⚜️ Мой рыцарь-зверь

Меня зовут Маша. Вам может показаться, что мы не знакомы, если вы не читали книгу «Рыцарь-зверь для сиротки». Но мы с вами вполне могли пересекаться где-нибудь в Москве, немного раньше — в метро, в троллейбусе, на площадях и набережных, где я иногда гуляла.

Я была обычной девушкой, пока не оказалась в другом мире, через боль и слезы. У меня не было семьи — теперь она есть. У меня никогда не было своего угла — а теперь я живу в апартаментах на пол-этажа во дворце князя-отца.

Но появилась я в этом доме не сразу, а после похищения меня другим князем — Генрихом и разных прочих ужасов. Меня спас Аден — здоровенный, удивительный и кое-чем страшный воин-рыцарь. Он такой же сирота, как и я. В долгой дороге я случайно узнала одну из его тайн — оказывается, он любит меня, но молчит. И я теперь уже не уверена, что боюсь мужской любви.

Мария

Моя новая семья, мама и папа явно сговорились и ведут себя так, словно ничего не произошло. Как будто их единственная дочь просто вернулась домой после очередной охоты - через несколько часов, а не месяцев.

Я принимаю это правило игры - так ко мне никто особо не приглядывается и не допрашивает с пристрастием, это хорошо. Но я брожу по замку, по саду и даже с помощью волшебного зеркальца не узнаю место, к которому так стремилась, - всего этого мне недостаточно. Мне пусто, или тесно. Мне одиноко.

То, что происходило в это время в других покоях замка моего теперешнего отца Людвига Великодушного, я узнала значительно позже.

- Как ты объяснишь это, Марк?! - Князь Людвиг, не вставая с кресла, потрясает измятым свитком. - Я по твоему совету распустил войско, учения так и не завершились походом, и что же?! Ты приносишь мне письмо, которое пришло более двух месяцев назад. Из этого текста я могу сделать вывод, что князь Генрих или сумасшедший, выдающий желаемое за действительное, или изувер, чьи планы расстроились в последний момент!

Лицо господина пошло пятнами от волнения. Он расстегивает воротник белоснежной рубашки и продолжает возмущаться:

- Еще в прошлом году я заручился поддержкой Его Императорского Величества и имею, как тебе известно, договоренность с соседними князьями. Я должен был выступить против Генриха! Этот документ - прекрасный довод против тех, кто его еще поддерживает. Почему ты скрывал письмо? Я начинаю сомневаться в чистоте твоих намерений!

- Выслушайте меня, - кротко начал аббат. - Показать вам письмо сразу при получении значило убить вас. Оно пришло вечером того дня, когда у вас случился первый серьезный приступ, а вскоре был и второй.

Священнослужитель слегка раскачивается на носках туфель, объясняя:

- Тогда мы еще не знали, что княжна на самом деле жива; следовательно, письмо не могло послужить уликой. Когда Генрих не приехал в назначенное им время, я понял, что у него что-то не сложилось. Есть ли в этом письме доля правды или все - вымысел, я не стал бы в нем искать, раз княжна Мария вернулась, и вернулась невредимой!

Князь настороженно указывает священнику на соседнее кресло:

- Присядь. Ты ведь не случайно заговорил о княжне! Тебя что-то беспокоит?

- Да, - бормочет аббат, усаживаясь. - Она молчит на исповеди.

- Ты показывал ей письма Генриха?!

- Нет. Но я предпочел бы узнать у нее, что соответствует действительности в этих посланиях.

- Видимо, ты хочешь, чтобы с ней об этом поговорил я?

- Если возможно. Меня тревожит фраза о заключении брака.

- А меня как она тревожит! - снова негодует Людвиг. - Представь - заявляется Генрих с шайкой своих головорезов, каким-то там отцом Дитмаром и актом о бракосочетании моей девочки, а я распустил войска!

Отец Марк хватается за голову, потом прикладывает руку к сердцу:

- Видимо, я не смог толком объяснить, но уверен: если Генрих не приехал, когда рассчитывал, значит, этого больше не стоит опасаться. Я считаю, что знаю этого противоречивого человека. Как вы помните, я жил в одном замке с ним, когда он еще был просто княжеским дядей. Это было при дворе Конрада Вельфа и его супруги Ярославы, да прибудут вечно в Царствии Небесном их чистые души!

Князь кивком подтверждает – помнит.

- Генрих не из тех, кто идет напролом, - заявляет аббат. - Если задуманное не удается ему, он тут же изобретает другое. Брак подразумевает исполнение плотских обязанностей. А мы с вами знаем, по заключению повитух, что ваша дочь невинна, как в день своего рождения.

Священник поднимает палец вверх.

- Таким образом, - продолжает он, - документ о заключении брака, если он и существует, легко может быть опротестован. Генриху это известно. Кстати, отец Дитмар - тот самый недостойный служитель Церкви, из-за которого, возможно, и была наложена анафема на все княжество. У него совершенно дикие представления о вере. 

- Погоди с Дитмаром. То есть, ты считаешь, что у меня нет причин отказываться от прежних планов? - оживляется князь. - Я говорю о приближающемся восемнадцатилетии Марии и видах на ее замужество.

- Нет, - подтверждает служитель Церкви. – Никаких препятствий! Готовьте торжества, проводите состязания и рыцарские турниры, или как иначе вы собирались выбрать достойнейшего на роль зятя.

- Сначала я еще усилю охрану княжны и ее покоев.

- Вы мудры, как всегда! Но так как жара, вероятно, продлится, я присоединяюсь к совету вашего лекаря провести празднества в летней резиденции в Вормсе, где климат мягче. Единственное, что меня сейчас по-настоящему беспокоит - молчание княжны. Думаю, она что-то скрывает.

- Ты прав, - печально подтверждает Людвиг. - Она внешне такая же, разве что чуть повзрослела, окрепла. Но в остальном… Она неожиданно сблизилась с матерью, чего никогда раньше не было. А я больше не знаю, что она любит и чего хочет! – с досадой хлопает себя ноге князь.

Аббат встает, наливает и подает господину на подносе какое-то питье. Но тот как будто не замечает этого, продолжает говорить:

- Когда вижу, как она смотрит в окно на далекий горизонт и молчит, я пугаюсь. Не решаюсь окликнуть ее - страшусь понять по глазам, что она не со мной… Она стала беспокойно спать - то мечется и стонет, то улыбается. Или что-то нашептывает и подносит к губам серебряное кольцо - дорого бы я дал, чтобы разобрать ее слова! И потом утром она никак не может подняться.

Тут князь замечает усилия священника, пробует питье и отставляет чашу.

- Убери ты эту отвратительную микстуру, мне уже лучше! Да, а богатое ожерелье, которое моя дочь носит, не снимая, - что ты думаешь об этом? Она так странно объясняет его появление! - преподнес какой-то Черный рыцарь! Я за всю жизнь не видел такого количества рубинов - они считаются самыми редкими из драгоценных камней. Только слышал однажды о целом рубиновом ожерелье. Его в молодости принял один из южных князей, в качестве отступного за город в Святой земле.

- Неизвестный француз из Орлеана под именем Черного рыцаря на днях выиграл главный турнир Саксонии, - сообщает информированный аббат.

- Да? Но причем здесь Мария? Почему она молчит?! Как будто я вдруг утратил ее доверие, и мучительно пытаюсь понять, почему.

- С ней что-то произошло, - подхватывает отец Марк, - нечто, затронувшее ее чувства.

- Но это сделал не Генрих, - кивает, подтверждая, князь-отец. - Она говорит о нем с явным отвращением, просит даже никогда не произносить это имя. С его стороны было похищение, и больше ничего. Затем он, очевидно, загладил вину, - вернул моей дочери свободу, обеспечил сопровождение, но…

Тут раздается стук в дверь, и с поклоном входит лекарь с инструментами для кровопускания. Князь нетерпеливо машет на него рукой:

- Уйди! Позже.

И продолжает обсуждать с аббатом острую тему:

- Мне показалось, что она изменилась еще до того, как узнала историю Рихарда и Гертруды (как мы с тобой их проглядели?!) Кстати, у тебя есть предположение, кто был тот мужчина, которого барон Фульда видел с княжной? Может, это и был француз - победитель турнира?

Отец Марк качает головой:

- Это мог быть кто угодно - что это за приметы - «высокий человек в плаще»?! Его лица барон разглядеть не сумел, так как солнце било прямо в глаза. Не думаю, чтобы это был сам Генрих. И вообще, так как барон въезжал на холм и, следовательно, глядел снизу вверх, мужчина обычного роста мог показаться ему гигантом.

- Почему Мария говорит о происшедшем с ней так мало?

Аббат разводит руками:

- Об этом знает только она сама.

- Что же мне делать, отче?

- Жить. И ожидать, когда княжна решится рассказать о происшедшем с ней. Празднества и выбор супруга должны помочь ей обнажить душу. Или забыть о прошлом. А Генриха предоставьте Божественному провидению.

***

Кормилица княжны, она же баронесса Тереза и владелица замка Готард, дождалась своего нового жильца только на закате, когда подали сигнал закрывать ворота. Он въезжает, спешивается, отдает поводья конюху и направляется к ней, не подымая глубокого капюшона, придерживая полы плаща и меч у бедра.

Как странно он шагает, - думает баронесса, - словно на ходулях. Кто он - младший сын обедневшего дворянина? Монах воинствующего ордена? Что он скрывает?

 Она лично показывает ему все необходимое, помня просьбу молодой госпожи. Открывает для него комнату как раз над собственными покоями. Адам (так я назвала кормилице моего Адена, чтобы раньше времени его не спалить, – примечание Маши) входит, вешает меч на крюк у двери и распахивает окно, из которого открывается вид на площадь у ворот.

Горничная Марта, красавица и известная ценительница мужского пола углядела его сразу. Поигрывая стройными бедрами и сверкая бесстыжими зелеными глазищами, она вызывается прибраться у него, постелить постель и т.п. Баронесса понимающе усмехается и кратко напоминает ей о том, как следует обращаться с благородными господами.

Но уже спустя несколько минут Марта спускается по лестнице мимо покоев хозяйки. Хочет прошмыгнуть мимо, но Тереза хватает ее за локоть:

- Что ты?

У молодой женщины лицо красное и злое, пряди рыжих кудрявых волос выбились из-под чепца и развеваются, как змеи. Из корзины свешивается всунутое как попало белье.

- Со мной еще никто так не обращался! - возмущенно шипит Марта.

- Неужели он побил тебя? – удивляется хозяйка.

- Нет, хуже - выставил за дверь без всяких сантиментов, как какой-нибудь сундук! Молча поднял и выставил!

- Дай ему осмотреться, - миролюбиво предлагает баронесса.

Ночью хозяйка долго прислушивается к тому, как человек наверху ходит из угла в угол, словно зверь по клетке.

***

- …Расскажи еще раз, что здесь было без меня! - я прильнула к моей (теперь) матери.

Это роскошно одетая дама с великолепной осанкой, неопределенного возраста. У нее пепельного цвета волосы, уложенные в высокую прическу, и рассеянный взгляд. Ее брови постоянно высоко подняты, отчего кажется, что она все время нервничает, то есть истерит. Мне кажется, что я, то есть Мария – куда красивее, то есть пошла в папу.

А  вот обнаженные по локоть руки княгини очень красивые и ухоженные. Они гордо удерживают изящную сумочку из золотой парчи, словно две драгоценности - еще одну.

Мы прогуливаемся по саду, как мама и дочка. Когда я напоминаю себе об этом чуде, случившемся со мной в другом мире, меня распирает от удовольствия. Мои чувства полностью может понять только тот, кто, как и я, вырос в детском доме.

Мне даже удалось вызвать новую маму на откровенность.

- Еще раз? - улыбается одними уголками губ княгиня. - Пятый или шестой?

Нас сопровождают слуги, готовые исполнить любой каприз. Белая лохматая собачка отзывается веселым лаем на кличку Минна и бегает вокруг нас, нюхая следы и изображая охрану.

- Что же здесь интересного? - пожимает плечами княгиня Ингрид. - Никто ничего не знал, даже мне не сказали правды. Все думали, что ты у своей кормилицы и все время ждали от тебя весточки. И я, и твои горничные, и…

- И Гертруда?

- Да, и Гертруда.

- И Рихард?

- И Рихард. А ты отчего-то так жестока к нему! Прежде ты такой не была. Как дерзко ты ответила ему вчера - что тебя не покидает ощущение, что он говорит о том, чего нет! Разве следует так разговаривать порядочной девушке?!

Княгиня оглядывается и велит подать освежающие напитки. А я думаю, что максимально деликатно подобрала синоним к слову «врешь».

- Но я ошиблась, - мама делает глоток сока, - в то время графа не было с нами, он уезжал. А после появились эти слухи, якобы с тобой, дочь моя, приключилось какое-то непоправимое несчастье. И что князь выбирает себе наследницу, - еще глоток.

- Людвиг лежал больной, я старалась слухам не верить. А твоя подруга Гертруда все время плакала - это было невыносимо! Коснется какой-либо твоей вещицы - и заплачет. Возьмет Минну на руки, - и вся обрыдается. Граф очень деликатно ее успокаивал, при нем ей явно становилось лучше.

- А потом он изнасиловал ее! - резко бросаю я.

- Ты чересчур сурова к графу, - останавливает меня мать. - Если девица не может себя соблюсти… К сожалению, нельзя быть совершенно уверенной в компаньонке, сколько бы сил ты в нее не вложила. Мы все были сверх меры добры к бедной сиротке. Гертруда с детства привыкла пользоваться твоими вещами, как своими, - разве не так? Она любила все то, что любила ты. Видимо, и по графу она стала вздыхать, едва только ты, дочь моя, начала приглядываться к нему. Она предала тебя, пойми это наконец!

- Нет, нет! – шепчу я.

Перед моими глазами стоит осунувшееся, бледное и худенькое, словно беличья мордочка, лицо Гертруды. Волшебное зеркальце показало мне, как выглядела подруга прежней Марии несколько месяцев назад – небо и земля.

Теперь у нее пергаментная кожа и темные круги вокруг глаз на лице, обрамленном монашеским покрывалом. Я ездила к ней – мне, Маше Ивановой, очень нужна подруга здесь, тем более сирота. Я мысленно то и дело общалась с ней в долгой дороге.

Ее взгляд наполнился искренней радостью от нашей встречи и одновременно остался недосягаемо далеким. Под просторной многослойной одеждой, - я уже знаю, - спрятан наметившийся животик.

Зачем ты здесь, зачем?! - хотелось закричать мне и увести ее из этого унылого каменного мешка.

- Я приняла постриг, - кротко ответила она на мой немой вопрос; она понимает меня без слов, как она мне нужна!

- Когда?!

- Вчера.

То есть на следующий день после моего возвращения. Как больно! Я опоздала, совсем на чуть-чуть.

- Когда малыш родится, три года сестры разрешат ему быть со мной.

- А потом?! – не выдержала я.

- Не знаю. На все Божья воля.

***

- Почему он не женился на ней?! - я сейчас в отчаянии топаю по песку.

- Кто? Граф Рихард на этой захудалой дворяночке?! - княгиня еще отпивает из бокала. - Какой в этом смысл? Чем она хороша, что у нее есть - кучка полунищих крестьян? Был старый замок, да и того больше нет. Бедную крошку взяли ко двору из милости, в знак уважения к памяти павшего на поле боя отца.

Еще один бокал и конфета. А у меня кусок в горло не лезет. То, что я себе напридумывала по дороге сюда, рассыпается на глазах.

- Ее взяли только для того, чтобы тебе, юной княжне, было с кем играть, - продолжает «мама». - И как сиротка использовала открывшиеся возможности?! Высокие моральные принципы, очевидно, возможно получить только при рождении, их нельзя привить воспитанием. Ты не можешь обвинять графа в том, что он взял предложенное ему.

Вспоминаю последние слова Гертруды:

- Мне сказали, что вы погибли, так не все ли равно, что будет со мной? Я буду молиться за вас до последнего вздоха.

Теперь ее и зовут не так. О чем я теперь могу с ней говорить? О нарядах, праздниках и молодых людях; о чем?! Просить прощенья? - за что? Говорить о прошлом, о ее будущем? Рассказать правду о своем?

На обратной дороге из монастыря я плакала навзрыд. Это были слезы о себе, - жестокая судьба отняла у меня единственную возможную настоящую подругу.

- Она добрая, этого у нее не отнимешь! – сейчас я упрямо мотаю головой. - Она пострадала из-за меня: Рихард бросил ее в тот самый день, когда я вернулась – правильно?

Княгиня, ничего не отвечая, нетерпеливо поводит плечом и направляется к пруду:

- Будем кормить рыбок!

Мы с мамой и прислуга обступаем небольшой водоем, у поверхности которого плавает множество рыбин, украшенных ярко-красными плавниками и хвостами.

Бросаю шустрым рыбкам комочки каши и думаю: сейчас Рихард не дает мне прохода, как прежней Марии, а мне при виде него вспоминается измученное личико подруги. Получается, ей он клялся в вечной любви и верности, пока меня не было на горизонте.

Я не успела рассказать Гертруде о мужских повадках. Я потеряла сразу двоих близких людей – друга и подругу, - говорю себе. - Я стремилась к тому, чего больше нет.

Тут в конце аллеи показывается щеголеватая фигура графа с букетом в руках.

Княгиня сразу величественно разворачивается, как корабль и направляется в сторону замка. Слуги устремляются за ней, оставляя меня одну. То есть все ждут, когда я покорюсь Рихарду? Упаду на колени от его непревзойденного обаяния и соглашусь немедленно стать его женой? Или даже сама предложу ему брак?

Как бы не так! Я прикладываю ладонь к карману с осколком волшебного зеркальца. Оно знает почти все, что было раньше. Я внимательно слушаю или даже чувствую все, что оно мне выдает по поводу прекрасного Рихарда – «моего» друга детства и главного претендента в мужья.

Собачка Минна почему-то сейчас бегает взад-вперед вдоль ближней стены высотой в два человеческих роста, задрав голову и громко лая. Она здорово мешает мне воспринимать короткометражный фильм из жизни графа, поэтому я отхожу дальше за деревья.

***

- …Вот тебе вторая монета. Взгляни еще раз на портрет. Ты уверен, что видел именно эту даму?

Графа Рихарда не узнать в скромных доспехах странствующего рыцаря. Он сует медальон к самым глазам торговца.

- Уверен, господин мой, - отвечает тот. - Это точно была она! Я ее никогда не забуду, потому как всадник, сопровождавший ее карету, очень больно хлестнул меня плетью! Я стоял здесь же, где и сейчас, у начала моста, рядом с моей телегой, нагруженной зеленью; у меня лучшая зелень во всей округе…

- Не отвлекайся!

- Так вот, я стоял тут, а карета проехала здесь. Сначала проскакали двое верховых, а потом уже карета. Кучер притормозил, чтобы не задеть перила, а эта молодая госпожа распахнула дверцу и попыталась выскочить. Я хорошо ее разглядел. Платье на ней было такое, в каких знатные дамы на охоту ездят - зеленое, с богатым воротником. Она хотела сойти и позвала на помощь, но оступилась и упала вниз головой. А из кареты выскочили другие женщины, зажали ей рот и втащили обратно. Дверца захлопнулась, и уже ничего нельзя было разглядеть, сколько я не вытягивал шею. А потом меня…

- Спасибо, дружок, ты помог мне.

Граф бросает монету к ногам торговца, кивает оруженосцам и перебирает поводья коня. «Кино» заканчивается, тускнея. А, вот еще слышно, как Рихард бормочет, обращаясь к самому себе:

- Итак, про Марию можно забыть. Кто же наследует Людвигу?

***

Это то, о чем я и подозревала, - думаю с горечью. – Граф предал меня, то есть Марию. Узнал информацию, но не осмелился доложить моему отцу. Чтобы попытаться меня спасти – выкупить у Генриха, например.

Зато распустил слухи, что меня больше нет и сразу же переключился на Гертруду, считая, что моему отцу придется сделать ее наследницей княжества. Да уж, похоже, что прекрасное одухотворенное лицо Рихарда – еще больший обман, чем маски участников любого маскарада.

 Предатель находит меня здесь, в тени деревьев и со слащавой улыбкой протягивает букет лилий, которых я терпеть ее могу – они слишком мощно пахнут, почти как ароматизатор в общественном туалете. Я отступаю назад.

- Вы правы, здесь гораздо интимнее, - подмигивает он! - Эти цветы для вас, прекрасная Мария, - и опять протягивает мне букет, заглядывая в глаза.

- Неужели?! Значит, здесь я могу с ними сделать все, что захочу? – уточняю, на всякий случай, чувствуя, как во мне закипает гнев.

- Конечно!

Беру цветы и стегаю ними по его прекрасной физиономии, справа и слева. Граф от неожиданности даже не отступает, а только зажмуривается. Вот тебе, гад! Еще, еще! За Марию, и за Гертруду. Уверена, что он не осмелится мне хоть как-нибудь ответить – потому, что я по статусу важнее него.

Лично мне Рихард еще мало чем насолил, поэтому можно было бы ограничиться парой ударов. Но я тут же представляю перед собой лицо Руслана Быка, жестоко поступившего со мной в прошлой жизни, и луплю графа за всех гадов, обижающих девушек, во всех мирах без исключения.

Потом ухожу догонять маму, бросив измочаленные остатки вонючих лилий. А исхлестанный Рихард так и остается там стоять.

- Ты уже успела пообщаться с графом? – княгиня от удивления еще выше поднимает брови. – Так быстро?!

- Да, - беспечно отвечаю я, беря ее под руку. - Чего тянуть?

- А где цветы? - недоуменно спрашивает она.

- Они мне не понравились. Но все же хорошо, что это были не розы.

***

Баронесса Тереза ежедневно, как встает, оправляется проверять свое хозяйство и раздавать работу на день. Проходя в сопровождении Марты и бравого черноусого управляющего Оттона мимо бани, хозяйка обращает внимание на стук топора.

И очень удивляется, потому что никому пока не поручала заняться наваленными за баней чурбаками. Что происходит? Со своей маленькой свитой баронесса заворачивает за угол, да так и застывает на месте.

Колет дрова высоченный невероятно волосатый детина, обнаженный до пояса, но с полностью закрытым лицом. Быстро, скупыми выверенными движениями он раскалывает кругляши так ловко, что ровные белые поленья разлетаются веером. Их набралась уже целая груда, а земля вокруг щедро посыпана щепками.

Вскоре, с неменьшим удивлением Тереза заметила также, что действия дровосека подчиняются четкому ритму. Здесь как будто работает какой-то механизм: шаг вперед - наклон за чурбаком - шаг назад к колоде - удар топора - взмах чурбаком, насаженным на лезвие - удар обухом по колоде - послушно разлетаются полешки.

И снова шаг вперед… Не прерывая занятия, этот мужчина бросает острый взгляд из прорезей маски и коротко, с достоинством наклоняет голову - кланяется. Это может быть только Адам. Тут баронесса чувствует, как горничная прислоняется к ней, вся дрожа, почти падает.

- Как красиво он это делает! - извиняющимся тоном лепечет красная, как рак, Марта и отодвигается.

Ишь, как настроилась на парня! - думает Тереза, также разглядывая Адама во всех подробностях. - А он на нашу прелестницу и не смотрит, не в его, видно, вкусе. А вот когда поглядит на других, кто такого остановит?!

Хозяйка осеняет себя крестным знамением и подходит ближе. Мужчина опускает топор и разворачивается к ней.

С чего это он взялся дрова колоть? - продолжала думать баронесса. – Господа не любят пачкать руки. Ничего себе человечище! То в плащ с капюшоном прятался, а тут вдруг обнажился. И страшен, и хорош сразу. Ух, даже в груди екнуло. Какое тело, силища! Колоды, словно вражеские головы рубит! И лицо закрыл - даже на палача похож!

Надо же - месячный запас дров в одно утро сделал! Загрузить бы его работами так, чтобы к вечеру еле ноги таскал, а то, надо же, - представление устроил из колки дров. Словно не тяжелым трудом занимается, а под барабанную дробь играет в дровосека!

Пожалуй, всех девок мне перепортит. Ох, чувствует моя душа, пойдут волосатые младенцы! Но как же славно, что есть еще на свете такие сильные мужчины! Ну, очень хорош. А глаза-то какие глубокие, утонуть можно!

- Как ловко ты колешь дрова, Адам! - покашляв, прочищая горло, милостиво говорит хозяйка. - Желаешь с дороги попариться?

***

- Что происходит, отец?! - я взволнованно вхожу к князю и застаю его возле раскрытых сундуков, в которые служанки укладывают рубашки из тончайшей белой ткани, праздничные костюмы и головные уборы.

- Мы уезжаем в Вормс, - Людвиг бережно берет меня за руки и заглядывает в лицо. - И это не должно быть для тебя неожиданностью. Вспомни, какой приближается день, и о чем мы еще весной раструбили далеко за пределы страны: в день восемнадцатилетия ты назовешь имя жениха.

Точно! У меня скоро день рождения. За всеми этими событиями совсем выпало из головы.

- Или, на худой конец, объявишь в течение следующей недели, - мягко добавляет князь. - Не тревожься, наряды для тебя уже сшиты и уложены, разберешь и полюбуешься на месте. Ты будешь прекраснейшей из невест! Ну, где же улыбка? Где блеск в глазах? Разве не об этом мечтает каждая девица?!

- Да, я просто забыла, - я робко улыбаюсь; тревожно мне как-то – только здесь появилась, и сразу все говорят про замуж, как будто мечтают от меня избавиться. - Но я всего несколько дней как приехала, у меня есть еще время?

Отец качает головой.

- Что для тебя время, дитя? О нем предоставь думать таким старикам, как я. Ты так сладко спала, что я запретил тебя будить. Сегодня мы должны заночевать в Майнце у молодого маркиза.

Слава Богу, ты возвратилась вовремя; чуть поторопимся и все успеем. Мне только что доложили, что княгиня готова. Можешь напоследок покормить рыбок. Девушки и Минна уже ждут тебя у кареты.

- А моя кормилица?! Она едет тоже?

- Ты же знаешь, - она сторонится шумных праздников, ее не вытащишь из ее деревенского замка. Баронесса поздравит тебя после.

- Я даже не успею попрощаться с ней?!

- Ну, хочешь, давай из Вормса пришлем ей приглашение, - терпеливо предлагает Людвиг, - как только определимся с перечнем забав. Может, ради тебя она изменит своим привычкам и приедет на турнир или в один из спокойных дней.

- А турнир будет до… моего объявления?

- Конечно. Если ты затруднишься в выборе, твоим супругом может стать победитель состязаний, если он не женат. Ты должна будешь выбрать того, кого подскажет тебе сердце или же самого достойного. Ну вот, я готов. 

- Я хочу, чтобы после турнира был еще веселый маскарад с танцами, - упрямо говорю, стиснув руки.

И думаю: а если я наберусь смелости и выберу Адена?! В тот момент, как он всех победит, чтобы отец не смог сразу отказать! Или на маскараде.

- Конечно, как скажешь, - соглашается князь.

- И чтобы герольды трубили повсюду о том, когда и где будут соревнования и маскарад. И в замке моей кормилицы - тоже!

- Конечно! Обязательно. Улыбайся же! Ты стала настоящей красавицей! Все будет так, как ты хочешь!

Путешествие на другой конец княжества отца не доставило мне каких-то особых впечатлений. Как и пышный праздник. Впервые со мной такое — обычно ждешь, ждешь день рожденья, подарки, поздравления, и вот, наконец! А тут…

Замечаю, что я все время сравниваю происходящее с тем, что было с Аденом. Мне даже кажется, что посиделки у вечернего костра нравятся мне больше грандиозных пиров. А уж турнир…

Я вглядываюсь в каждого рыцаря, в каждый поединок, вслушиваюсь в каждую речь. Понимаю, что Черного рыцаря здесь нет, и что поэтому все не то и не так.

***

- Ну, что? - князь Франконии, сидящий в окружении знатных гостей, шепотом обращается к скромно подошедшему аббату. - Узнал ты, с кем она танцует?

- Под маской скрывается маркиз Майнский, победитель турнира, - отец Марк кротко соединяет ладони и тоже говорит как можно тише. - Но у меня ощущение, что он интересует княжну не больше, чем все предыдущие.

- Будет жаль! Маркиз Герхард - открытие этого турнира. Превосходно тренирован, хорошая родословная, порядочное наследство от безвременно почившего родителя. К тому же хорош собой - такая северная мужественная красота. Гостеприимен - чего еще желать? Раз уж дочь наотрез отвергла знаменитые фамилии, - так может, хоть этот? Они прекрасно смотрятся в паре… Но нет! Вот Мария ушла и от него!

- И графа Рихарда она скорее избегает, - поддакивает аббат.

- Кого она выглядывает все время? Надеюсь, Генриха здесь нет?! - незаметно прижимает руку к сердцу князь.

- Теряюсь в догадках, ваша светлость.

- И кого же она назовет мужем, в таком случае?! Сегодня крайний день, вернее ночь, - мрачным тоном произносит Людвиг, старательно изображая улыбку.

***

Спустя несколько минут отец Марк снова проскальзывает к князю и шепчет, потирая руки:

- Княжна устремилась за высоким господином в маске льва!

Людвиг поднимается с кресла и обращается к почетным гостям:

- Прошу меня извинить. Я сейчас вернусь.

Они оба идут в указанном Марком направлении, но вскоре видят возвращавшуюся княжну. Князь невольно залюбовался дочерью: она необыкновенно хороша сейчас.

Любимое красное бархатное платье с золотыми нитями, недавно дополненное соболиным мехом, придает ее лицу отсвет утреннего румянца. Затканная золотом полумаска, атрибут карнавала, приколота к поясу. Рубиновое ожерелье, серьги и украшения в волосах кажутся сияющим ореолом. Но ее взгляд опущен и печален.

***

Мария

Он не пришел на маскарад, устроенный только ради него! - терзаюсь я, переходя от отчаяния к тоске и обратно. – И на турнир - даже не попытался! А я считала дни и часы до встречи, как же сложно жить без телефона. Неужели я в Адене ошиблась?! Теперь мне, как порядочной девушке, нужно забыть его. Да и за что мне его любить?!

Вообще, разве можно полюбить кого-то за несказанные слова, за взгляды тайком… - думаю я, теребя подаренное им ожерелье. – То есть за жизнь, которую он отдавал мне без вопроса и без ответа. Разве можно?! Плакать хочется.

И все же я в нем ошиблась - если бы он любил меня так сильно, как мне казалось, он был бы сейчас здесь, - думаю. - Я же его звала! То есть отец специального гарольда посылал в замок кормилицы. Ну, почему Аден не приехал?! Где он теперь, с кем?! Как странно, - горько усмехаюсь я, буквально ощущая пустоту рядом с собой, - ведь, наверное, он сейчас чувствует то же самое, что и я - ему тоже нельзя меня любить.

- Это не он? - тихо спрашивает у меня князь.

- Нет, - со вздохом отвечаю я, смахивая слезу.

И вдруг с удивлением понимаю: я себя почти выдала. Ну, что же, значит, пора заканчивать весь этот фарс.

- Прости меня, пожалуйста, отец, за то, что не оправдала твоих ожиданий. Ты так замечательно все устроил, столько сил приложил, чтобы выдать меня замуж как принцессу, а я не могу сделать выбор среди всех этих мужчин.

Князь предсказуемо хмурится:

- Маркиз, с которым ты недавно танцевала - что в нем не так? Быть может, твои требования чересчур высоки?

- Может, ты и прав, но мне никто из них не нужен. Это началось после похищения, пойми, пожалуйста, отец, - шепчу я.

Если честно, это началось гораздо раньше, но не рассказывать же князю в этом мире про Руслана Быка из того? И про фокусы Генриха даже вспоминать не буду.

Боюсь, что князь не поймет, если я прямо скажу, что не доверяю ни одному из претендентов. Уверена, что в первую очередь они желают власти и золота, и им глубоко наплевать на мои чувства. Поэтому меня воротит от каждого из них. Здесь нормально выходить замуж на титулы, земли и богатство. Но не мне. Я хочу любви.

 - У меня как бы болезнь, - пытаюсь логически объяснить отцу свой отказ. - Чем больше внимания оказывает мне любой мужчина, тем больше мне хочется убежать от него или даже ударить. Прошло уже столько времени после Тюрингии, я уже решила, что все плохое забылось. Но сегодня я точно поняла, что не хочу иметь мужа. Пожалуйста, прости, что подвела тебя!

- Ты желаешь остаться старой девой?! - изумленно переспрашивает Людвиг.

- Да, - твердо отвечаю я.

- Позволь тебе напомнить, что такого еще не бывало, чтобы наследник или наследница этого княжества, достигнув восемнадцати лет, не состоял в браке! Это ставит под угрозу непрерывность власти и само продолжение рода, и это, в конце концов, противно человеческой природе! Муж должен стать тебе опорой на долгие годы!

Понятно, что князь против. Но мне приходит в голову одна мысль, хорошая или не очень, потом разберусь.

- Мне очень жаль, отец, - говорю, - но, если нельзя оставить все так, как есть, или хотя бы дать мне время еще подумать, я лучше уйду в монастырь. И вы с мамой не сможете мне помешать.

- Что-о? - хрипит Людвиг и до боли стискивает мне руку; его лицо пошло пятнами, а губы вдруг сделались пепельно-серыми. - К Гертруде в соседнюю келью?! Это что, заразно?!

Что с ним?! Тут аббат Марк мгновенно выхватывает из глубин рясы зеленую стеклянную бутылочку и протягивает князю:

- Выпейте, прошу! Ради всего святого!   

Людвиг, пошатываясь, глотает лекарство. Я хватаю его за плечи, помогая стоять. Марк притаскивает стул и усаживает на него князя. Вокруг нас сразу становится безлюдно, замолчала музыка.

Княгиня Ингрид, сидя на возвышении, требует вызвать лекаря. Вижу цепочку слуг, несущих тазы, лед и белое полотно. Подбегает доктор и через нелепую трубку выслушивает княжескую грудь.

Я сбоку так и прижимаюсь к папе. Только бы он не умер из-за меня, только бы с ним ничего плохого не случилось! – мысленно повторяю, чуть не плача. – Он обо мне заботится, он меня любит, а я…

Князь отдышался и заговорил сипло:

- Я прошу тебя, дочь, никогда больше не поизносить этих страшных слов. Господу угодны молитвы, посылаемые отовсюду; чтобы быть любезным Ему, не нужно хоронить себя заживо в каменных стенах, Он этого не требует. И понимаешь ли ты сама, дитя, о чем говоришь?! К тому же… Существует ли в действительности твое недомогание?! Ответь: какого мужчину искала ты на этом празднике?

Чувствую, что заливаюсь краской и с беспокойством поднимаю глаза на моего нового родителя.

- Вы с аббатом слишком наблюдательны! - с горечью отвечаю я, думая, что Аден меня подставил. - Лучше не спрашивайте меня, вам может не понравиться ответ. Я не знала, отец, что ты настолько болен. Похоже, у меня просто нет выбора. Обручите меня, с кем считаете нужным. Я не буду сопротивляться и попытаюсь как-нибудь справиться со своим телом.

Сразу заявлю жениху, - думаю я, - что постели не будет. Хочешь власть и деньги – бери, но не меня. В крайнем случае использую самооборону и убегу. Главное, чтобы отец был жив. Но Людвиг качает головой:

- Мне не нужна жертва; пойми: я хочу для тебя счастья. Давай вернемся к тому человеку, которого ты ожидала здесь встретить. - Больной отец поднимает правую руку в то время, как лекарь суетится над его левой. - Клянусь, что приму гостем в моем замке любого, кого пригласит моя дочь. Надеюсь, впрочем, что это не Генрих! – бормочет он и добавляет:

- Я желаю видеть этого человека, познакомь нас. Я уверен: не может быть, чтобы моя дочь, моя умная, чистая и добрая девочка обратила внимание на недостойного! Тот, кого ты полюбишь, будет и для меня самым лучшим. Я на твоей стороне. Посмотри на меня!

Князю только что пустили кровь – так здесь лечат, ужас. Я взглянула на это и закрыла лицо руками.

- Приведи его ко мне завтра или когда сможешь, - настаивает князь. - Иди. Я буду ждать вас, приходите скорей!

- Дорогая кормилица! - я спешиваюсь и сразу оказываюсь в объятиях баронессы.

Как приятно! У меня столько лет не было ни одной мамы, а тут сразу как бы две. Причем эта, вторая, вообще ничего от меня не требует, а как будто любит просто за то, что я есть.

- Красавица моя, дитя мое! - восторженно повторяет Тереза и громко жалуется на то, что ее не предупредили о моем прибытии. - Какая же вы очаровательная, такая нарядная! Какое счастье вы мне доставили своим приездом! Пойдемте скорее в дом, отдохнете с дороги. Я поправлю вашу прическу, а вы расскажете старой кормилице, как все прошло! До нас новости долго доходят, я даже еще не знаю, кто же будет вашим супругом.

Эмм… Да, уж, от разговоров о свадьбе нигде не спрятаться.

- Поговорим об этом позже, - останавливаю ее. - Расскажи, как ты живешь, что у вас происходит?

- Хорошо живу, слава Богу! Погода благоприятствует, пшеница уродилась… Но интересно ли вам это?

- Да, продолжай! – мне нужно разговорить ее; может, тогда сама скажет о том, кто меня интересует.

Мы подходим ко входу в главное здание. Рыцарями моей охраны занялся управляющий баронессы.

- Ваши любимые груши уже поспели, их сейчас принесут. И вот, обратите внимание - новое крыльцо, - с явным удовольствием продолжает баронесса. - Его придумал рекомендованный вами Адам. Нашел хороший лес, поваленный ураганом, убедил меня, а затем вдохновил наших леворуких зодчих и даже учил их.

У меня сами собой широко распахиваются глаза: козырек у крыльца явно новый, высокий и изящный, столбы и ограждения лестницы с обеих сторон сделаны из светлого дерева и вырезаны чередующимся рельефным узором.

Где-то я похожее видела, мне кажется. В кино-сказках про русских царевен и боярских дочек, мне кажется. Я даже погладила кончиками пальцев резные детали, приятно пахнущие свежей хвоей, прежде чем войти в дом.

- А еще он самолично мне крышу на смотровой башне перекрыл, представляете? - восторженно сообщает мне баронесса. - Столько лет ни один мастер не брался, потому что верх вышки начал рушиться от дождей и ветров, а Адам сам вызвался. Велел связать несколько лестниц, по ним взобрался, и веревками все необходимое к себе поднимал. Народу собралось поглядеть! И ведь так ловко сработал - дожди уже несколько раз поливали - не течет! Спасибо вам огромное, что посоветовали такого ценного человека! - и тут же она взахлеб делится следующей радостью:

- А из оставшегося леса что он выдумал для ребят! Такого, наверное, и у императорских детей нет! Из этих окон, к сожалению, не видно - качели, домики всякие, резные скамьи! С ним плотники так разохотились, что даже фигуры зверей из бревен повырезали. Теперь всегда известно, где детвора, не путаются под ногами! И ребятишки совершенно Адама не боятся, так и липнут…

Я вхожу в личные апартаменты баронессы, как я понимаю, сажусь на лавку у окна, покрытую ковром, и спрашиваю самым равнодушным тоном, какой только могу изобразить:

- Где он сейчас?

- Адам? – вижу, словно облачко пробежало по оживленному лицу Терезы. - Где-то здесь. Я как раз велела его разыскать.

Тут к нам без стука входит рослая черноволосая девица в чепце и белоснежном фартуке на мощной груди. Она, в смысле девица, поставит на стол поднос с угощением. Но не сразу уходит, а стоит, зыркая крупными черными глазищами, почти как у лошади. Что ей нужно? Баронесса машет на нее рукой, и она, наконец, уходит.

- Он спрашивал обо мне? – я возвращаюсь к важной для меня теме. 

- Кто, Адам? - удивляется кормилица. - Чтобы он задавал вопросы о вас?! Да он большую часть времени вообще молчит. Хотя, нет, помнится, спросил как-то, часто ли вы у меня бываете. Я ответила правду! - с оттенком обиды и одновременно нежностью в голосе произносит женщина. - Последние полгода вам все недосуг. Такова взрослая жизнь, я понимаю! Но что же вы ничего не едите? Отведайте хотя бы паштета, - на мой вкус, он превосходен!

- Спасибо, я еще не проголодалась. Мне срочно нужно видеть Адама.

- Я распоряжусь, чтобы его направили сюда. - Баронесса выходит за дверь и сразу же возвращается, озабоченно потирая лоб. - А как поживает ваш батюшка?

- Он немного приболел, но не нужно об этом никому говорить.

- Конечно. Я поставлю в церкви самую большую свечу за его здоровье. То-то, гляжу, вы какая-то встревоженная! Позволите?

Она садится рядом и нежно меня обнимает. Я даже ненадолго закрываю глаза и балдею. Кладу голову ей на плечо и прошу:

- Говори что-нибудь, кормилица, не молчи! Ну, хотя бы еще про Адама расскажи.

- Про него вкратце-то и не расскажешь - огромен телом и душой, - слышу по голосу, что она улыбается, поглаживая меня по плечам. - Хороший человек; жалко мне его, - конечно, прежде всего обращают внимание на внешность. Но думаю, он все равно мог бы быть много счастливее, чем есть. Не знаю, кем он был прежде, - вы назвали мне лишь имя, а он не больно-то разговорчив.

Кормилица вздыхает и предлагает:

- Теперь уж точно ваша очередь рассказывать! Ей-Богу, я умираю от любопытства, а вы все скромничаете! Ну, начните, что ли, с нарядов.

Я сажусь поудобнее.

- Наряды замечательные! Оказывается, все время, пока меня не было, матушка заставляла швей и белошвеек готовить для меня новые платья. Их очень много! Я даже не знаю, которое из них мне нравится больше - белое с кружевным верхом, или голубое с серебряной вышивкой, или красное…

Конечно, красное, то самое, – говорю себе и накрываю ладонью ожерелье из рубинов на своей шее, подаренное Аденом.

- Какое роскошное ожерелье! - запоздало восхищается баронесса, - я обратила на него внимание еще в прошлый раз.

- Да, оно очень красивое, - подтверждаю. - Но где же Адам?

- Нерасторопные слуги! Неужели я сама должна идти искать его?! - Тереза опять выходит. За дверью слышится оживленный разговор из нескольких голосов, затем баронесса возвращается, поджав губы. - Он, наверное, снова сидит где-нибудь в тенечке и не желает откликаться на зов, а они не могут его найти! Есть у него такая особенность - иногда его ни для кого нет.

- Может быть, мы тоже пойдем поищем? – поднимаюсь я.

- Боже упаси! Найдут.

Ну, да, - напоминаю себе: в этом мире не по статусу мне, княжне, искать какого-то рыцаря или даже простого воина. Который даже не приехал, когда его звали! Также, как в моем прошлом мире неприлично девушке бегать за парнем. Даже если очень хочется.

- Расскажи, как Адам здесь жил, начни с самого первого дня! – ну, хоть обсудить-то его я точно могу, не теряя княжеского достоинства?

- Неужели же нужно говорить о нем прямо сейчас?! А не о вашем будущем? – расстроенно разводит руками кормилица.

Я упрямо смотрю на нее, и она начинает говорить, постепенно сама увлекаясь рассказом:

- Сутки молчал, общался изредка знаками. Я решила, что он немой, всех предупредила. И вот представьте мое изумление, когда на второй вечер, после того, как попарился в бане и съездил куда-то, Адам подходит ко мне и заговаривает! И смотрит внимательно и прямо, и весь не такой мрачный, как накануне, даже пытается улыбнуться! Я сразу подумала, что он ездил к женщине, к хорошей женщине, не то что…

Есть тут у нас красотка одна, вы ее, конечно, помните - Марта - она ему с первого дня проходу не давала, и в баню к нему пришла. Входит голая, он к ней поначалу так и подался!.. О, Господи, зачем я вам это говорю?! - кормилица в ужасе прикрывает рот ладонью.

- Я тебя просила, поэтому ты и рассказываешь, - максимально равнодушно выдаю я, сосредоточенно поправляя складки платья и стараясь, чтобы руки не дрожали от волнения. - Я уже взрослая и должна знать все. Продолжай!

- Я подсматривала за ним в щелку, - признается Тереза. - Очень мне хотелось на него без маски взглянуть. Да и вообще… Но Марта ему не нравится. В бане подхватил он свои вещички - и ходу. Так спешил, что сорвал дверь с петель, потом чинили!

- Любопытно. Так что у него с лицом? - чуть слышно интересуюсь я.

- Я не совсем поняла - пару много было, - отвечает Тереза так, словно пытаясь решить трудную задачу. - Но что-то дурное; правильно он его закрывает. Однако в Адаме больше заметно другое - широта души, что ли. Хорошо, когда он рядом, надежно, - он будто считает себя ответственным за все, что происходит и всегда готов, образно говоря, переложить часть твоей ноши на свое плечо.

Все с ним было ладно, пока… - гостеприимная кормилица вздыхает, переставляя на столе миски с нетронутым угощением. - Однажды он вовремя не вернулся, - он куда-то уезжал каждый вечер.

Я непроизвольно вздрагиваю. Куда он ездил? К кому? Может, из-за этого и не приехал на турнир?!

- А тут он возвратился только утром, - продолжает Тереза. - Ввел коня во двор, и конь его рухнул. Адам смотрит то на несчастное животное, то на меня, как будто ничего не понимает. Потом говорит, как бы безразлично:

«Я загнал коня».

«Жаль, но что ж поделаешь», - отвечаю в тон ему. Я сразу поняла: что-то у него случилось!

Тут я встаю и подхожу к окну, чтобы доброй кормилице не было видно, как сильно я переживаю. И еще надеясь увидеть его поскорей.

- Говори, я слушаю, - прошу ее.

Хоть бы Адена скорее нашли! Я так хочу его видеть!

- Ну, я научилась уже немного понимать его, - говорит она. - Надо в него всматриваться, подмечая каждое мелкое движенье головы, глаз, губ, рук, тогда кое-что становится ясным.

«Что с тобой?» - говорю.

«Ничего», - отвечает, а сам похож, я бы сказала, на большого ребенка, который не понимает, за что его наказали.

«Извини, больше не смогу помогать», - сказал и пошел к себе.

Я тогда еще подумала: как странно он двигается; почему-то в голову пришли такие сравнения: стрела, остановленная в полете, и птица, замерзшая налету. Он добрался до своей комнаты и сел у окна. И больше почти не вставал.

- Что ты сказала?! – оборачиваюсь я.

- Да, он все время сидел без движения. Сначала я думала - устал, скакал где-то ночь напролет, пусть отдыхает, предлагала лечь в постель. Потом поспела пшеница, и мне надо было присмотреть за жатвой…

- Я просила не оставлять его одного, - чуть слышно напоминаю я, прижимаясь лбом к стеклу.

- Он и не был один! Его постоянно навещали. Не скажу - друзья, скорее почитатели, - перед ним все же робеют. Они толпами ходили; а чуть заподозрили неладное, пригласили лекаря. Но Адам выставил всех за дверь. Он не хотел, чтобы его тревожили. Когда он чего-либо не желает, к нему невозможно подступиться! Для меня, видимо, как для хозяйки или вашего доверенного лица, он еще делает исключение.

- Почему к нему приглашали лекаря?! – я содрогаюсь от нехорошего предчувствия.

- Сейчас расскажу; но сначала послушайте вот это! - зачастила Тереза. - Сижу я как-то возле него, - он как бы спит, но неожиданно глаза приоткрывает и прислушивается к чему-то. Потом слышу - кто-то приехал. И вдруг этот расслабленный бешеным рывком высовывается в окно, чуть не выпрыгивает! Понимаете, в Адаме сил на нескольких человек хватит, ему все нипочем! Выглянул - и опять будто устал, рухнул на скамью. Вот так!

- Кормилица, когда ты сама видела его?! – спрашиваю почти криком.

- Сегодня. Сегодня, говорю я вам, не тревожьтесь! Утром я была у него, мы беседовали; я вышла совсем на чуть-чуть, а вернулась - его нет. Меч и плащ висят, а хозяина нет.

- С утра его никто больше не видел?! А вдруг он ушел? – слышу, у меня даже голос сел.

- Да что вы, - горячится Тереза, - зачем ему уходить?! Он мне сегодня так и сказал: жалею, что не пришел сюда раньше! Вижу, он вам очень нужен, вы только о нем и говорите. - Баронесса печально продолжает:

- С ним так получилось, что сначала не было ничего страшного, а потом... Сидел, закрыв глаза - и все. Растолкают его, поесть предложат - говорит: «Оставьте на столе». Я отъезжала в деревню, а чуть только вернулась, - девчонка-кухарка, вот эта, что сейчас была, ко мне прибегает, жалуется. Я ей говорю: лучше готовить надо, душу вкладывать, чтобы съедали, а она в слезы.

Иду сама, смотрю - весь стол едой заставлен, и пахнет так аппетитно. Адам сидит в прежней позе, будто дремлет. Но зову - не слышит. Гляжу - он заметно похудел. Сколько я его расталкивала, прежде чем ожил! Взглянул так, словно другого кого ожидал увидеть. И собрался дальше «спать»!

- Он перестал есть?! – хватаюсь я за голову, склонясь над подоконником.

- Было такое, - с раскаянием подтверждает кормилица. – Не доглядела я. Но я вовремя за него взялась, сейчас уже лучше!

Да что же это происходит?! – мысленно стону я. – Прямо как поется в старой песне в моем прежнем мире: «Все хорошо, прекрасная маркиза»: на словах все прекрасно, вот только и сгорело, и рухнуло, и умерли вообще все. Не дай Бог!

За дверью вдруг слышится топот ног, в нее стучат! Тереза бросается открывать, а я быстро смахиваю слезы, выпрямляюсь и поворачиваюсь. Но входит не Аден. Опять облом! Это управляющий, который подталкивает вперед загорелого до черноты смущенного парня и докладывает:

- Вот этот человек, пастух, сегодня видел, как господин Адам, живущий над этими покоями, вышел в восточную калитку.

- Ну да, я видел, - подтверждает пастух. - Раньше господин Адам на заре ходил к пруду и скоро возвращался, а сегодня пошел все прямо и прямо, опираясь на палку.

- Куда?! - не сговариваясь, в один голос вскрикиваем мы с Терезой.

- Туда, где всходило солнце.

- Туда, откуда мы приехали! – шепчу я, закрыв лицо руками. - Ему же нельзя возвращаться!

Тереза выставляет пришедших за дверь и уверенно заявляет:

- Он вот-вот вернется и сделает вам все, что нужно! Я знаю это так же точно, как если бы он сам мне это сказал!

- Почему ты так уверена? - убитым голосом спрашиваю я, но с надеждой трогаю в кармане осколок волшебного зеркальца.

К сожалению, оно молчит - а значит, по-прежнему ничего не знает, сколько бы я ни спрашивала об Адене, о Черном рыцаре и других его возможных именах.

- Смотрите!

Кормилица снимает с полки какой-то предмет, завернутый в кусок белой ткани, разворачивает и протягивает мне – это крест Адена. Я с трепетом беру его в руки.

- Вы знаете, что это его крест? - спрашивает Тереза.

- Да… да, - выдыхаю я. – Но почему он у тебя?

- Он обронил его! – торжествует кормилица. - Вы понимаете, что когда он это обнаружит, то сразу возвратится?! Вы бы, наверное, тоже вернулись, если бы потеряли такую ценную вещь?

- Конечно. Но где ты его нашла?

- Лежал на краю стола! Я однажды мельком видела у Адама эту реликвию, поэтому сразу поняла, откуда она. Наверное, он наклонился над столом, чтобы что-нибудь пожевать перед дорогой, в это время крест и упал. Смотрите - ремешок оборвался! Этот человек обязательно вернется, и все образуется… Но скажите мне наконец, кто же будет вашим супругом?

- Этого пока никто не знает.

- Так вы еще не выбрали? - изумляется баронесса.

Я опять нетерпеливо поворачиваюсь к окну, где светлей. Непонимающе разглядываю крест, грею его в руках и вспоминаю, как Аден доставал его в непростой момент, как почтительно целовал.

Даже помню его слова в бреду: «Это все, что я могу назвать своим; он для меня, как надежда». Как он мог потерять то, чем так дорожил и не заметить?!  

Мне вдруг представилось, как Аден срывает с груди свое сокровище, уходя. Потому что ему больше не на что надеяться! У меня чуть ноги не подкосились. Я закричала, как сумасшедшая:

- Кормилица! Он оставил тебе этот крест как плату за труды, за причиненное беспокойство! Он не вернется…

- Да не может такого быть! – бросается ко мне Тереза. - Что вы такое говорите, доченька моя?! Да кто же он - король какой-нибудь, чтобы такие благодарности раздавать! Да и какие такие мои труды? Что же это: сердечко у вас, как у маленькой пташки, бьется; неужели вы плачете из-за него?! Если вы велели ему ждать здесь, как он смел вас расстроить!

- Его надо постараться вернуть, - прерывающимся голосом выговариваю я. - Если он пошел на восток, то должен выйти к реке. С этой стороны берег очень крутой. Аден знает, что чуть дальше есть мост, мы проезжали по нему. Он, наверное, пойдет туда. Пошли скорее людей, может быть, его догонят!

Тереза звонит в колокольчик, всматриваясь в меня. Сквозь пелену слез я вижу глубокую складку, которая залегла между ее бровями. Входят управляющий и заплаканная кухарка, выслушивают распоряжения и уходят.

- Она переживает, - кивнув на закрывшуюся дверь, говорит баронесса, не спуская глаз с меня. - Я ее почти сосватала за этого мужчину. Что вы вдруг побледнели? Выпейте лучше вина, оно успокаивает всякую печаль.

Кормилица наливает немного янтарного напитка в высокий кубок. Я сажусь и торопливо глотаю пару раз. Лучше бы это была вода. Похоже, я себя здорово выдала. Ну и пусть будет, как будет.

Мне кажется, я нашла в этом мире родственную душу — такого же одинокого человека, как я, который меня любит. И я не могу его потерять.

- Вы сейчас назвали Адама по-другому, видимо, его настоящим именем. Я где-то слышала его, - заявляет Тереза.

Я молча цежу вино.

- Пока этого человека вернут, пройдет какое-то время. Уже вечереет; могу я спросить о ваших планах: вы останетесь ночевать?

Я киваю.

- Прошу прощения, вы упомянули, что князь приболел; знает ли он, что вы находитесь у меня?

- Он меня и послал, кормилица.

Баронесса немного повеселела.

- Вот что было дальше, - Тереза сама решила продолжить рассказ. - Сидит Адам сиднем (я буду его называть по-старому, как привыкла). Что делать, думаю? Кое-как растормошила его, распорядилась перенести к нему мое кресло и стала говорить о том, что бывает интересно молодым мужчинам.

- Ты замечательно придумала, кормилица, - подбадриваю ее.

- Да. То про военные походы любопытные случаи рассказываю, про охоту, оружие. Про компании друзей, родственников, жен - но ни на одно мое начинание он не откликнулся, словно все это для него - пустой звук, а я очень внимательно приглядывалась к нему и старалась даже говорить несправедливо, чтобы запротестовал.

И вдруг, когда я рассказывала про моего младшего сына - вашего молочного брата - и его любимую девушку (помните, конечно, что мы их весной обручили), Адам глаза открыл!

- Как интересно ты придумала, кормилица, продолжай! — говорю, опять отходя к окну.

Меня прямо колотит от волнения: когда же его найдут?

- Открыл Адам глаза, а в них тоска така-ая… - вздыхает баронесса. - Но слушает. Я и давай ему на эту же тему выкладывать все, что вспоминается - слушает! И между делом сколько-то ложек каши в него засунула, как в младенца. Ну и интересуюсь:

«У тебя есть любимая?»

Он только веки опустил и сразу поднял, - да, то есть.

«Что же ты молчишь? - спрашиваю. - Ты же, наверное, мечтаешь о ней рассказать?»

Он как бы удивился поначалу, а потом заулыбался так хорошо, глаза даже засветились, и как начал говорить! Сколько лет живу на свете, а не слышала, чтобы так красиво выражались - разве что менестрели! С таким чувством!

Про то, что ресницы у нее как крылья бабочки, и голос как у свирели, и еще много чего. Он гордился ней. В какой-то момент он заговорил стихами! Жаль, что я не запомнила! Этого не пересказать; такое достойно быть занесенным на бумагу! А голос такой приятный, будто густой бархат!

И все время, пока говорил, Адам трепетно так касался рукой лавки рядом с собой, думаю, не замечая этого; он как бы ласкал прелести той девицы. В нем столько затаенной нежности и душевного жара!

Ей-Богу, было мгновение, когда я забыла, кто я, и что со мной, - кормилица мечтательно вздыхает. - Мой покойный супруг, Царствие ему Небесное, был не особенно красноречив, к тому же замечал мое присутствие только после обильной еды и питья.

Да, о чем это я… Правда, скоро я заметила, что у Адама описания возлюбленной какие-то безликие - имени девицы ни разу не назвал, не понять цвета волос или глаз, ни полноты или роста. В какой-то момент я испугалась, - напряженно добавляет Тереза, - уж простите меня, глупую, - я вас с ним рядом видела, - не о вас ли говорит?! И спросила издалека: какого цвета у его девушки волосы? Ответ меня успокоил: черного.

Я прижимаю разгоряченный лоб к стеклу. Он же говорил обо мне — я уверена! А цвет волос специально сказал неправильный, чтобы на меня не подумали? Он опять меня защищает, даже на расстоянии?

- Я поняла, - продолжает Тереза, - все это время он ждал свою любимую, не желая отвлекаться ни на что другое. Сидел и ждал, напрягая все силы души. Войди ОНА - и Адам тут же вскочил бы здоровехонек. Такая цельная натура, такой мощи характер, что весь мир для него перестал существовать, кроме НЕЕ. Никакой лекарь это не вылечит. Если это не сама любовь, тогда ее совсем нету на свете. Вы были, разумеется, правы, говоря, что его нельзя надолго оставлять без присмотра - меры в чувствах он не знает.

А я-то раньше считала, как и другие, что у него совсем нет чувств! - отмечаю про себя.

- Я ему и говорю, - вспоминает кормилица:

«Что же ты сидишь? Поезжай к ней, коня я тебе дам. Мало ли почему она к тебе не едет? Родители не пускают, лошадь захромала! Такая девица-краса любит тебя, все глаза небось высмотрела! Где мой Адам, - думает, - где мой высокий, ладный, сладкоголосый?»

Только гляжу - словно я больно ему сделала, опять глаза прикрыл и губы сжал. Я его уговаривать - только бы не замкнулся опять:

«Прости, глупую, если чем обидела по незнанию! Поделись, легче станет, ты же у друзей!»

Наконец, он выдавил из себя:

«Она не знает».

Я не поняла сначала:

«Не знает чего - что ты здесь?» Он чуть заметно отворачивается от меня как бы с досадой.

«Не знает, что ты ее ждешь?» - спрашиваю вдогонку. Он уже опять безжизненный, почти как памятник. И тут меня как кольнуло:

«Не знает, что ты ее любишь?» Кивает!

«Ты не сказал ей?! - поражаюсь я. - Так сильно любишь и не сказал? Но почему?!»

«Я ей не нужен», - шепчет, не раскрывая глаз.

«Откуда ты можешь знать?! - недоумеваю. - Ты эту девушку обнимал? В губы целовал? Ты дал ей понять, что она твоя?» Он головой качает.

«А подарки дарил? Принимала?»

«Да; но это ничего не значит».

«Ну, хоть за руку держал?!»

«Она боялась меня, - отзывается еле слышно. - Но однажды я нес ее». 

«Погоди, - чувствую я, что в его словах что-то неправильно, - а много ли у тебя женщин было?!» Он усмехнулся, чуть отворачиваясь.

«Я заметила, что ты не привык говорить о себе, - говорю. - Старые люди утверждают: «Разный овощ созревает в разное время». Мне можешь сказать все как есть без стеснения! - Я вглядывалась в него, продолжая подмечая все, что можно было считать за ответ. - Хоть пять было?.. Две? Всего одна? Неужели только одна?!»