнул всё. Он был полной противоположностью пыли и тлению королевства Одро.

Прежде чем я успела вздрогнуть, сильные руки подхватили меня с камня. Я ахнула от неожиданности, но не закричала. Его объятие было необъятным и… безразличным. Он взял меня, как берут свёрток с вещами: крепко, чтобы не уронить, но без тени нежности. Одна рука уверенно легла под колени, другая — под спину. Я оказалась прижатой к груди, которая была твёрдой, как камень, и холодной сквозь тонкую ткань его одежды.

Он не сказал ни слова. Не спросил, не успокоил. Просто развернулся и пошёл.

И я не пыталась вырваться. Что было толку? Моя жизнь закончилась там, на том камне. Тело моё было здесь, в этих безликих объятиях, но душа уже прощалась с умирающими полями Одро. Я закрыла глаза под повязкой и позволила нести себя. Слушала его бесшумные шаги, чувствовала, как меняется воздух — он становился ароматнее, наполнялся влагой и силой. Эльфийская магия. Самая могущественная из ныне существующих. Но я никак не могу понять, что таким бессмертным существам могло понадобиться от обычной человеческой девушки.

Путешествие было недолгим. Он остановился. Послышался лёгкий щелчок, будто отпирают магический замок, и нас обдало потоком тепла, смешанного с тем же лесным ароматом.

Эльф поставил меня на ноги. Я пошатнулась, непривычная к устойчивой поверхности после долгой неподвижности. Длинные и уверенные пальцы коснулись моей головы. Он развязал узел ленты, и она беззвучно соскользнула на пол.

Свет поначалу резал глаза. Я моргнула, зажмурилась, снова открыла их, пытаясь оглядеться. Я стояла посреди зала, от которого перехватило дыхание. Он был огромен, пуст и сиял холодным великолепием. Пол и высокие колонны были высечены из чёрного и белого мрамора, их жилы переплетались в замысловатые, почти гипнотические узоры лиан. Где-то высоко-высоко мерцали сферические светильники, наполняя пространство призрачным серебристым сиянием. Ни окон, ни дверей — лишь бесконечная игра контрастов.

И он.

Мой супруг.

Он стоял в полушаге от меня, и моему взгляду пришлось подниматься вверх, чтобы охватить его. Он был огромен. Не просто высок, а монументален. Широкие плечи, казалось, могли нести тяжесть неба. Он был в расстёгнутой рубашке, и при этом сюрреалистичном свете его тело выглядело как изваяние из белого мрамора, ожившее по воле скульптора-бога. Каждая мышца была выточена с неестественным, пугающим совершенством: рельефный пресс, мощные мышцы груди и плеч, узкая талия. Его кожа была бледной, почти фарфоровой, без единой отметины, даже никаких родинок.

Длинные, иссиня-чёрные волосы, гладкие как шёлк, были собраны в высокий хвост, обнажая лицо и… длинные, изящно заострённые уши. Они лишь подчёркивали его нечеловеческую, ледяную красоту.

И его глаза. Он смотрел на меня. Чёрные, бездонные, как ночное небо в безлунную ночь. В них не было ни любопытства, ни гнева, ни даже простого признания. Была лишь холодная, аналитическая оценка. Взгляд, которым осматривают новоприбывшую мебель.

Он медленно, с ног до головы, окинул меня этим взглядом. Задержался на красных бусах, на моих запутавшихся чёрных волосах, на моих, наверное, испуганно-распахнутых голубых глазах. В его взгляде мелькнула лёгкая усталость от необходимости этим заниматься. Будто он и вовсе не желал меня здесь видеть.

И затем, не проронив ни звука, он просто развернулся. Его спина, такая же безупречная и сильная, как и грудь, оказалась передо мной. Он сделал несколько бесшумных шагов по сияющему полу и растворился в одной из тёмных арок, ведущих вглубь этого чёрно-белого лабиринта.

Ни слова. Ни имени. Ни намёка на то, что я должна делать.

Тишина зала обрушилась на меня, став в тысячу раз громче любого шума. Я стояла одна, в этом чуждом, прекрасном и бесконечно одиноком месте. Холод мрамора проникал сквозь тонкую подошву моих туфель. И тогда страх, клубившийся внутри, внезапно кристаллизовался в ярость.

Он даже не потрудился сделать вид. Не кивнул. Не сказал «Добро пожаловать в свой новый дом». Ничего. Я была для него пустым местом. Ненужным приложением к договору, который уже подписан.

Мои пальцы сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Грудь вздымалась от тяжёлого, гневного дыхания. Слёзы обидной беспомощности жгли глаза, но я не позволила им упасть. Нет. Если он думает, что сломит меня одним лишь своим ледяным пренебрежением, он ошибается.

— Ладно, Оберон, — прошептала я в тишину, вспоминая единственное, что знала о нём — имя. — Ладно. Если ты хочешь молчаливую куклу, ты её не получишь. Я здесь, чтобы спасти Одро. А с тобой… я как-нибудь справлюсь.

Но, глядя на бесконечные чёрно-белые плиты, я чувствовала себя крошечной, потерянной и до смешного наивной. Справлюсь ли?

А где-то в этом дворце, пропитанном запахом хвои, он, наверное, уже забыл о моём существовании. И от этой мысли стало ещё больнее.

Слуги нашли меня бродящей по тёмным коридорам огромного, холодного замка, когда я окончательно и бесповоротно потерялась. Все они были эльфийками, но ниже по происхождению, и у них вместо ног были изящные копытца. Женщины испугались, увидев бродившую меня в одиночестве, и отвели в предназначенную для невесты спальню.

— Простите нашего господина, ему тяжело живётся в дневное время, но ночью во время бракосочетания вы обязательно встретитесь, — хлопотала передо мной милая высокая женщина, поправляя шелковистую простыню на ложе, похожем больше на цветочный алтарь, чем на кровать.

Ещё бы! Было бы удивительно, если бы жених не явился на собственную свадьбу.

— Он не выглядит довольным нашей свадьбой, — прошептала я, смотря себе в ноги и понимая, что мы с ним оказались в одной лодке: он — пленник долга, я — пленница обстоятельств.

— Вы что! — вторая женщина, чей возраст не был понятен из-за идеальной эльфийской кожи, помогла мне снять платье, в котором я сюда прибыла. Её пальцы были удивительно тёплыми. — Он безумно счастлив, что сегодня вы сможете объединить ваши сердца.

Я не верила ни единому слову. Счастье не пахнет ледяным равнодушием и не оставляет в чёрно-белом зале одну.

— А сейчас вам нужно поспать перед церемонией, вас ждёт длинная ночь, а эльфийские традиции непривычны для смертных, — мягко, но настойчиво уложила меня первая служанка, набрасывая на плечи лёгкий, воздушный халат.

— Традиции? — переспросила я, чувствуя, как в животе сжимается холодный комок.

В наших людских краях после свадьбы идёт укрепление уз путём занятия любовью. Я ужасно боялась, что сегодня буду принуждена к этому и ничего не смогу сделать. Но неужели у них есть что-то хуже?

— Вы не знаете традиции эльфийского народа?

Несмотря на то что эльфов больше, чем нас, смертных, и они отобрали почти все наши земли, я никогда не интересовалась этими существами, и, если честно, рассказы о них мне претили. Они захватили нас, сделали слабыми, только потому что сами обладают бессмертием.

В ответ я лишь покачала головой и по виду служанок, сжавшихся от неловкости, поняла, что они не хотели бы быть теми, кому придётся рассказывать обо всём смертной. Неужели всё настолько страшно?

— После церемонии бракосочетания… наш господин должен заполучить ваш поцелуй и тело. Для этого проходит охота на девицу. Вы должны убежать от него в лес, и чем дальше убежите, тем страстнее и дольше пройдёт ваша ночь вместе, когда он догонит.

— Охота на девицу? — я вздрогнула, почувствовав себя частью скота, которого ночью поведут на убой.

Служанки, прошептав что-то о сладких снах, погасили светильники и вышли. Сквозь высокое окно лился призрачный свет последнего луча солнца, окрашивая всё в тёплые тона. Я укуталась в халат, пахнущий сушёными травами и чужим, эльфийским солнцем, и закрыла глаза, надеясь на забвение.

Но сон принёс не покой, а дом.

Я видела поля Одро, но не умирающие, какими они мне запомнились, а зелёные, залитые золотым светом. Слышала смех отца на пиру, чувствовала, как мать поправляет мне волосы. Запах свежеиспечённого хлеба из дворцовой пекарни. Я протянула руку, чтобы схватить краешек этого счастья, и в тот же миг картина вспыхнула и обуглилась. Золото стало пеплом, зелень — серой пылью, смех — воем ветра в пустоте. От дома не осталось ничего, кроме всепоглощающей, утробной тоски. Я закричала во сне, но звук потерялся, не долетев до губ. Проснулась я от собственного стона, с лицом, мокрым от слёз, и с таким острым желанием быть дома, что у меня физически заболело в груди.

Я лежала, вслушиваясь в тишину замка, когда дверь беззвучно отворилась. Вошли те же служанки, но теперь их лица были торжественны, а в руках они несли нечто струящееся.

— Пришло время, госпожа.

Меня подняли с постели. Халат мягко соскользнул на пол. Воздух коснулся обнажённой кожи, и я инстинктивно попыталась прикрыться, но их ловкие руки остановили меня. Сначала они меня омыли маслами, а затем начали облачать в платье.

Оно было эльфийским — созданным для того, чтобы открывать все потаённые места. Полупрозрачная ткань цвета лунного молока, скользящая, как вода, легла сначала лифом. Он лишь обозначал форму груди, застёгиваясь сзади на тончайшие шнурки, которые проходили так низко, что почти касались начала ягодиц. Ткань не скрывала ничего — лишь подчёркивала тёмные соски, делая их призрачными тенями под серебристой дымкой. Затем наделали юбку — длинную, с высокими разрезами по обоим бокам от талии до самого пола. При каждом движении обнажались бёдра, и я понимала, что сзади разрез сходился ещё выше. Платье было надето на голое тело. Я чувствовала, как ткань ласкает кожу, как малейшая рябь дыхания заметна сквозь неё. Я никогда ещё не была так обнажена перед чужими глазами, даже в самом откровенном ночном платье.

— Вы прекрасны, — прошептала одна из служанок, и в её голосе прозвучало нечто вроде жалости.

Меня почти понесли вперёд, ведь ноги плохо слушались. Мы шли не в чёрно-белый зал, а в новое, невиданное пространство.

В зал Церемоний?

Здесь не было мрамора. Стены были из живого, тёплого дерева, причудливо сросшегося в арки и своды. Весь пол был огромным, неглубоким бассейном, заполненным прозрачной, тёплой водой, усыпанной белыми лепестками незнакомых цветов. Они плавали и покачивались из стороны в сторону, стоило воде пойти рябью от моих ног. В центре, на небольшом возвышении, стоял каменный алтарь, также погружённый в воду и утопающий в лепестках.

Меня подвели к краю воды. Женщины мягко сняли с моих ног лёгкие сандалии и взяли под руки.

— Ступайте, госпожа. Ложитесь на алтарь. Ждите.

Сердце колотилось где-то в горле. Я сделала шаг. Тёплая вода обняла лодыжки, затем поднялась до колен, насквозь промочив полупрозрачную ткань юбки. Она мгновенно прилипла к коже, превратившись из дымки во вторую кожу, обрисовывая каждый изгиб ног, бёдер, ягодиц. Достигнув алтаря, я, повинуясь указанию, легла спиной на гладкий, тёплый камень. Вода покрывала его на палец, и я чувствовала, как моё платье полностью пропитывается, становясь совершенно невесомым и абсолютно откровенным. Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно, но тело дрожало мелкой дрожью. Оно было выставлено напоказ — для него, для всех невидимых духов этого зала.

Заиграла музыка. Нежная, переливчатая, похожая на журчание воды и шелест листьев — звуки арфы и флейты, сплетающиеся в древнюю, брачную мелодию.

Я открыла глаза.

Он вошёл в зал с противоположной стороны.

Стоп... Нет. Это не он. Но кто тогда?

Тот был ночью. Этот… был лунным светом.

Длинные волосы цвета первого инея, собранные в высокий, строгий хвост. Белые, как снег, ресницы и брови на том же самом, до мурашек знакомом, идеально вырезанном лице. Его кожа казалась ещё бледнее, почти светящейся изнутри. Он был одет в простые белые штаны и распахнутую белую рубашку, которая открывала ту же самую, могущественную грудь и рельефный пресс. Он шёл по воде, не обращая внимания на влагу, и его босые ноги не оставляли ряби.

Это был тот же эльф. И абсолютно другой. Тот источал холодную мощь тьмы. Этот излучал тихую, всепоглощающую силу зимней звездной ночи. Но их лица… лица были копиями.

Мой разум метнулся, пытаясь понять: если этот, с белыми волосами, — жених… то кто тогда тот, чёрный, который принёс меня сюда? Брат? Двойник?

Зачем эта игра?

Он подошёл и без колебаний вошёл в воду вокруг алтаря. Затем опустился передо мной на колени так, что его лицо оказалось на одном уровне с моим. Его глаза были не чёрными, а цвета бледного серебра, почти прозрачными, и в них теперь было выражение игривости, несмотря на весь отстранённый вид.

Он взял мою руку — мои пальцы похолодели — и положил её себе на ладонь. Его прикосновение было тёплым, совсем не снежным.

— Сегодня, под светом двух лун, — его голос был низким, мелодичным, проникающим прямо в кости, — я, Оберон из рода Эльсоро, клянусь духам леса, звёздам и древней крови, что беру тебя, Мисару из Одро, в жёны. Твоя жизнь отныне связана с моей. Твоя судьба — часть моей судьбы. Я буду твоей защитой и твоей тенью, пока смерть не разлучит нас. Клянусь.

Он говорил это, глядя прямо в мои глаза, а затем улыбнулся.

— Повтори за мной, невеста, — тихо сказал он.

Губы мои затрепетали. Я должна была это сказать. Ради Одро. Ради зелёных полей, которые он обещал вернуть. Я выдохнула и, борясь с дрожью в голосе, прошептала:

— Я… Мисара из Одро… клянусь… брать тебя, Оберона… в мужья. Моя жизнь… связана с твоей. Ты будешь… моей защитой… пока смерть не разлучит нас. Клянусь.

Он медленно кивнул. Казалось, ритуал окончен. Но он не отпустил мою руку. Вместо этого его серебряный взгляд скользнул вниз, по моему мокрому платью, которое, как проклятие, обрисовывало каждую выпуклость и впадину. Он задержался на моей пышной груди, на чётких контурах под мокрой тканью, на моих бёдрах, которые платье открывало почти полностью. Я видела, как его глаза слегка сузились от любопытства. Он облизнул губы, что напомнило медленный, осознанный жест хищника, почуявшего добычу.

Затем он поднял глаза на меня, и в них опять вспыхнула улыбка, такая живая, полная дикого, нетерпеливого интереса.

— Прекрасно, — прошептал он, и его голос приобрёл новые, бархатные нотки. — Клятвы даны. Союз скреплён. А теперь, моя дорогая, нежная, дрожащая невеста… пришло время бежать.

Я замерла, не понимая.

— Б… бежать?

— Охота на девицу, — он произнёс это как ласковое напоминание. — Ты должна убежать. В лес тебя, хрупкую смертную, не отпустят — монстры ночи могут порвать тебя на кусочки, и тогда наша брачная ночь не состоится. Так что… беги по замку. По его тёмным коридорам. Прячься, если сможешь. Дай мне почувствовать азарт погони. Дай мне насладиться моментом, когда я найду тебя.

Его взгляд снова, медленно и сладострастно, прошёлся по моему телу, обтянутому мокрой тканью.

— Беги, — повторил он, и его голос стал приказом, полным обещания и угрозы. — Беги сейчас. И помни: чем дальше ты убежишь, тем дольше и… интенсивнее… будет наша ночь.

Он отступил на шаг, давая пространство, но его жаркое внимание приковывало меня к месту сильнее цепей.

Сердце колотилось, как птица в клетке. Лежать здесь было невозможно. Оставаться на виду этого эльфа, чьи намерения были теперь так откровенны и пугающи, — невыносимо. Идея «быстрой» ночи, где он, возможно, быстро потеряет ко мне интерес, манила слабой, дурацкой надеждой.

Он смотрел, улыбка играла на его губах. Эльф ждал.

Собрав всю волю в кулак, я резко соскользнула с алтаря в воду. Лепестки взметнулись вокруг. Я выбежала на твёрдый пол, чувствуя, как мокрая ткань липнет к каждой частичке кожи, как холодный воздух касается обнажённых через разрезы бёдер, и, не оглядываясь, побежала.

Его низкий, довольный смех проводил меня до двери.

Я вылетела в коридор и прижалась к холодной стене, едва переводя дыхание. За дверью зала царила тишина. Он не бросился сразу в погоню. Он давал мне фору.

Я стояла, дрожа, слушая стук собственного сердца. Беги дальше, — кричал инстинкт. Чем дальше, тем страшнее ночь, — шептал разум. А если остаться близко… если показать, что я не интересна для охоты… может, он… оставит меня в покое?

Это была глупая, наивная надежда утопающего. Но другой у меня не было.

Я сделала шаг вглубь тёмного коридора, а затем ещё один, уже медленнее. Не убегая, а просто уходя. Надеясь обмануть судьбу, традицию и этого странного, двойного эльфа, у которого, кажется, было две сущности — и какая из них придёт за мной в конце, я боялась даже предполагать.

Моё сердце билось быстрее скорости взмахов крыльев колибри. Быстрее, чем стук клюва дятла по дереву. Быстрее, чем что угодно. Вот насколько сильно я была напугана.

Двери в коридор распахнулись, являя передо мной моего супруга с той же самой, смущающей улыбкой на губах, а я замерла, будто прилипла к полу.

— Неужели не могла и секунды без меня прожить? — нежно спросил он, протягивая мне свою ладонь. В его серебряных глазах играли лунные блики.

Муж видел, что моё тело дрожит, и видел, сколь я нерешительна. Его босые ноги бесшумно скользили по полу, приближаясь ко мне. Затем он подхватил меня на руки — легко, будто я была пухом. Он нёс меня, и я не знала, куда именно, но уже понимала зачем.

— Давайте не будем этого делать, — попросила я тихо, надеясь, что он сжалится.

Он посмотрел мне в глаза так, будто я сообщила ему небывалую глупость, как если бы трава вдруг была голубой, небо зелёным, а солнце чёрным.

— Если брак не закрепить, то он не станет действительным в мире эльфов, — его голос был мягок, но в нём не было места для обсуждения.

А ведь я даже не хотела вступать в этот брак.

Эльф занёс меня в большую комнату и опустил на пол, похожий на мох. Он был мягким, пружинистым и насыщенно-зелёным, пахнущим лесом после дождя. Вокруг всё опоясывали цветочные лианы, испускавшие мягкое свечение, а большая кровать напоминала мягкое пушистое облако, будто кто-то взял и опустил его на землю.

— Ложись, — сказал мужчина, и я не знала, приказ ли это, но дрожа, выполнила его.

Моё платье было ужасно мокрым, мне хотелось отлепить его от своего тела. Но даже несмотря на то, что оно не скрывало ни одного моего интимного места, мне всё равно не хотелось раздеваться полностью. Словно эта тряпка могла меня как-то защитить.

Мужчина взобрался на кровать и навис сверху надо мной, блокируя свет от лиан. Я закричала, когда увидела в его руках большие и острые ножницы, думая, что сейчас он вспорет мне горло, но вместо этого он взялся за подол моего наряда и начал его разрезать, продвигаясь к самому верху. Холодное лезвие скользило по ткани с тихим шипением, иногда касаясь моей кожи, заставляя меня вздрагивать. Мне стало совсем холодно, даже под его обжигающим телом. Ткань распалась на две части, и он отбросил её прочь. Я лежала обнажённая, прикрываясь только собственными руками, но он мягко, но настойчиво убрал их, прижав ладони к белому одеялу по бокам от моей головы.

— Тихо, — прошептал он, и его дыхание пахло мёдом и полынью. — Я не причиню тебе зла, Мисара. Только позволь…

Его губы коснулись моего лба. Это было лёгкое, едва ощутимое прикосновение. Затем переносицы, щёк. Он целовал меня, как будто составлял карту неизвестной земли, медленно, с трепетным любопытством. Его поцелуи были бесконечно нежными, они сбивали с толку, растворяя острые грани страха в тумане недоумения. Когда его губы нашли мои, я застыла. Он чуть приоткрыл мои губы кончиком языка, лаская, исследуя, и что-то глубоко внутри дрогнуло, отвечая слабым, предательским трепетом на новые ощущения.

— Это… это мой первый раз, — выдохнула я, отрываясь от его губ, и мои слова прозвучали как признание в слабости.

Он замер, а затем в его глазах вспыхнуло что-то тёплое, почти человеческое.

— Я знаю, — сказал он. — Потому и буду бережен. Доверься мне хоть немного.

Его тёплые ладони скользнули по моим бокам, обводя талию, поглаживая рёбра. Его пальцы были удивительно чуткими. Он касался, словно прислушиваясь к отклику моей кожи. Каждый прикосновение было игрой — то лёгким, едва ощутимым, то более уверенным, заставляющим мышцы непроизвольно напрягаться и тут же расслабляться. Его губы снова отправились в путешествие — вдоль линии челюсти, в ложбинку у основания горла, где пульсировала кровь. Он целовал мои ключицы, а его руки мягко обняли мою грудь, большие пальцы принялись описывать медленные круги вокруг сосков, которые от страха и холода и без того затвердели. Но от его прикосновений они напряглись ещё больше, посылая острые, незнакомые искры прямо в низ живота.

Я зажмурилась, пытаясь отстраниться в своём сознании, но тело начинало жить своей собственной, предательской жизнью. Страх смешивался с нарастающим любопытством, холод — с разливающимся от его прикосновений теплом. Он опускался ниже, его поцелуи оставляли влажные следы на коже живота, и я невольно вздрагивала, чувствуя, как мышцы пресса непроизвольно сжимаются. Он не спешил, будто у него впереди целая вечность. И, пожалуй, так оно и было.

Когда его пальцы коснулись самого сокровенного, я вскрикнула от неожиданности. Было мокро, странно и даже почему-то стыдно.

— Видишь? — прошептал он, поднимая на меня свой серебряный взгляд. — Твоё тело уже готово принять меня. Оно умнее твоего страха.

Он продолжал ласкать меня пальцами — сначала осторожно, затем всё более уверенно, находя ритм, от которого у меня перехватывало дыхание. Внутри всё сжималось и распускалось, какая-то новая, мощная волна накатывала из глубины, смывая последние островки мысли. Я закусила губу, пытаясь подавить стон, но он вырвался тихим, сдавленным звуком.

Только тогда он снова переместился надо мной, поддерживая свой вес на локтях.

— Сейчас будет больно, — предупредил он, и в его голосе не было злорадства, только констатация факта. — Всего на мгновение. Дыши. Дыши вместе со мной.

Я захватила воздух в лёгкие и кивнула, не в силах вымолвить слово, но мне было до безумия страшно, что сейчас произойдёт что-то пугающее.

Он вошёл медленно, давая тканям растянуться, но острое, режущее чувство вторжения всё равно пронзило меня. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его плечи. Боль была яркой, но, как он и обещал, недолгой. И наверное, если бы я так сильно не сжалась, такого бы вообще не произошло. Он замер, давая мне привыкнуть, его губы снова прильнули к моим, поглощая прерывистое дыхание.

— Всё, — прошептал он в мой рот. — Худшее позади. Теперь… позволь себе почувствовать.

И он начал двигаться. Сначала едва заметно, почти не выходя. Боль отступала, уступая место странному ощущению наполненности, тепла. А потом… потом началось что-то ещё. Каждое его движение теперь задевало что-то внутри, посылая по нервным путям не боль, а разряды нарастающего, пугающего удовольствия. Я не хотела этого чувствовать, но тело уже вышло из-под контроля. Мои бёдра сами начали отвечать ему, находя неуклюжий, инстинктивный ритм. Тихое постанывание вырвалось из моей груди.

Он уловил это и ответил низким, одобрительным стоном. Его движения стали глубже, увереннее, но по-прежнему контролируемыми. Он не набрасывался, а вёл этот странный, интимный танец, внимательно наблюдая за моим лицом. Волна внутри снова начала нарастать, но теперь она была не пугающей, а всепоглощающей. Мышцы живота напряглись, а мой взгляд желал смотреть лишь на эльфа, чьё лицо было полно удовольствия. Я закричала, когда волна наконец накрыла с головой, содрогаясь в конвульсиях незнакомого, ослепительного наслаждения. Он продержался ещё несколько мгновений, следуя за моими движениями внутри и тем, как крепко я сжимаю его толстый, слишком длинный орган, а затем с глубоким, сдавленным рыком нашёл своё завершение, обдав внутренности горячей жидкостью.

Он рухнул на меня всем весом, а затем быстро перекатился на бок, всё ещё держа меня в объятиях. Мы лежали, тяжело дыша, и моё тело гудело от пережитого. Страх ушёл, растворившись в физическом истощении и странном, отстранённом покое. Его пальцы лениво водили по моему плечу, а губы целовали лоб, стараясь прогнать все мои негативные мысли, если такие есть.

Оказалось, что быть с мужчиной не так уж и страшно и я зря так сильно беспокоилась.

Я, наверное, задремала, убаюканная теплом его тела и непривычной усталостью. Когда я открыла глаза, в комнате сквозь лианы пробивался первый, тёплый свет зари. Он падал прямыми лучами на его лицо, на волосы, рассыпавшиеся по подушке.

И я замерла, наблюдая за метаморфозой.

Сначала волосы. Кончики, освещённые солнцем, словно пропитались чернильной тенью. Тень поползла вверх, по прядям, стремительно окрашивая лунное серебро в цвет воронова крыла. Ресницы, такие же белые и невесомые, почернели, как будто их коснулась сажа. Брови повторили ту же участь. И глаза… когда он медленно открыл их, в них не было и следа серебра. Только глубокая, бездонная чернота, знакомая и пугающая.

Характер его прикосновений изменился мгновенно. Нежные, ласкающие пальцы вцепились в моё плечо с такой силой, что я ахнула от боли и начала дёргаться, желая убежать, чувствуя всем телом, что что-то здесь не так. Его лицо, столь же прекрасное, было искажено другой эмоцией — не ночной нежностью, а дневной суровостью, почти отвращением. Он резко развернул меня к себе спиной, лишив возможности встретиться взглядом. Его руки грубо легли на мои бёдра, приподнимая и фиксируя в нужном ему положении.

— Не смотри, — прозвучал его голос, низкий и лишённый всех мелодичных интонаций. Это был голос того, другого. Того, что принёс меня сюда. И того, кому я явно была противна.

Он вошёл резко, без подготовки, и я вскрикнула от внезапной боли. Никаких поцелуев, никаких ласк. Только прямое, функциональное, глубокое, безжалостное движение. Его дыхание было тяжёлым у меня за спиной. А внутри меня он ощущался слишком огромным, будто моё тело не могло и вовсе справиться с его размерами. Одна его рука осталась на моём бедре, впиваясь пальцами в плоть, а другая поднялась и вцепилась в мои чёрные волосы у затылка. Он дёрнул, откинув мою голову назад, обнажив горло. Боль от захвата волос смешалась с глубокими, грубыми толчками.

Он брал своё. То, что, видимо, считал долгом. Без какой-либо страсти, но с такой решимостью, будто от этого зависела его жизнь. Каждое движение отдавалось эхом боли и унижения в моём измученном теле. Слёзы текли по моим щекам, впитываясь в подушку. Я не сопротивлялась. У меня не было на это сил, да и не было смысла. Я просто лежала, превратившись в предмет, позволяя ему исчерпать свой долг, надеясь, что это скоро закончится.

Оно закончилось так же резко, как и началось. С последним, глубоким толчком и сдавленным хрипом. Он отпустил мои волосы, и моя голова бессильно упала на подушку. Он вышел из меня и без слов поднялся с кровати. Я слышала, как он ходит по комнате, как наливает воду.

Я не оборачивалась. Я лежала неподвижно, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает смесь его семени и моей крови. Боль, усталость и леденящий ужас от этой двойственности наконец сломили меня. Сознание поплыло, погружаясь в тёмные, безвидные воды, куда не могли добраться ни солнечный свет, ни чёрные глаза моего супруга. Я заснула, или отключилась, не в силах больше ничего чувствовать.

Я лежала в постели, даже когда вновь наступила ночь. Слуги приходили ко мне, приносили еду, но не касались, потому что я каждый раз отталкивала их руки. Моё тело чувствовало себя испорченным, мерзким и болезненным. И мне никак не удавалось понять, почему нам сначала было так хорошо, а затем он полностью изменил личность и стал монстром.

Дверь позачи меня скрипнула, когда последний луч солнца перестал светить в окно и его место заняла луна. Я решила, что это вновь кто-то из эльфов-слуг, возможно, пришли забрать поднос с ужином, к которому я не прикоснулась. Но вместо этого кто-то коснулся моего бедра, и я вздрогнула, приподнялась и отползла назад при виде своего супруга.

Сейчас его волосы белее снега, глаза светлее луны, а на ресницах, казалось, играли снежинки. Это тот мужчина, который был со мной нежен, тот, чья улыбка ласкова и приветлива. Но от этого ко мне не пришло успокоения. Я сжалась сильнее, зная, что там внутри него прячется монстр.

— Почему ты не поела, моё сокровище? — он наклонил голову ко мне, а затем забрался на кровать, пытаясь коснуться меня вновь.

— Отойди! — закричала я и ударила его по лицу.

Пощёчина была очень громкой, и он непонимающе посмотрел на меня, будто и вовсе не подозревая, за что получил по лицу.

— Я сделал что-то не так? — теперь он был обеспокоен и немного отодвинулся, чтобы не пугать и без того дрожащую девицу.

— Ты насиловал меня, сделал мне больно, — я раскрыла свернутую подо мной простынь, показывая пятна засохшей крови, и он весь сжался, всматриваясь сначала в алое пятно на белой ткани, а затем в моё лицо.

Что он видел в моих глазах? Страх, пожирающий всё моё нутро? Ненависть, желающую вонзить клинок в его мягкое сердце? Или всё и сразу?

— Он напал на тебя? — теперь его мягкие черты лица исказила непривычная ярость, но направленная не на меня.

— ОН? ЭТО ТЫ НАПАЛ НА МЕНЯ! — закричала я, слезая с постели и отходя спиной к окну, не позволяя себе отвести взгляд от того, кто сильнее и быстрее меня.

Эльф покачал головой, не признавая моих слов. Но он и не пытался встать и подойти, будто понимая, что не стоит этого сейчас делать.

— Нет, — произнёс он тихо, с каким-то ужасающим прозрением. — Это сделала она. Тёмная часть. О, звезды… они не сказали тебе. Родители… они не предупредили?

— Предупредили о чём? — мой голос сорвался на шёпот.

Он закрыл глаза, и на его лице отразилась такая глубокая мука, что мой собственный гнев на мгновение пошатнулся.

— На мне лежит проклятие, Мисара, — начал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Давным-давно. Оно разделило мою душу. Ночью… та, что сейчас с тобой. Свет, память, чувства. Всё, что можно назвать мной. Но с рассветом… она уходит. И просыпается Тень. Другая. Полная тьмы, гнева, презрения ко всему живому. И мы… мы не помним друг друга. 

В комнате повисла тишина. Моё дыхание застряло в груди. Проклятие. Разделённая душа. Всё обретало чудовищный, невыносимый смысл.

— Я думал, они тебе рассказали, — продолжил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Только человеческая невеста, вступившая в добровольный брак, может снять это проклятие. Но для этого… брак должен быть истинным. Ты должна… ты должна полюбить нас обоих. И свет, и тьму. Только тогда души смогут снова соединиться.

Мир вокруг поплыл. Меня тошнило. Полюбить. Эту… тьму? Ту, что брала меня с грубой силой, что смотрела с холодным отвращением?

— Они… они ничего не сказали, — выдохнула я. — Если бы я знала… я бы сбежала. Я бы убежала так далеко в лес, что никто и никогда не нашёл бы меня.

Он кивнул, словно ожидал этого.

— Я понимаю. И я виню их, а не тебя. — Он осторожно, как к раненому зверьку, придвинулся к краю кровати. — Но теперь ты здесь. И я… я никогда не причиню тебе вреда. Эта часть моей души неспособна на зло. Ты можешь мне верить или нет, но это правда.

Он медленно поднялся и, не делая резких движений, протянул мне руку, предлагая опору. Я смотрела на его ладонь, на честные, полные боли серебряные глаза, и ноги сами понесли меня вперёд. Не к надежде, а к единственному островку в этом кошмаре, который, казалось, не лгал. Мне хотелось верить ему, хотелось верить хоть кому-то в этом огромном, холодном доме, где у меня никого нет. 

Я положила свою ладонь в его тёплую. Он мягко сжал её и медленно, не торопясь, подвёл меня обратно к постели. Я задрожала, когда он усадил меня на край, инстинктивно отпрянув, боясь, что он захочет близости. Но вместо этого он взял с прикроватного столика тарелку с остывшим супом — лёгким, с травами и кореньями. Он держал её между ладоней, и под его пальцами керамика засветилась мягким золотистым светом. Запах тут же стал насыщенным и аппетитным — пар поднялся столбом.

— Ты должна есть, — тихо сказал он. — Тебе нужны силы.

И он начал кормить меня. Медленно, осторожно. Подносил ложку к моим губам, ждал, пока я сделаю глоток, вытирал капли салфеткой. Это было так нежно, так заботливо, что слёзы снова навернулись мне на глаза, но на этот раз от полной растерянности. Как в одном теле могло уживаться это… и то?

Когда тарелка опустела, он отставил её. Затем, не спрашивая, осторожно обнял меня за плечи и поднял на руки. Моё тело, всё ещё голое под простынёй, которое я почти не чувствовала, будто оно мне больше не принадлежало, безвольно повисло в его объятиях. Он понёс меня в соседнее помещение, дверь в которое я раньше не замечала.

Там была большая купель из тёмного, гладкого дерева, почти бассейн, наполненный до краёв горячей, дымящейся водой. Воздух был густым от пара и пах лавандой, морской солью и чем-то цветочным. На поверхности плавали целые соцветия, похожие на белые лилии и алые маки.

Он опустил меня на мягкую скамью, развернул простыню и, ни на секунду не позволяя своему взгляду стать оценивающим или похотливым, поднял и бережно помог зайти в воду. Горячая влага обожгла кожу приятным, снимающим боль жаром. Я глухо вздохнула, позволив воде принять моё измученное тело.

Он вошёл следом, уже без одежды. Взяв мягкую губку и кусок душистого мыла, пахнущего хвоей и мёдом, он начал омывать меня. Он мыл мои плечи, спину, руки, смывая следы прошлой ночи и дня. Его ловкие, длинные пальцы распутывали колтуны в моих чёрных волосах с бесконечным терпением, не дёрнув ни разу. Он нанёс на них ароматную пену, массируя кожу головы так, что я невольно расслабилась, и мои веки начали смыкаться от усталости и этого странного, обманчивого покоя.

Он промыл каждый сгиб, каждый палец на ноге, останавливаясь, если я вздрагивала, и продолжая, лишь когда я замирала. Это была не ласка любовника, а забота мужа, искупающего свою вину, которой он даже не помнил.

Затем он вытащил меня из воды, завернул в огромное, тёплое полотенце из самой мягкой ткани, какую я только чувствовала, и принялся бережно промокать мою кожу. Потом он ушел и вернулся уже с одеждой в руках.

Это было платье. Не прозрачное, как прошлое. Из плотного, но невесомого шёлка цвета утреннего неба. Однако фасон… фасон был всё так же откровенен. С открытыми плечами, с глубоким вырезом на спине, с юбкой, разделённой высокими разрезами по бокам. Будто эльфы другого и не носили. Им нравилась свобода в движении и они доверяли подобным одеянием.

— Я не могу… — начала я.

— Прошу, — сказал он просто. — Так будет безопаснее. Для прогулки.

Он помог мне надеть его, и нежная ткань ласково обняла тело. Затем он достал маленькую шкатулку. Внутри, на бархате, лежали два изящных серебряных наконечника, острых и изогнутых, точно миниатюрные лезвия.

— Это… — я отшатнулась.

— Это не причинит боли, — он успокоил меня. Легонько коснулся одного наконечника, и тот засветился. — Это иллюзия. Временная. Но она поможет.

И прежде чем я успела возразить, он осторожно прикоснулся наконечником к верхнему краю моего уха. Я почувствовала лишь лёгкий холодок и щекочущее ощущение магии. Он сделал то же самое со вторым ухом. Я потрогала их. Мои уши теперь были заострены, как у эльфа. Я посмотрела на своё отражение в полированной поверхности медного таза — чужая, изящная лесная дева смотрела на меня большими голубыми глазами.

— Зачем? — прошептала я.

— Чтобы меньше привлекать внимание тёмной души, — ответил он, и его голос стал печальным. — Тёмная часть… он ненавидит людей. Возможно, вид, напоминающий эльфа, вызовет в нём чуть меньше… агрессии.

Мы вышли в сад. Точнее, это было нечто, что не поддавалось описанию. Цветы. Все цветы, которые только могли существовать в мире. Они цвели не по сезонам, а все сразу, образуя безумный, благоухающий калейдоскоп. Воздух был сладким от их аромата. Деревья с серебристой корой тянули к двум лунам кружевные кроны, усыпанные светящимися плодами. Ручьи журчали по отполированным каменным ложам, и в их воде плавали живые искорки — маленькие, светящиеся всеми цветами радуги, рыбки. Это место дышало жизнью, силой и магией. Оно было полной, болезненной противоположностью умирающим, серым полям Одро. Моему дому, которому так требовалось спасение. Мне хотелось, что мои родные края стали такими же, но теперь я уже не была уверена, что это будет честным по отношению ко мне.

Я шла рядом с мужем по узкой тропинке, и его рука, лежащая под моим локтем, была единственной твёрдой точкой в этом мире из запахов и красок. Страх никуда не ушёл. Он затаился глубоко внутри. Потому что теперь я понимала. Здесь, наверное, были и другие невесты. Привезённые, как и я, в надежде снять проклятие. И где они теперь? Мертвы? Сошли с ума? Ведь как можно полюбить ту тьму? И кто, какой могущественный враг, мог наложить на него такое чудовищное заклятие? Он не говорил об этом. И я, глотая сладкий воздух, боялась спросить. Боялась узнать, в какую именно бездну меня бросили, чтобы спасти свой дом.