Мой Питер, или Дотянуться до любви

Середина позапрошлого века

Купец первой гильдии Прохор Пафнутич Крестовинов стоял над гробом юной супруги в центре кафедрального собора, не веря ещё до конца, что происходящее не дурной сон, не пьяный бред, а самая настоящая реальность. Хор старательно выводил песнопения, отрабатывая пожертвование благодетеля, старенький священник со слезами сокрушался о покинувшей бренное тело прихожанке.

Молитвы о месте светлом, месте покойном, где теперь будет обитать его Алевтина не доходили до сердца горбившегося Прохора. Он рвался помешать тем, кто закрывал гроб, пытался остановить мужчин, взявших его на плечи, едва сдерживал желание закричать: «Аля, душа моя, вернись! Не оставляй сиротой!»

— Батюшка, идём! — нежный голосок семилетней дочери заставил вдовца очнуться, хотя и не совсем.

Похороны и поминки прошли как в тумане, сочувствующие горю Крестовинова люди казались ему явившимися из преисподней призраками. Скорее бы всё кончилось! Остаться одному, дать наконец волю рыданиям, которые душат и не позволяют ни говорить, ни молиться.

Большая столовая купеческого дома начала пустеть. Нанятые в помощь своей Маланье кухарки освобождали от грязной посуды составленные в линию столы. Прохор опрокинул очередную рюмку, не чувствуя ни вкуса, ни запаха напитка, и поднял взгляд на подошедшего прощаться старшего сына. Встал, повернулся.

— Крепись, батя, — пробасил Лаврентий, обнимая нетвёрдо качнувшегося родителя, — все под Богом ходим. Хоть и не дружили мы с мачехой, а всё ж знаю, хорошей она тебе женой была. Жаль, что так...

— Не уберёг, — покаянно опустил голову вдовец.

— Крепись, — повторил сын. — О лавках не думай. Присмотрю.

— Знаю, — кивнул Прохор. — Спасибо, сын.

О чём-то кроме непоправимой потери Крестовинов думать не мог. Какая торговля! Привычная суета казалась сейчас кощунством. И пусть где-то в глубине он признавал слова участников поминальной трапезы справедливыми, не мог принять их сердцем. Да, ему должно заботиться о дочке, растить, учить, обеспечить приданым, выдать замуж… Но разве этого достаточно? Мать — такую нежную и заботливую как Алевтина — никто девочке не заменит. Ни он сам, ни новая супруга.

В прошлый раз овдовев, Прохор Пафнутьевич сразу стал присматриваться к молодкам. Серафима долго болела, угасала почти восемь месяцев. Сама же и намекнула, что благословляет супруга на новый брак. Лаврентию аккурат шестнадцать годков стукнуло, ему няньки не требовались, сам вскоре женился. У него сыновья-близнецы чуть младше Лизоньки, не за тётку, а скорее за старшую сестрицу её признают.

— Папенька! — чистый голосок, так похожий на материнский, заставил Крестовинова вздрогнуть и слишком резко обернуться.

— Аля! — он покачнулся и положил крупную ладонь на детскую головку. — А, это ты… Лизок. Чего спать не легла? Я велел.

— Папенька, пойдёмте в комнату. Я вас провожу.

— Пойдём, милая. Ты не думай, хмель меня не взял. Просто худо… Худо мне без Алевтины.

Глупец! Нашёл кому жаловаться — семилетней сиротке.

Они поднялись по крепкой лестнице с широкими дубовыми ступеньками на второй этаж. Всё! Больше не вспорхнёт Алечка по ним, словно ветерок весенний, не позовёт певуче и ласково: «Прохор! Муж мой любезный! Ужин простынет, а ты всё в трудах, всё в заботах!»

Остановился, тяжело опёршись на перила. Повесил голову, застонал протяжно и безысходно.

— Батюшка, — дочь тянула его за безвольно повисшую руку, — Маланья говорит: нельзя плакать, а то маменьке худо на том свете будет. Тоска её заест.

— Да-да… идём, Лизонька. Я больше не буду плакать. И ты, цветочек мой лазоревый, не плачь. Маланью слушай, она знает.

Переступив порог супружеской спальни, снова почувствовал дрожь в коленях. Нет! Не в силах он сейчас ложиться здесь.

— Что вы, папенька? — печально вздохнула Лиза. — Нечто помочь вам? Давайте, сюртук…

— Нет! — Прохор схватился за борта и затряс головой. Сказал строго: — Отправляйся спать! Мне поработать надо. В кабинет пойду.

Там и кожаный диван имелся, где порой приходилось дремать на вышитой Алевтиной подушке-думке.

— Провожу! — твёрдо сказал ребёнок, обнимая купца за талию тонкой ручкой. — И не противьтесь, батюшка! Я вас не оставлю.

Так в обнимку и поплелись в дальний конец коридора, где окна кабинета выходили на проезжую улицу, и можно было следить за ближайшей лавкой.

Вдохнув привычный аромат книжной пыли, чернил и сургуча, Прохор Пафнутич почувствовал себя бодрее. Тяжело опустился в кресло, навалился грудью на столешницу и замотал головой:

— Работать надо! Иди, Лизок! Ложись. Не мешай мне.

Не то чтобы ему одному хотелось остаться, неловко было перед маленькой дочерью, которая держалась не в пример лучше здорового взрослого мужика. Она медлила, переминалась, не решаясь просить. Потом набрала воздуха и выпалила:

— Батюшка! Не прогневайтесь!

— Чего ещё?

— Умоляю, дайте мне картинку из журнала! Там, где матушку пропечатали. Другого-то изображения у нас нет. Я рамочку сделаю и поставлю у себя.

Прохор качнул головой:

— Хорошо, дочка. Дам. Не сейчас. Потом обязательно. А сейчас иди-ка спать, дружочек. А то глазки слипаются совсем.

— Благодарствуйте, папенька! — Лиза порывисто обняла отцовскую шею и выпорхнула из кабинета.

Он же раскрыл журнал и бережно разгладил страницу с портретом. Новомодное увлечение позволяло зафиксировать изображение человека за несколько минут. Достаточно посидеть неподвижно перед странным ящиком на ножках. Это не то что часами позировать художнику. Прохор огорчённо покачал головой: сколько бы он сейчас дал за портрет жены — настоящий, в богатой раме, который можно повесить в гостиной и любоваться. А вот осталась только блёклая картинка в статье о Костромских благотворителях.

Знать бы раньше! Тогда бы уговорил Алевтину позировать, а ей — скромнице — не хотелось лишнего внимания.

Да что там! Если б знал, что так рано потеряет любимую супругу, разве повёз бы её в столицу хвастать новым домом! Там, в Санкт-Петербурге, заразилась Аля, посещая больницу. По этой причине и сгорела.

— Эх, не послушалась ты врачей, милая, — Прохор наклонился и поцеловал картинку, словно икону, — нужно было там оставаться, глядишь, и поставили тебя столичные доктора на ноги!

Тяжело вздохнул и стукнул себя по лбу: сам тоже виноват! Дела звали домой, вот и поддался на уговоры жены, скучавшей по дочери.

— Хочу с Лизонькой проститься, — говорила она. — Чую, смерть близко. Надо материнское благословление ребёнку единственному оставить.

— Дорога тебя доконала, любовь моя! — снова вздохнул Прохор. — А вот теперь, видишь, и портрета твоего нет у нас.

Раздавшееся за спиной покашливание заставило распрямиться и расправить плечи.

— Кого там принесло? Гришка, ты? Чего надоть?

— С портретом могу помочь, — голос чужой, звонкий, задорный даже.

Купец резко обернулся и воззрился на непривычно одетого мужчину лет около тридцати. Ткани богатыми не назовёшь, уж в этом Прохор Пафнутич понимал, однако прочные, не мятые, не потёртые. Крой необычный, но по всему видно удобный.

— Кто таков? Как в дом попал?

— Это тебе без разницы. Таким олдам с ходу и не объяснить что к чему, — усмехнулся незваный гость. — Дело имею. Надеюсь заинтересовать. Портрет жены хочешь?

— Ты из кого же это? — купец поднялся, чувствуя, как в груди закипает злость. Не то чтобы он почувствовал оскорбление в незнакомом слове, сам тон коробил. — Не слыхал о такой родне от Алевтины. Всех вроде она мне показывала.

— Не… я не отсюда. Вообще не отсюда.

Итак понятно, что не здешний. Тёмные волосы на висках выбриты, а на макушке дыбом поднялись. На крыле носа блестит обрамлённый в блестящий металл камушек, огранённый как бриллиант, но по всему стеклянный. На щеках и подбородке пушок, будто мужик дня два как собрался бороду отращивать. А взгляд… непонятный какой-то взгляд. Дерзкий и вместе с тем наивный.

— Откуда же?

— Из Питера.

— Погоди! Мы с женой в столице вместе были. Она не отлучалась. Когда же портрет успели…

— Пока нет его. Нужен задаток. Тогда и напишем.

Прохор шагнул вперёд, намереваясь взять незнакомца за грудки:

— Ты это что же, паскудник! Шутить над моим горем вздумал? Имя говори! Чьих будешь?

«Паскудник» ловко отскочил в сторону и приложил руку к груди:

— Не-не! Я серьёзно! Есть такие технологии. Нарисуем, не сомневайтесь! Вот… Вот глянь!

Он достал из заднего кармана штанов плоскую коробочку, потыкал по стеклу пальцем и развернул к ошеломлённому купцу.

— Святые угодники! Как же это? Электричество тут? А лампы не видно. Что горит?

— Горит! — хмыкнул незнакомец. — Ты на картинки смотри! Это презентация. Мы вот такие портреты рисуем.

— Маленькие больно.

— Блин! Ты чё такой тупой? Это просто фотка! Так-то они какие хошь! Хоть метр, хоть полтора. Или ты только в саженях понимаешь?

Он отвёл руку с коробочкой в сторону, и другую тоже распахнул, наглядно показывая возможные размеры портрета.

— Как же это вы Алечку мою напишете, ежели не видели её никогда? — недоверчиво покосился на светящийся квадрат Прохор Пафнутич.

— По этой вот картинке в журнале! — проходимец подскочил к столу, навёл на разворот с иллюстрацией свою коробочку и задержал на секунду. Потом продемонстрировал результат купцу: — Глянь!

— Как же это? Фотоснимок? Так быстро?

— Ну, рисовать-то дольше, если ты настоящей хочешь: на холсте и красками. Если же типа репродукции, на принтере, тогда дешевле и быстро. Уже завтра принесу.

— Дешевле не нужно, — глядя как зачарованный на светящуюся картинку, сказа Прохор. — Сколько надо, столько и заплачу. Только мне не так, а чтобы как живая была. Она в жизни улыбалась много. А на фотоснимке хмурится. Так не надо. Пусть улыбается. И ещё… Лучше вполоборота. Больно красива она вполоборота! Глаз не отвести!

— Как скажешь! Клиент всегда прав. Давай аванс, через неделю получишь портрет.

Прохор Пафнутич недоверчиво посмотрел на незнакомца. Уж больно нахально себя ведёт! Да и непривычно вот так сразу платить неизвестно кому.

— Можно кончено, по рукам ударить, да только…

— Не веришь? Так я немного прошу. Основная сумма потом, когда результат будет. Риск минимальный.

— Немного? А как возьмёшь? Чеком или ассигнациями?

— Ассигнации мне твои ни к чему. Как и чек. Монеты лучше. Или драгоценности. Любое, что не жалко.

Ничегошеньки Прохору было не жалко за портрет покинувшей его Алевтины. Да и дочка мечтала. Однако сдержался, не стал раскрывать своей готовности. Стянул с мизинца увесистую печатку, повертел в пальцах:

— Этого достанет?

Глаза странного гостя хищно блеснули. Он кивнул и подставил раскрытую ладонь:

— Как аванс годится. А там по результату заплатишь вдесятеро больше. — Схватив перстень, он неумело поклонился и попятился к дверям: — Ну, пока что ли! Через неделю жди. Прибудет картина твоя!

Купец удивлённо взглянул на закрывшуюся дверь, прислушался к удаляющимся шагам. Потом бросился через комнату, навалился на подоконник, вглядываясь в сумерки. Вот-вот должен выйти гость на крыльцо. Нет. Нет, как нет.

— Да что же это? Никак нечистый ко мне явился, — Прохор Пафнутьевич размашисто осенил себя крестным знамением и побежал в комнату дочери проверить, всё ли в порядке с Лизонькой.