Мой папа орк-3!

– Нет, ну а ты не знал, что так будет?

Боргри перевернул шампуры с мясом и заулыбался: Эленвиль вышла из дома на крыльцо, посмотрела на нас и снова ушла в дом. Вид у нее был напряженный и недовольный – как и всегда, впрочем. 

Раньше она его скрывала, теперь нет. Может, потому что сил скрывать больше не осталось. 

– Вы с ней разных пород существа, – с философским видом продолжал Боргри. – Ты орк. Ты на земле живешь и в землю смотришь. Дом, работа, летом на курорт, машину поменять, дочке приданое собрать. А она эльфийка. Вообще чудо, что вы столько лет вместе.

Я понимающе вздохнул. Мы с Эленвиль прожили в законном браке двадцать лет, и сперва она пыталась как-то привыкнуть ко мне, а потом просто махнула на все рукой. Все живут семьей, ну и ты живи. Вон, нам детей надо поднимать, а вдвоем это получается намного проще, чем в одну каску.

Но даже этот прагматизм со временем выцвел, оставив после себя просто привычку делить пространство, счета, праздники и заботы. Иногда мне казалось, что наша семейная жизнь давно превратилась в  сложный механизм, где каждый винтик знает свое место.

Дом, который я купил пять лет назад, был прекрасен. Двухэтажный, из теплого песочного кирпича, с высокой черепичной крышей и широкой верандой, увитой  осенним виноградом. Большие окна в резных рамах, дубовая дверь с медной ручкой в виде спящей совы, просторные комнаты, светлые стены, паркет – дом был идеален. Я выбирал обои вместе с Тариэль, сам собирал библиотечные стеллажи для Эленвиль, но она принимала все это с тихой вежливой благодарностью, как принимают неизбежную данность. 

Дом получился уютным, стильным, полным света и воздуха — идеальной декорацией для благополучной семьи. И абсолютно свободным от того самого тепла, ради которого, как мне казалось, я все это и затевал.

– К тому же, кем она работала? – продолжал Боргри. – То-то! Туда особый тип натуры идет, им на месте не усидеть. Ее тоже куда-то тянет, а все, некуда деваться.

Я снова вздохнул. Да, Эленвиль была авантюристкой и разведчицей, но после моего поступка вся ее жизнь изменилась. Она работала по специальности: сперва журналисткой в “Королевских ведомостях”, потом там же редактором, а потом главным редактором, но я понимал, что все это было не то. 

Эленвиль привыкла к риску. К сложной тяжелой работе на благо родины – а стала птицей в клетке. И дверца была захлопнута навсегда, и  ключ был сломан в ту самую ночь, когда я вонзил ту злополучную иглу.

Иногда я ловил взгляд Эленвиль, устремленный куда-то далеко за горизонт, на закат или просто в окно, за которым кружились листья. Он был полон удивленного недоумения: “Как я здесь оказалась?” И каждый раз этот взгляд прожигал меня насквозь.

Со стороны у нас была обычная крепкая семья. Мы растили Тариэль, через два года после свадьбы у нас родился Кержен и весь пошел в мать – был стройным и сероглазым, с едва заметной орочьей прозеленью. Тариэль поступила в университет и готовилась стать врачом, Кержен хотел пойти в военную академию, но в итоге согласился на политехнический и стал лучшим по точным наукам на своем первом курсе. Словом, живи, да не тужи. 

Дети стали мостиком между нами. Я видел, как Эленвиль расцветает, слушая рассказы Тариэль об университете, как ее глаза теплеют, когда Кержен показывает свои чертежи. Они были настоящим миром моей жены, смыслом и оправданием всех этих лет в браке. А я был частью ландшафта этого мира. Необходимой, полезной, но все же частью фона.

И Эленвиль так и не сумела меня полюбить и простить окончательно. И мелкие трещинки между нами постепенно превращались в пропасти. Мы научились обходить их, как обходят провалы на знакомой тропе, но от этого они не исчезали, а только становились глубже.

– В семье всегда есть противоречия, – признался я, глядя на дымок, поднимающийся от мангала к серому небу. – Но тут… Мы просто чужие люди. И ведь я стараюсь, ты же знаешь. Я все для семьи делаю.

– Знаю, – кивнул Боргри. Его каменное лицо смягчилось редким выражением понимания. – Вижу. Дом, дело, дети выросли хорошими. Это много, Очир. 

Мы давно сменили работу школьными завхозами на собственное дело: создали контору “Мастера на все руки”. Сначала сами ездили по вызовам, потом набрали умелых парней – словом, если у кого в городе были проблемы с домом, они знали, какой номер набрать. В позапрошлом году мы открыли большой строительный магазин, и дело шло всем на зависть. На работе я чувствовал себя на своем месте. Там не было этой давящей тишины и взглядов, полных невысказанного.

Этот дом в хорошем районе возле парка святой Марфы я купил пять лет назад. Надеялся, что это поможет что-то исправить, но вот нифига оно не помогло. Порой, проходя по коридору мимо двери  кабинета Эленвиль, я слышал легкий стук старой пишущей машинки – она печатала что-то для себя, не для газеты. Что это было, стихи, воспоминания или донесения в никуда? Я никогда не спрашивал. Эта дверь была границей, которую я не имел права пересекать.

– Но тут как: можно прыгать с бубнами, но если ты сам человеку не в масть, то и прыжки у тебя не такие, и бубны не те, – сказал Боргри и аккуратно перенес шампуры на большое блюдо.

– Ладно бы она хоть слово поперек мне сказала! – пожаловался я. – Нет! Молчит, уходит, на меня не смотрит. Мы даже не ссоримся!

В большом ящике со льдом остывали бутылки хорошего гномьего пенного: я решил, что в час дня в законный выходной уже можно взять одну. Только крышка отлетела, как из дома показалась Эленвиль и посмотрела так, что я сразу же спрятал бутылку за спину. Когда эльфийка вернулась в дом, то Боргри покачал головой и заметил:

– Ловко же она тебя отдрессировала!

– Так-то она права, – сказал я. – Сегодня будущий зять приезжает, а будущий тесть на бровях.