Мой возлюбленный король

1212 год, Аелория, юго-запад современного Уэльса.

Всю свою жизнь, с самого раннего детства, я мечтала о любви. О большой, чистой и трепетной ‒ такой, которую я бы пронесла с собой через десятилетия. Впрочем, то, что я не смогу выбрать мужа сама, я осознала достаточно рано. Его должен был подыскать мой отец или в крайнем случае мать, потому как они были старше и мудрее, а следовательно, лучше разбирались в людях и лучше знали, с кем мне будет хорошо, а с кем ‒ не очень.

Моя мать не любила моего отца ни минуты своей короткой жизни, а потому в каждый мой день рождения, начиная с пятилетнего возраста, умоляла меня загадывать только одно желание: чтобы я влюбилась в своего мужа с первого взгляда и навсегда. Почему мама не просила у Господа взаимной любви для меня, я тогда не задумывалась, но, очевидно, она считала, что будущий муж полюбит меня и без всяких запросов к высшим силам.

Отец же мечтал выдать меня за герцога. Он говорил об этом беспрестанно, и я не смела с ним спорить. Отец никогда не бросал слов на ветер и всегда добивался желаемого. В округе мы считались самой богатой семьёй. Подвалы нашего дома буквально ломились от сундуков с золотом. Наши ближайшие соседи поговаривали, что мой отец богаче самого чёрта и что в молодости он нашёл волшебный остров с сокровищами, которые и сейчас продолжает тайно ввозить в город. Те соседи, что жили подальше, были не согласны с первыми и с пеной у рта доказывали, что сундуки с золотом мой отец получил от самого дьявола в обмен на свою бессмертную душу. На деле ошибались и те и другие. Мой отец долгое время был ростовщиком. Он давал деньги под проценты. Под очень большие проценты, но всем: от крестьянина до дворянина, и, если кто-то не возвращал долг вовремя, расправлялся с ним молниеносно и без сожаления, однако ко мне относился с нежностью.

Отец нашёл мне мужа на мой семнадцатый день рождения. Помню, я сидела с наставницей в библиотеке и читала один из любимейших рыцарских романов, а он вбежал в комнату без всякого стука, поднял меня со стула и расцеловал в обе щёки.

‒ Анхелика, ты выходишь замуж за короля! ‒ воскликнул он, сжимая мои ладони. ‒ Ты станешь королевой Аелории, а твой будущий сын однажды станет королём.

Признаться, я и думать о таком не смела, а потому стояла будто вкопанная и боялась пошевелиться. Отец не один год откладывал моё замужество, но я связывала это с тяжёлой обстановкой в стране. Нашу дорогую Аелорию в клочья раздирала междоусобица. Когда мне исполнилось двенадцать, наш король Леонард I внезапно умер, и на престол должен был взойти его четырнадцатилетний сын Лайонел, но его дядя силой захватил трон и заточил двух младших принцев Огуста и Джорджа в Пойре ‒ в специальную крепость для особо опасных преступников. Принцу Лайонелу, принцессе Алисии и их матери Беатрис чудом удалось сбежать. Король Эдмунд в буквальном смысле узурпировал власть, однако согласны были с этим немногие. Вооружённые восстания вспыхивали одно за другим, гибли посевы, а люди умирали с голода. Стояло поистине страшное время. Нашу семью не трогали только благодаря деньгам отца, а ещё из-за моего брата Карлайла, который примкнул к королю Эдмунду и стал начальником его стражи.

Так продолжалось почти четыре года, но однажды, примерно восемь-девять месяцев назад, в наш дом явились двое незнакомцев. Мужчина и женщина ‒ оба, точно воры, были закутаны в чёрное. Их лиц я не видела и не слышала, о чём они несколько часов к ряду говорили с отцом, но сразу после этого до меня долетел слух, что принц Лайонел не пропал и не умер, а собирает армию и идёт штурмовать столицу. А потом случилось кровавая битва при Алнаре, в болотистой местности, скрытой лесом. Узурпатор Эдмунд вместе с единственным сыном Льюисом погиб на поле боя. Корона с его головы упала, а поднял её опальный принц и самолично водрузил себе на голову. Ещё через пять дней после восшествия на престол нового короля в наш дом под покровом ночи пробрался Карлайл и, получив от отца увесистый кошель с деньгами, ускакал в непроходимую чащу, едва успев попрощаться со мной. Я не понимала, что происходит, и мне никто ничего не рассказывал, но спустя всего неделю отец влетел в мою комнату со словами о свадьбе.

Мамы со мной в тот день не было. Она умерла незадолго до начала войны от сердечной болезни, но среди возгласов отца я явственно слышала её голос: «Надеюсь, небеса сжалятся над тобой и помогут полюбить короля Лайонела».

‒ И каков же мой жених? ‒ тут же спросила я. ‒ У тебя есть его портрет?

Отец сконфуженно почесал свободную от жёсткого воротника шею.

‒ Он на троне всего две недели ‒ живописцы ещё не успели запечатлеть его лик. Но он красив и статен. Прекрасно управляется с мечом, начитан и держится в седле так, словно в нём и родился. Он дал мне слово, что будет добр к тебе.

Сердце моё от этих слов забилось быстро и радостно. Мой будущий супруг красив и молод, чего же я могла просить у жизни ещё? Мою ближайшую подругу-сверстницу выдали замуж за пятидесятилетнего старика, который уже вовсю мучился подагрой. И я искренне считала, что мать не смогла полюбить отца лишь оттого, что он не отвечал стандартам её красоты. Он был приземист, тучен и обладал маленькими глубоко посаженными глазками, как у поросёнка. Мама же считалась первой красавицей своего времени, происходила из древнего дворянского рода и в юности служила фрейлиной. Замуж за ростовщика без титула и родословной она вышла ради отца и брата, по нелепой случайности оставшихся без гроша в кармане. Но если с внешностью отец поделать так ничего и не смог, то социальное положение выровнял и купил себе титул графа ещё до того, как умер король Леонард. Давал в долг он теперь только особым лицам, а для всех остальных жил за счёт ренты с земель, которые когда-то напокупал в избытке.

Собираться отец приказал мне на следующее же утро. Посоветовал взять все свои лучшие платья и самые любимые вещи: сорочки, вышитые шёлком платки, зеркала на ручке, щётки для волос, кухонную утварь и мамины драгоценности.

‒ Пока казна пуста, поэтому король и королева-мать не смогут обеспечить тебя так, как ты привыкла жить здесь, но впоследствии всё образуется. У тебя будет большая свита. Двадцать четыре человека! Фрейлины, служанки, личный садовник, прачка и собственная кухарка. А ещё ты будешь иметь шесть тысяч золотых ренты в год с тех земель, которые он обязуется тебе подарить, как своей жене! Это будут твои личные деньги, деньги королевы Аелории!

Похоже, последнее радовало отца особенно сильно. Правда, сопроводить меня до столицы он отказался, сославшись на изрядное количество дел, но лично проверил каждый из собранных мною сундуков.

‒ Будь сильной, дочь моя, ‒ произнёс он, целуя меня в лоб на прощание, ‒ даже принцессы покидают отчий дом без родителей. Не сожалей ни о чём и никогда! И поскорее роди королю сына! Мы расстаёмся совсем ненадолго. Я обязательно приеду на вашу свадьбу.

За моей каретой тянулось ещё шесть обозов с вещами. Ехать до столицы нужно было трое суток, и мы останавливались лишь ночью, чтобы как следует поесть и выспаться в придорожных тавернах или попадающихся на пути монастырях. До дворца, кроме пяти вооружённых до зубов охранников, меня сопровождали две женщины. Моя личная горничная Пэтти, с которой мы были дружны с детства, и наставница Элеонора Баррет. Именно леди Баррет научила меня всему, что я знала и умела, и именно она заменила мне мать, когда той не стало.

В столицу я приехала впервые в жизни, но меня ничуть не тянуло убрать шторы и поглазеть в окна на красивых рыцарей и дам в дорогих нарядах. Все города так или иначе похожи, и наш родной Персвиль не сильно отличался от Элиадора. Последний, правда, был крупнее, оживлённее и с большим количеством каменных домов. С одной стороны его окружало море, с другой ‒ горы, а с третьей ‒ дремучий лес.

Встречать у входа во дворец нас вышла королева-мать и её многочисленная свита. Моя будущая свекровь оказалась вполне привлекательной женщиной лет сорока или сорока двух. Её темно-каштановые волосы седина ещё не тронула, но мелкая сеточка морщин вокруг глаз и на висках уже образоваться успела. Губы у королевы-матери были тонкими и без всякой краски ярко-розовыми, а глаза ‒ карими, по оттенку близкими к цвету свежей патоки.

Взяв мои ладони в свои руки, она расцеловала меня в обе щёки и по-матерински обняла за плечи.

‒ Как я рада видеть тебя, милая Анхелика! ‒ произнесла моя будущая свекровь и изогнула губы в улыбке. ‒ Ты так похожа на дорогую моему сердцу Лавинию! Удивительно похожа. Те же черты лица, те же волосы, тот же разрез глаз, даже родинка над верхней губой таких же размеров и в том же месте.

Королева Беатрис рассмеялась и обняла меня ещё раз. От такого приёма на душе у меня потеплело. Леди Баррет всю дорогу твердила без продыху, что дворец ‒ это змеиное логово и что тут со всеми надо держать ухо востро, но мать короля была такой милой и искренней и так задорно мне улыбалась, что я невольно пустила слезу.

‒ Я несколько пышнее мамы в юности.

‒ Ну и хорошо! С некоторых пор я не выношу тощих женщин. У королевы должны быть широкие бёдра, чтобы она легко рожала сыновей, и полная грудь, чтобы в случае необходимости, она могла этой грудью кормить своих сыновей. Мой Лайонел в детстве был капризным ребёнком и не желал пить молоко кормилицы, поэтому мне пришлось кормить его самой. И я искренне рада, что Бог не создал тебя тощей, как палка.

Такое замечание настолько мне польстило, что я тут же захотела спросить, а каких женщин любит король, и даже покрутила головой для пущего эффекта, но наткнулась только на взгляды дам из свиты королевы-матери и на рыцарей, нас охраняющих.

‒ Его Величество сейчас отсутствует, ‒ объяснила королева-мать, слегка нахмурившись, и поманила меня за собой к высоким дверям во дворец. ‒ Восстания всё ещё иногда вспыхивают, и королю приходится время от времени покидать замок. Он хочет лично познакомиться со всеми главами кланов.

Услышав последнее, я невольно вздохнула.

‒ Когда он вернётся?

‒ Скоро, очень и очень скоро. Свадьба через неделю, но мы ещё должны успеть пошить тебе подвенечное платье. Думаю, красное*, украшенное золотой вышивкой, безупречно подойдёт к твоим волосам и глазам.

И королева, снова рассмеявшись, погладила меня по плечу.

До свадебной церемонии меня поселили в западном крыле дворца. В моём распоряжении было целых четыре комнаты: парадная, гостиная, спальня и уборная. Петляя по длинным коридорам, я почти не смотрела по сторонам и думала только о том, как бы запомнить дорогу от своих покоев до центрального выхода из замка. Краем глаза я успела заметить живописный сад с беседками и оригинально подстриженными деревьями и захотела посетить его во что бы то ни стало.

‒ Вижу дворец тебя не слишком-то впечатлил, ‒ заметила королева-мать, когда мы зашли в мои покои. Больше всего меня поразили окна: они были просто огромными. Остальное же вполне соответствовало тому, что я привыкла видеть у себя дома. Кровать с ярким балдахином, розовые шторы с золотыми кистями, резная мебель из красного дерева.

‒ Я… ‒ отчего-то я растерялась и, чтобы скрыть смущение, сделала вид, что рассматриваю широкий гобелен у самого потолка, изображающего красного льва, стоящего на задних лапах с раскрытой пастью.

‒ Помню, когда я попала во дворец впервые, то едва не ослепла от увиденного. Я разглядывала буквально каждый дюйм и гдадила стены. Великолепие Дортонхауса сразило меня наповал. Но Бельверон ‒ это, конечно, не Дортонхаус. Туда мы поедем осенью. Однако здесь есть чудесная башня в восточном крыле. Такая высокая, что из её окон видно всю столицу. Тебе стоит туда подняться.

‒ Леди Солсборн устала и взволнована, ‒ вдруг произнесла Эдеонора Баррет, и все взгляды присутствующих обратились к ней. Королева-мать раздражённо изогнула левую бровь, но вслух не сказала ничего.

Следующие два дня я читала, вышивала и гуляла по саду. На дворе стояла поздняя весна. В воздухе витали ароматы цветов. Я легко различала запахи яблони, вишни и нарциссов. Кроме леди Баррет за мной ходили ещё шесть девушек, все чуть младше меня, смеющиеся и миловидные. Также королева-мать приставила ко мне пять служанок. И я честно не понимала, зачем нужно столько прислуги, если дома со мной легко справлялась одна Пэтти.

Утром около меня всегда кружили швеи, которые пытались успеть с подвенечным платьем, а вечером мне делали ванны, куда добавляли лепестки яблони и вишни из сада, разбитого около дворца.

Король так и не пришёл меня поприветствовать. Во дворце он тоже не появлялся. По-видимому, что-то в его плане пошло не так, и беседы с главами кланов затянулись. Я скучала и изучала свой новый дом. Правда, в компании дам это было не просто. Они буквально всюду следовали за мной по пятам, раздражая и действуя на нервы.

На третью ночь я не выдержала и тихонько выскользнула из своих покоев. В западном крыле почти не было охраны. Вдохнув полной грудью, я шла среди факелов, наслаждаясь короткими минутами тишины и свободы. Поверх рубашки я надела только халат: отец получил его в качестве подарка откуда-то с востока. Он был шёлковым, изумрудно-зелёным и приятно холодил кожу. Ноги облегали мягкие тапочки из овечьей шерсти. Я бежала по ступенькам вниз легко и непринуждённо и чувствовала себя маленькой девочкой, впервые удравшей из-под родительского контроля. Однако спустя всего несколько мгновений в одном из коридоров послышались громкие мужские голоса. Я ясно различила человек шесть или семь. Они смеялись, сыпали бранью и были явно навеселе.

Хорошенько запахнув на груди халат, я заспешила обратно в спальню. Так быстро, как только могла. Пьяные мужчины наводили на меня ужас, и, вспоминая нашего возницу, я всегда пыталась их остерегаться. Трезвый он был милейшим человеком, но, напившись, становился злее чёрта и не раз до полусмерти избивал жену.

‒ Подождите-ка, там какой-то шум.

‒ Наверное, кто-то из слуг. Ещё не ложился либо уже проснулся.

‒ На слуг непохоже.

Голоса стали громче, хохот ‒ вульгарнее. Я засеменила по ступенькам ещё быстрее, и тут одна из тапочек, как назло, спала с ноги и полетела вниз. Поднимать её было некогда, и я продолжила бег, надеясь, что меня никто не заметит, но не успела сделать и пяти шагов, как в пятку воткнулось что-то острое. Такой дичайшей боли я в жизни не испытывала, а оттого взвизгнула и прикусила губу.

Идти дальше я уже не могла. Нога ныла зверски и, привалившись к первой попавшейся стене с факелом, я чуть приподняла сорочку и попыталась осмотреть ступню. Не вышло. От поднятия ноги мне стало совсем худо, голова закружилась, и я бы как пить дать шлёпнулась на пол, если бы чья-то сильная рука не прислонила меня обратно к стене.

‒ Наверное, это Вы потеряли?

Передо мной стоял мужчина. На вид ему было примерно столько же, сколько и моему брату. Двадцать, может, чуть меньше. Высокий и широкоплечий, с темными вьющимися волосами, спускающимися почти до плеч. Глаза у него были карие с маленькими золотистыми вкраплениями. Серый плащ и черные сапоги сильно запылились. По-видимому, в дороге он провёл не один день.

‒ Что?

От боли перед глазами у меня плясали разноцветные круги, и я изо всех сил сжимала зубы, чтобы не застонать.

‒ Ваша обувь, ‒ протянул он мне мою потерю и указал взглядом на босую ступню.

‒ Кажется, я на что-то наступила. На что-то острое.

‒ Позвольте, я посмотрю.

Он легко опустился на колено и, обхватил мою лодыжку руками, аккуратно приблизил ступню к глазам. Я покрепче вцепилась в стену.

‒ Вы встали на иглу, и она вошла в пятку почти наполовину. Мне придётся её вытащить. Потерпите, сейчас будет больно.

Я покрепче сжала зубы и прикрыла глаза. Мужчина не обманул. Мне и правда было больно, ещё больней, чем в начале, но после стало заметно легче.

‒ Видите, какая большая и толстая. Целый бык, а не иголка. ‒ Мужчина улыбнулся и вложил мне в ладонь предмет моих страданий, а затем, достав из-под плаща медную фляжку, щедро плесканул на ногу чем-то коричневым. Рану защипало, а воздух наполнился запахом крепкого алкоголя. Скорее всего, бренди. ‒ Должно быть, это королева-мать обронила. Она всегда носит в своём платье иголку с вдёрнутой в неё ниткой.

Я пожала плечами. На самом деле так делала не только королева-мать, но и все знакомые мне замужние и незамужние женщины, кому перевалило за тридцать.

‒ А кровь не останавливается. Не очень хороший знак. Хотите, я отведу Вас к дворцовому лекарю?

‒ Только не к лекарю! ‒ взвизгнула я и посильнее стянула полы халата на груди. Рубашка моя была с высоким воротом и открывала только шею, но я всё равно чувствовала себя неловко. ‒ Не хочу, чтобы меня кто-то ещё видел вот такую.

Мужчина кивнул и снова полез в карман. На этот раз он вытащил оттуда белоснежный платок и, перевязав им мою несчастную ступню, наконец обул её и отпустил. Стоять было больно. Адски больно, но в тот момент я чувствовала себя королевой. Настоящей и единственной. И мне хотелось только одного ‒ всю жизнь смотреть в эти тёплые карие глаза с золотистыми вкраплениями.

‒ Как Вас зовут? Я никогда прежде не видел Вас во дворце. Вы новая фрейлина королевы-матери?

‒ Я…

До чего же красивым у него был голос. Звонким и чистым, как горная река. А руки ‒ сильными и ласковыми. А ещё бронзовый загар… Ни у кого из мужчин Персвиля я никогда такого не видела. Наверное, он много времени проводит на солнце, тренируясь с мечом и копьём.

‒ Миледи? Миледи! Боже мой! Какое счастье, что я Вас нашла. Я уж было думала, что с Вами что-то случилось, ‒ окликнула меня непонятно откуда взявшаяся Элеонора Баррет. ‒ Весь дворец обыскала. Пожалуйста, скорее вернитесь в покои! Не дай Бог, Вас увидит кто-нибудь ещё.

Не обращая внимания на мужчину, леди Баррет повела меня в сторону моих комнат. Сердце моё билось с утроенной силой, и, чтобы хоть немного его успокоить, я прижала к груди руку. Оглянуться я себе не позволила, хотя и желала этого больше всего на свете. Мужчина не пошёл за нами. И за это я была ему благодарна. Моя милая наставница тем временем продолжала брюзжать и тихо всхлипывать, ругая меня за непристойное поведение.

‒ А если королева-мать узнает или король? ‒ восклицала она. ‒ Какой стыд, какой позор! А он тоже хорош! Увидел смазливое личико и рад стараться. Ох, уж мне эти рыцари!

‒ Но ведь этот человек помог мне! И был очень вежлив и благороден!

Леди Баррет отрывисто покачала головой, и я решила с ней больше не спорить. Спорить с этой женщиной было бессмысленно. Кое-как, прихрамывая, я добрела до кровати и, сев, стянула с ноги его платок. На куске белого шёлка пестрели две ярко-синие буквы ‒ Т и Л, щедро украшенные завитушками. Погладив их, я зарделась. Леди Баррет цвет моих щёк оставила без внимания. Она во всю рвала одну из простыней на бинты. Я улыбнулась и позволила себе упасть на подушки.

Кто же Вы такой, мои милый ТЛ? И как ухитрились так быстро похитить моё сердце?

__________________________________________

* До пятнадцатого века белый цвет считался траурным в Европе. Первой эту традицию нарушила герцогиня Анна Бретонская, супруга короля Людовика XII. Считается, что она надела белое платье на свадьбу лишь для того, чтобы показать, что выходит замуж не по своей воле.

Ночью я спала плохо. Просыпалась раз пять или шесть, а потом долго лежала без сна. В предрассветных сумерках мне то и дело мерещилось лицо кареглазого мужчины, что вытащил из моей ноги иголку. До чего же он красив и обаятелен! Какой мужественный у него подбородок, и нос, и губы. А какая улыбка! И руки! Вздохнув, я перевернулась на другой бок и накрыла голову подушкой. Сегодня мне непременно нужно увидеть его снова и узнать, как его зовут. Наверняка этот мужчина – очень благородный человек. В конце концов он встретил меня ночью в неприглядном виде и мог совершить какую-нибудь низость, но вместо этого оказал помощь и даже хотел отвести к лекарю и не пошёл за нами, когда леди Баррет повела меня к моим покоям. Ах… Тут я подскочила и резко села на кровати. Внезапная догадка кольнула меня больнее вчерашней иголки. Как же теперь я стану женой короля, если… Если безмерно влюблена в другого мужчину? Пусть даже он обычный сквайр*.

‒ Леди Солберн? Вы уже проснулись?

Элеонора Баррет вновь вернулась к своему обычному ко мне обращению. Она с детства звала меня леди Солберн и очень редко называла просто Анхеликой. Вспомнив её вчерашнее «миледи», я похихикала. Так всё же принято называть замужнюю женщину, а я пока только обручена. Но, видимо, моя наставница специально применила эту маленькую хитрость, чтобы показать вчерашнему незнакомцу статус моей несвободы. Очевидно, обратиться ко мне «Ваше Величество» ей попросту не позволили совесть и этикет.

‒ Анхелика? Вы проснулись?

Моё новое утро началось привычным образом. С умывания, одевания и завтрака с королевой-матерью. В общем зале столы пока никто не накрывал. Придворных было мало, да и в отсутствие короля обедать и ужинать толпой считалось дурным тоном, поэтому королева-мать принимала пищу в компании меня и своих фрейлин.

‒ Дитя моё! Что случилось?

Войдя в покои будущей свекрови, я, как обычно, присела в глубоком реверансе, а после подошла к её столу. Стопу всё ещё саднило, и я слегка прихрамывала на правую ногу.

‒ Всё в порядке. ‒ Я выдавила дежурную улыбку и заняла стул напротив королевы. ‒ Вчера я на что-то наступила, но, думаю, через пару дней это пройдёт, и я буду как новенькая.

‒ Что ж, надеюсь, до свадьбы это действительно заживёт. Когда-то у меня было много детей, но сейчас, кроме Лайонела, не осталось никого. Даже дорогая Алисия, упокой Господь её душу, оставила меня. В изгнании наша жизнь была трудной. ‒ Королева-мать приложила платок к глазам и промокнула несколько выкатившихся слезинок. ‒ Алисия сильно простудилась, а я ничем не смогла ей помочь, поэтому теперь я считаю своей дочерью тебя.

Выпрямив спину, я несмело притронулась к еде. В рационе королевы преобладали зелень и овощи. Ела она мало и почти не употребляла мясо, только рыбу, да и то не каждый день. Сегодня в её гостиной было тихо. Большинство фрейлин гуляли по дворцу, и в конце трапезы пришли только две и тут же, примостившись в углу, склонились над вышивкой. Первую я видела неоднократно. Ею была рыжеволосая Матильда Дарвинг. Природа наградила её яркими зелёными глазами, но не поленилась забрызгать молочно-белую кожу лица и рук крупной оранжевой рябью. Вторая же показалась мне совершенно незнакомой. У неё были длинные золотистые волосы, узкие почти детские плечи и лицо сердечком. Глаза её в зависимости от освещения становились то тёмно-голубыми, то серыми, и если бы я захотела охарактеризовать её одним словом, то выбрала бы «воздушная». Такой она была лёгкой и невесомой, что даже, ступая по полу, будто парила в воздухе.

Королева-мать бросала в её сторону хмурые взгляды. Девушка же на неё даже глаз не поднимала и была целиком и полностью сосредоточена на вышивке. Игла в её пальцах ходила по полотну быстро и аккуратно, и я невольно залюбовалась тем узором, что она успела создать.

‒ Ваше Величество, ‒ одна из служанок королевы-матери несмело проскользнула в покои и, получив разрешение, что-то тихо шепнула своей госпоже на ухо.

‒ Хвала Господу нашему! Наконец-то! ‒ Возвела руки к небу королева Беатрис, сияя при этом, как дорогой бриллиант. ‒ Король вернулся и хочет немедленно тебя видеть.

Сердце моё ухнуло, к щекам прилила кровь, и я снова вспомнила вчерашнего мужчину с тёплыми карими глазами. Я всё утро выглядывала его среди рыцарей, охраняющих мою будущую свекровь, но не нашла никого, даже отдалённо похожего.

‒ Вы пойдёте со мной?

‒ Нет, иди одна. Я поговорю с ним позже.

Прикрыв глаза, я поклонилась и попятилась к дверям. В коридоре меня ждали Элеонора Баррет и ещё четыре приставленные королевой-матерью фрейлины. Распрямив плечи, я пошла вперёд, считая шаги. К кабинету короля меня вёл пожилой слуга в светло-синем одеянии. Его тяжёлые башмаки стучали мне по вискам, точно молот по железу в кузнице.

Остановившись у дубовых дверей, которые охраняли два высоких стражника, я накрыла грудь рукой, вновь пытаясь унять гулко колотящееся сердце. Помогло это слабо, но на моё решение тоже никак не повлияло. Я приняла его молниеносно и поняла, что оно ‒ единственно верное. Всю жизнь, с самого раннего детства, я мечтала о любви. О светлой, большой и глубокой, и нашла её. И никто, даже король, не имеет права отбирать её у меня. Конечно, рискнуть вот так всем ради незнакомца, которого я видела лишь единожды, более чем поспешно, но… Если сейчас он всюду стоит у меня перед глазами, разве я смогу справиться с этим в дальнейшем?

Отец поймёт меня. Рано или поздно поймёт. Он обещал маме устроить моё счастье и выдать замуж по любви. Он клялся, что не отправит меня под венец силой. А король… Боже, если Его Величество хоть вполовину такой же добрый и мудрый, как его отец, он наверняка простит меня и найдёт себе куда более достойную невесту. Принцессу или хотя бы герцогиню. В конце концов, зачем ему дочь ростовщика, пусть даже и купившего себе титул графа?

‒ Вы можете войти, ‒ произнёс кто-то. Стражники отошли в сторону, и один из них, тот, что был поуже в плечах, отворил дверь.

Я зашла в кабинет короля с опущенными в пол глазами и также, не глядя на него, склонилась в реверансе. В комнате стояла мёртвая тишина, в поле моего зрения попал только ковёр. Я слышала, как на потолке пищит комар и как король листает страницы какой-то книги.

‒ Я рада видеть Вас, Ваше Величество, и пусть Господь дарует Вам долгие годы жизни.

Только после этого я осмелилась поднять взгляд. За столом из красного дерева напротив меня сидел мужчина в золотисто-красных одеждах и с короной на голове. Мои глаза скользнули по его лицу, и ноги подогнулись. Мой жених, король Лайонел, и был тем человеком, которого я встретила вчерашним вечером в одном из коридоров замка.

Щекам стало жарко, ладони вспотели. Я смотрела на него, не отрываясь, и любовалась золотистыми крапинками в карих глазах.

‒ Так Вы и есть Анхелика Солсберн?

Я кивнула. Сердце сделало в груди кувырок. О, Боже, да разве я могла мечтать о подобном? Спасибо, спасибо, Господи! Желание моей мамы исполнилось. Я выйду замуж по любви и буду самой счастливой в мире женщиной!

‒ Как Ваша нога?

Корона, тяжёлая цепь с крестом на груди и расшитое золотом одеяние делали его старше, чем он выглядел вчера, да и голос его сегодня звучал по-другому. Как-то жёстче и нетерпимее. А может быть, это только казалось мне, потому как мы были ни в широком коридоре, а в маленькой комнатке, в которую вмещались лишь камин, стол, шкаф с книгами и несколько стульев.

‒ Немного побаливает, но до свадьбы заживёт.

Я улыбнулась и, чтобы куда-то деть руки, погладила платье.

‒ Вы можете идти.

Мужчина с карими глазами, мой милый Лайонел, мой возлюбленный король, взял в руки книгу и вновь зашелестел страницами. Поклонившись, я плавно попятилась к дверям, изо всех сил стараясь не хромать.

Стайка смеющихся девушек во главе с Элеонорой Баррет довели меня до покоев, и там я вытащила из широкого рукава платья подаренный мне вчера платок. Крови на нём уже не было. Я собственноручно убрала её утром и поклялась никогда в жизни не расставаться с этим куском белоснежного шёлка, украшенного замысловатыми завитушками.

Сердце моё пело, и я с трудом удержалась от того, чтобы не затанцевать под звуки этой только мне слышимой музыки. И как же забавно, как хорошо распорядилась судьба. Моим милым, драгоценным ТЛ, ради которого я была готова бросить короля, сам король и оказался. Ах, мама, ты бы, наверное, с ума сошла от радости, если бы была рядом.

_________________________________________

* Сквайр ‒ почётный титул в раннем средневековье этим титулом награждался оруженосец рыцаря, впоследствии титул присваивался чиновникам, занимающим должности, связанные с доверием правительства.

Свадьбу, как и планировалось, сыграли через три дня. Утром меня по традиции выкупали в ванне с ароматными травами, а после нарядили в платье из бордово-красного бархата, рукава, горловина и подол которого были украшены золотой каймой. Мои волосы тщательно расчесали и позволили рассыпаться по плечам незакреплёнными прядями. Элеонора Баррет самолично нанесла на них какое-то масло, отчего те засияли ярким блеском, а затем покрыла мою голову прозрачной золотой вуалью.

‒ Скажите, леди Баррет, ночью мне будет очень больно? ‒ проговорила я, опустив ресницы. Спрашивать о таком было стыдно, но не спросить было уже нельзя.

Леди Баррет погладила меня по руке так же ласково, как когда-то делала это мама, и прошептала в самое ухо, словно боялась быть услышанной армией моих бесчисленных служанок и фрейлин:

‒ Сначала будет немного больно, потом станет приятно.

Её слова меня успокоили. Свою первую брачную ночь я теперь не только не боялась, но и ждала. Ждала с придыханием.

Отец, как и обещал, приехал к полудню в церковь. Он разоделся в пурпурно-красные цвета Таелингов и держал спину так, будто сам стал королём.

Пока мы шли по красной дорожке мимо вытянутых деревянных скамеек, на которых восседали именитые графы, герцоги и маркизы с семьями, он крепко держал меня за руку, словно боялся, что ещё немного, и я обязательно хлопнусь в обморок. Я же почти не смотрела на родовитых гостей, шла ровно и спокойно, расправив плечи и подняв подбородок. Мой взгляд был прикован к королю и моему будущему супругу. Он стоял в самом конце зала возле алтаря рядом с сухим высоким архиепископом Летерни и был одет в ярко-синие одежды. Широкая цепь с крошечными бриллиантами, как обычно, украшала его широкие плечи. Высокая золотая корона сияла ярче Полярной звезды. Сегодня она казалась выше, чем три дня назад, и выглядела куда богаче. Наверняка это была какая-то новая корона, изготовленная специально для венчания.

Я не сводила с него глаз всю церемонию. Его спокойный взгляд был направлен в сторону алтаря. Мы оба повторяли строчки за архиепископом, и, когда нас объявили мужем и женой, он подал мне руку и помог подняться с колен.

‒ В богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас.

После слов Латерни я повторила эту фразу ещё пять раз. Про себя. Шёпотом, словно она была волшебным заклинанием, и от неё и только от неё зависела вся моя дальнейшая жизнь. Придворные поздравляли нас, мои фрейлины и фрейлины королевы-матери чирикали, точно птички, лепестки яблони и вишни кружились в воздухе, напоминая снег. Солнце светило тепло ярко. Рукой, затянутой в перчатку, я сжимала локоть своего новоиспечённого мужа и ждала, что слуги приведут нам белого могучего скакуна в драгоценной сбруе, и дорогой Лайонел посадит меня впереди себя, точно рыцарь прекрасную даму, и увезёт далеко-далеко в счастье. Однако моим мечтам сбыться суждено не было. Коня нам никто не привёл. Церковь, где нас венчали, находилась близко от дворца Бельверон, а тот располагался на равнине без всякого рва и подвесного моста и назывался летним дворцом. Процессия из пеших придворных тянулась за нами на добрые полмили, и только королеву-мать несли в паланкине*. Впрочем, меня это почти не смущало. Если так захотел мой супруг ‒ значит так надо. Тем более, что через месяц состоится моя коронация, и тогда меня точно так же понесут в открытом золотом паланкине, но уже по всей столице, чтобы жители Элиадора знали, какая красивая у их короля жена.

‒ Как Вы себя чувствуете, моя королева? ‒ спросил мой супруг, когда один из рыцарей распахнул перед нами двери во дворец.

‒ Превосходно, ‒ улыбнулась я.

Хромать я перестала ещё позавчера. Нога не болела, и я нисколько не лукавила, используя именно это слово. Рядом с новоиспечённым мужем я действительно чувствовала себя превосходно.

Мои ноги были обуты в белые башмачки из тонкой телячьей кожи. Без загнутых носков, но зато щедро украшенные золотыми лентами. Я целых два дня разнашивала их у себя в спальне, чтобы никто не видел, но и сегодня при каждом поднятии юбки восхищалась оригинальностью их форм.

Свадьба проходила в большом зале, и я наконец-то смогла полюбоваться витражными окнами и расписным потолком. В самом центре была изображена Дева Мария с младенцем на руках, а по богам от неё ‒ пухлые розовощёкие херувимы. Отец, поцеловав меня в лоб и ещё раз благословив на брак, вновь умчался по своим делам в наш маленький Персвиль. Теперь я принадлежала только Лайонелу и послушно шла за ним во главу стола к богато расшитым пурпурным стульям. Ярко-синий, насыщенно-желтый и все оттенки красного ‒ это цвета Таелингов, а значит, теперь и мои цвета.

Придворные, все как один, поднимали за нас высокие оловянные кубки. Огромный фонтан с красным вином был установлен в самом начале зала. В саду жарили двух кабанов на вертеле. Королевские ловчие специально загнали их для сегодняшнего празднества. Пост закончился всего неделю назад, а война была долгой и изматывающей. Люди соскучились по мирной и спокойной жизни. Свадьба короля сулила всем весёлый праздник и благоденствие.

А потом пир перетёк в театральное представление. Молодой рыцарь, поразительно похожий на короля, спас из рук разбойников прекрасную деву, чертами лица и фигурой смахивающую на меня. Менестрели играли на флейте и лютне, гибкие танцовщицы сопровождали свои танцы ударами в бубен. Шумный праздник не закончился даже к полуночи. Пьяные, довольные гости были щедры на хвалебные речи и пожелания. Мои пальцы лежали так близко к руке короля, но он ни разу не накрыл их своими. Его взгляд блуждал по залу и был серьёзным и даже несколько настороженным. Он словно ждал какого-то подвоха, но я не придавала этому большого значения. Мой муж так недавно и с таким колоссальным трудом вернул своё королевство, что ему ещё наверняка трудно ко всему этому привыкнуть и просто получать от жизни удовольствие.

Танцы и музыка стихли лишь с первыми лучами солнца, и полупьяные гости отправились провожать меня и Лайонела в мои новые покои. Теперь моя спальня располагалась в центральной части замка. Король снисходительно махнул придворным рукой и направился в своё крыло. Служанки и фрейлины, щебеча на разные голоса, принялись снимать с меня одно платье за другим, а затем облачили в свежую сорочку и изумрудный шёлковый халат, тот самый, в котором мой супруг увидел меня впервые и принял за придворную даму.

Мои волосы вновь хорошенько расчесали и расправили по плечам и спине. Ровные гладкие пряди в свете расползающейся по небу зари сияли, как жидкое золото. Мои щёки раскраснелись. Голубые глаза казались ярче обычного, и я специально покусала губы, чтобы те выглядели пухлее и розовее. Тщательно осмотрев себя в зеркало, я не смогла сдержать улыбку. Я была чудо как хороша сегодня.

Мой возлюбленный король не заставил ждать себя долго. Постельничий открыл ему дверь и тут же шмыгнул назад. На Лайонеле уже не было ни короны, ни золотой тяжёлой цепи. Нарядные синие одежды он тоже снял. Его тело прикрывали только белая просторная рубаха с широкими рукавами да коричневые кожаные штаны с короткими сапогами чуть выше щиколотки.

Приветствуя мужа, я встала. Сердце забилось чаще. Мы, наконец-то, были одни, совершенно одни, и сегодняшней ночью я надеялась наговориться с ним всласть. Руки сами потянулись к поясу и ослабили узел. Я лишь слегка повела плечами, и халат упал к ногам, оголяя плечи, ключицы и грудь. Я самолично трудилась над этой рубашкой три последние ночи, создавая глубокое декольте и обшивая его края золотыми и серебряными нитями той самой иголкой, которую король вытащил из моей ступни. Теперь я не расставалась с ней ни на минуту, так же, как и с его платком. Природа наградила меня пышной грудью, но показывать её на венчании и празднестве я не посмела. Королева-мать была женщиной строгих взглядов, она ходила закутанная в ткань сверху до низу, да и провоцировать придворных мужчин я надобности не видела. Вся моя красота принадлежит только мужу ‒ для него я должна выглядеть соблазнительно.

Король продолжал стоять у дверей. Я придвинулась чуть ближе и потянула вниз рубашку, ещё больше оголяя плечо.

‒ Не стоит. ‒ Он в два счёта преодолел расстояние между нами и, нагнувшись, поднял халат с пола и накрыл им мои плечи.

На душе стало как-то гадко. Я почувствовала себя неловко. Неужели я сделала что-то не так? Неужели повела себя слишком открыто и непристойно?

‒ Отец не предупредил Вас?

‒ А о чём он должен был предупредить меня?

‒ Наш брак сугубо договорной, и я не хочу, чтобы Вы тешили себя напрасными надеждами.

‒ Напрасными надеждами?

Заняв один из пурпурных стульев, Лайонел сел ко мне вполоборота. Взгляд его стал хмурым и тяжёлым, как у преступника.

‒ Чтобы вернуть трон, мне нужна была армия, а армию нужно было чем-то кормить и во что-то одевать. Ваш отец оказал мне поддержку, серьёзную поддержку, но и цену запросил высокую.

‒ Высокую? ‒ Я потёрла шею. Та жутко чесалась и болела. Меня будто крапивой изжалили.

‒ Он потребовал, чтобы я взял его единственную дочь в жёны и сделал королевой. У меня не было выбора, и мне пришлось согласиться.

‒ Потребовал…

Я вела себя, как пятилетний ребёнок, который повторяет за нянькой незнакомые слова, но ничего не могла с собой поделать. Правда была слишком неприятной и слишком медленно до меня доходила. В общем-то, то, что между нами был заключён договорной брак, было вполне естественным. Все мои соседки вышли замуж по договору, так что же в этом случае смущало короля? Разве он не желал видеть своей женой не только богатую, но и красивую молодую женщину?

‒ Вы знали, что это Ваш брат убил моих младших братьев? Убил принцев королевской крови. Ни у кого не хватило на это духу, только у него. За это он и получил особое расположение моего дяди.

‒ Нет… Я ничего не знала.

Я снова потёрла шею. Должно быть, та уже сравнялась по цвету с сиденьем стула, на котором, точно статуя, застыл мой супруг.

‒ Мне следовало казнить всю вашу семью. Семью изменников. Ваш отец некоторое время ссуживал деньги и моему дяде тоже.

‒ Он просто пытался выжить.

‒ И выжил, в отличие от других более достойных.

Лайонел встал и прошёлся по комнате.

‒ Что ж, он выполнил свою часть сделки, а я выполнил свою. Я вернул своё королевство, а он породнился с королём. Сейчас он наверняка отразит это в фамильном гербе. У вас ведь есть фамильный герб, не так ли?

Я промолчала. Слишком сильно боялась того, что он сделает или скажет дальше.

‒ Итак, Вы стали королевой. Не бойтесь, титул у Вас никто не отберёт. Лайонел Таелинг всегда держит слово. Моя мать не знает о грехе сына подруги юности, и я не скажу ей. Не хочу её в это впутывать. Но Вы знать обязаны. Никаких супружеских отношений между нами не будет. Я ‒ король, Вы ‒ королева. На этом всё. Вы не принимаете участие в совете, дворцом и слугами заведует моя мать. Двор и содержание, которое я пообещал Вашему отцу, останутся при Вас, но в остальном… ‒ он почесал нос. ‒ Не надейтесь меня соблазнить: любовниками мы никогда не станем.

Я продолжала хранить молчание. В локтях появился странный озноб, и я поплотнее закуталась в халат.

‒ Однако традиции стоит соблюдать.

Вытащив из сапога кинжал, он быстрым движением провёл лезвием по левой ладони и, сжав в кулак, уронил несколько капель крови на белоснежную простыню.

‒ Завтра Вам придётся отказаться от поездок верхом, и постарайтесь придать походке скованность. О настоящем положении дел, думаю, Вам стоит молчать. Дальше я не буду Вам докучать. У Вас своя жизнь. У меня своя.

На этих словах он повернулся и зажал рану другой рукой, но кровь продолжала течь, и я, вытащив из рукава его же платок, метнулась было перевязать рану, но он остановил меня покачиванием головы.

‒ Не нужно. Моя кровь останавливается куда быстрее, чем Ваша.

Стоять стало невыносимо, и колени у меня задрожали. Ровно на мгновение я прикрыла глаза, и их тут же защипало. А когда открыла, мой Лайонел, мой дорогой муж и король, уже держался за дверную ручку.

‒ А как же наследник? Большинство королевских браков договорные, и все они заключаются с одной целью ‒ продлить династию.

Он оглянулся и чуть склонил голову. Глаза его вдруг показались мне чернее ночи. Золотых вкраплений в них видно не было.

‒ Это не должно Вас беспокоить. Во дворце есть женщина, которую я люблю больше жизни. Я не могу сделать её королевой, но именно она станет матерью следующего короля. Вы же можете завести любовника. Хоть дюжину любовников. Только постарайтесь, чтобы то, что происходит в Вашей спальне, в ней и оставалось. И позаботьтесь о средствах против беременности. Бастардов моих рыцарей за принцев крови Вам выдать не удастся.

А потом он постучал в дверь и вышел, а я упала на пол. Элеонора Баррет обманула меня. В мою первую брачную ночь мне было только больно. Дико больно. Так больно, словно меня привязали к двум лошадям, бегущим в разные стороны.

__________________________________________________

* Паланкин ‒ крытые носилки, средство передвижения, кресла или кузов, (обычно) на двух жердях. Средство передвижения в виде укреплённого на длинных шестах крытого кресла или ложа, переносимого носильщиками

Мои дни текли медленно и мучительно. Я редко выходила из своих покоев и ещё реже вступала в беседы с придворными. Завтракать предпочитала в одиночестве, обед от случая к случаю проводила в компании королевы-матери и не чаще одного раза в неделю ужинала вместе с королём и его многочисленной свитой в большом зале. Наши стулья стояли вплотную друг к другу, и при желании он бы мог меня коснуться, но никогда этого не делал и всегда задавал только один вопрос, да и то из соображений дворцового этикета.

− Как Ваше самочувствие, моя королева?

Всякий раз я давала ему один и тот же ответ:

‒ Превосходно.

Это была чистейшая ложь. Но по-другому я не могла. Я сходила с ума от боли, я будто горела изнутри, но знала, что его это не интересует совершенно. На моё «превосходно» он даже не улыбался. Просто кивал и отворачивался.

Мои покои он, как и обещал, не посещал. Что ж… По крайней мере, Лайонел Таелинг был верным и честным. Верным той другой женщине, которую он любил. Он бы мог получить обеих: и меня, и её, однако предпочёл никого не обманывать.

Узнать имя его любовницы я желала больше всего на свете, но одновременно страшилась этого. На самом деле выяснить данный факт не составляло никакого труда. Достаточно было подкупить главного постельничего, и он бы выложил всю подноготную Его Величества, рассказал бы, чьи покои Лайонел посещает по вечерам, и кто из прекрасных дев приходит ночью к нему. Тем не менее все свои деньги я продолжала держать при себе, потому как чувствовала, что ни к чему хорошему это не приведёт. Я и без того ненавидела своего отца. Страшно. До умопомрачения. И с трудом удерживала себя от проклятий на его голову. Это он ради своей гордыни изувечил мою жизнь. Это он ради своей прихоти превратил меня в тень меня самой.

Пытаясь спрятаться от толпы придворных, что без конца бросали на меня подозрительные взгляды и шептались за спиной, я облюбовала высокую башню в восточном крыле, о которой так восторженно рассказывала королева-мать в день моего приезда. До входа в неё вели двенадцать пролётов по десять ступенек, но поднятие и спуск стоили того вида, который она открывала. Из окна башни вся столица и впрямь была как на ладони.

Я любовалась бескрайним небом, смотрела на лес и гладкое озеро с кристально чистой водой, на каменные и деревянные строения и наблюдала за полётом ласточек чуть выше своей головы. Две самые смелые свили над окном башни гнездо и высиживали птенцов. Мне нравилось шпионить за ними. Пока нахохленная хозяйственная самка деловито сидела на яйцах, резвый самец искал пропитание. Так и проходила большая часть их дня, но к вечеру самец всегда возвращался к самке, и тогда она издавала радостный возглас.

В моменты подглядывания за ласточками мне становилось чуть менее больно. Порой я даже могла позволить себе кратковременную улыбку. Хоть кто-то в этом дворце был счастлив, и чтобы самец улетал не на слишком долгое время, я стала рассыпать по подоконнику хлебные крошки, которые он прытко уносил возлюбленной.

Так прошёл мой первый месяц в качестве замужней женщины и королевы. Элеонора Баррет почти силком выводила меня в сад, я же всё чаще сбегала от неё в башню. Там мне было спокойнее. Там мне было почти весело, и я приказала слугам принести туда кресло с подушками и маленький столик. Элеонора Баррет в башню не поднималась. Она до изнеможения боялась высоты, а у королевы в последнее время болели колени, отчего пройти сто двадцать ступенек она уже не решалась.

Когда мне надоедало любоваться видами, я просто читала или спала, прямо в кресле, прижав к стене подушку. Спина и плечи после этого болели, но я всё равно туда приходила. Там я представляла себя прекрасной принцессой, которую на самой вершине мира спрятала злая колдунья. Я с рождения любила такие сказки. Сказки, в которых благородный принц всегда спасал свою принцессу и наказывал злую колдунью. Однако моя жизнь сказкой не была. Я собственноручно заточила себя в башню, а благородный принц, то есть уже король, и не думал вызволять меня оттуда.

Отец писал мне каждую неделю. Он советовал мне во всём слушаться мужа, не перечить ему и стать для него доброй подругой и союзницей. Я не отвечала ему. Я всем сердцем его ненавидела за то, как он поступил со мной. За то, что не потрудился объяснить детали своего плана. Впрочем, он наверняка и так получал сведения обо мне от Элеоноры Баррет. Не зря же так настаивал, чтобы я взяла её с собой во дворец и ни под каким предлогом с ней не разлучалась.

Однако о своих бедах я не рассказывала даже леди Баррет и предпочитала жаловаться только ласточкам, когда рассыпала для них хлеб. Тогда же я и давала волю слезам. А в остальном ни одна живая душа не знала, как мне плохо и как иногда хочется взобраться на подоконник и вспорхнуть вниз, точно птице. Но… Королева должна быть сильной. Или казаться такой, особенно, если королева она только на бумаге.

Сегодня, правда, королева-мать не позволила мне уединиться в башне и почти заставила разделить с ней обеденную трапезу. Её дамы сидели в углу и что-то шили. Приглядевшись, я поняла, что они заполняют нитками огромных размеров покрывало с изображением Святой Марины с распятием в руках в чреве дракона*. Я по-прежнему не имела понятия, как зовут большинство её фрейлин. Исключение составляла только рыжеволосая веснушчатая Матильда Дарвинг, потому что мне её некогда представила моя наставница. Сегодня же вместе с Матильдой вновь пришла та белокурая девушка, которую я видела в день знакомства с королём. По-видимому, она появлялась в покоях королевы-матери нечасто. Меня это удивило, но я не стала размышлять над причиной её редких визитов.

Красота этой девушки за те дни, что мы не виделись, ничуть не померкла. Говорила она тихо, смеялась ещё тише, но смех её походил на звон колокольчиков. Взгляд чаще всего был полуопущенным, улыбка − лёгкой и полуприкрытой. Мама бы наверняка назвала её ангелом чистой красоты и уверила бы всех и каждого, что эта девушка способна приручить единорога**.

− Ты так редко навещаешь меня, дитя моё. Что-то случилось?

Королева-мать тронула мою руку, и мне пришлось повернуть голову.

− В последнее время я неважно себя чувствую. Только в башне мне становится легче.

− Возможно, ты испытываешь недомогание из-за беременности?

Щёки заалели, и я поспешно опустила ресницы. Неужели королева-мать и правда ничего не знает о характере моих взаимоотношений с её сыном? Неужели Лайонел не сказал ей? В это мне верилось слабо, но от греха подальше я решила молчать, дабы не сделать врагом ещё и свекровь.

Королева-мать продолжала говорить, но слушала я её уже через слово. В двери вошла одна из коридорных служанок и, низко поклонившись, шмыгнула к белокурой деве. Та подняла голову и, отбросив работу, резко поднялась со своего места.

− Позвольте мне удалиться, Ваше Величество, − обратилась она к моей свекрови. Её тёмно-голубые глаза горели ярчайшим блеском, губи сложились в задорную улыбку, на щеках заиграл румянец.

− Идите, Мария, − хмуро произнесла королева-мать, и по её лицу пробежала судорога. Я снова убедилась в том, что она не жалует девушку, хотя и не поняла, с чем это связано.

− Раз место освободилось, я могу помочь с вышивкой, − произнесла я, глядя на покрывало. Его готовили для турнира, объявленного в честь моей коронации.

Королева-мать кивнула, и я села за работу. Вышивание меня всегда успокаивало − я водила иголкой вперёд и назад, почти не думая о происходящем. Вышивка Марии отличалась большим мастерством. Было заметно, что она старалась, прикладывала массу усилий, чтобы королева-мать её заметила. Может, эта Мария чем-то провинилась или была из недостаточно богатой и знатной семьи, чтобы служить фрейлиной?

Особенно меня позабавили завитушки, которыми она щедро сдабривала буквы, складывающиеся в слова из священного писания. Завитушки, однозначно, доставляли ей удовольствие. Мне же они показались вычурными, но удивительно знакомыми. Я точно видела что-то подобное раньше, но никак не могла вспомнить где именно.

Королева отпустила меня только через час. Сославшись на плохое самочувствие, я вихрем вбежала в свою башню и упала в кресло. Разговоры с фрейлинами меня утомили, но тишиной я наслаждалась недолго, а по давно по заведённой привычке встала и подошла к окну. В гнезде была только самка. Самец по понятным причинам отсутствовал, а она сидела, прикрыв глаза, отчего казалась милее обычного. Погода стояла жаркая. Июнь был в самом разгаре, но в башне за счёт высоты ощущался лёгкий ветерок. Я вновь окинула взглядом небо, лес и прибрежные водоёмы и заметила Лайонела. Он стоял на берегу широкого озера. Без короны и в простой одежде. Я ещё ни разу не видела его из окна башни, а потому посчитала сегодняшнее за чудо. Прислонившись правым плечом к раскидистому дубу, он смотрел на прозрачную гладь воды и, видимо, как и я, любовался парой плывущих вдалеке лебедей. Я не сводила с него глаз. Я хотела запомнить его таким, я представляла, что он ждёт меня. А потом к нему подошла девушка.

Я узнала её в ту же секунду. Та самая, что могла бы с лёгкостью приручить единорога. Мария. Мария Дегур. Тайком от королевы-матери я успела выспросить у Матильды её фамилию. Себе на погибель…

Она подбежала к Лайонелу, словно ребёнок, и закрыла ладонями его глаза. Он развернулся и поднял её в воздух.

Я отпрянула от окна как ошпаренная и, упав в кресло, вытащила из широкого рукава платок, с которым не расставалась уже месяц. Теперь я хорошо видела. Теперь я точно знала. Буквы Т и Л содержали те же завитушки, что и буквы на покрывале. И те и другие вышила Мария Дегур. Мария Дегур, которая и была любимой женщиной моего мужа.

____________________________________

* Святая Марина Антиохийская с 1260 года переименована в Святую Маргариту. Родилась девушка приблизительно в 292 году. Истинная христианка и великомученица. Дьявол пришёл к ней в образе дракона и проглотил её, но она так неистово молилась, что он лопнул.

** Единорог − символ целомудрия: согласно средневековым легендам, приручить это мифическое существо может только дева чистая душой и телом.

Всю следующую ночь я провела без сна, а на утро встала в ещё более плохом настроении, чем была накануне. Пэтти попало мокрым полотенцем, а второй служанке, имя которой так и не осело у меня в голове, я залепила две звонкие оплеухи. Я имела на это право: она выдрала целую прядь, пока укладывала мои волосы в высокую причёску. Обе девчонки выбежали из моих покоев в слезах. Виноватой я себя не чувствовала. Мне было плохо. Мне было адски плохо, и я не могла и не хотела думать о других.

После завтрака я вновь попыталась спрятаться в восточной башне, но королева-мать силой вытащила меня в сад, а затем уговорила выпить прохладительные напитки на открытой веранде. Все фрейлины сидели на почтительном от нас расстоянии, и мы могли разговаривать почти не таясь.

− Ты неважно выглядишь, дитя моё, − произнесла свекровь, передавая мне медный кубок с янтарного цвета жидкостью. По запаху я поняла, что это морс из груш. – Может, стоит показаться лекарю?

− Не стоит.

− Твои перепады настроения меня пугают.

С шумом поставив кубок на деревянную столешницу, я подняла на неё глаза.

− Вы зря думаете, что я беременна.

− Будет лучше, если тебя осмотрит лекарь.

− Я не беременна! – Эту фразу я произнесла уже заметно громче и настойчивее, отчего несколько фрейлин, отбросив шушуканья и вышивку, посмотрели на нас с любопытством.

Королева-мать едва повела бровями. Я почувствовала, как к горлу подступают слёзы.

− Ваш сын не прикасается ко мне. И не прикасался ни разу. А я не Дева Мария, чтобы забеременеть от Святого Духа.

− Как же так, Анхелика?! Совсем ничего?

Королева Беатрис выглядела растерянной. Она прикусила губу, точно нашкодивший ребёнок, и принялась вытирать длинные тонкие пальцы намоченной в цветочной воде салфеткой.

− Я поговорю с ним. Это неправильно. У него нет ни сыновей, ни братьев. А его кузен в это время… Нам нужен наследник. Как можно скорее. Маленький здоровый принц. Я поговорю с ним. Сегодня же.

Я не заметила, как кубок с грушевым напитком вновь оказался у меня в ладонях. Я почти приблизила его к губам, но, услышав последние слова королевы-матери, резко отпустила. Часть янтарной жидкости попала мне на платье, часть разлилась по полу. Звон от упавшей наземь посудины стоял неимоверный. Одна из фрейлин вскрикнула и перекрестилась. Я замахала на неё руками, в всем остальным велела убираться прочь.

− Вон. Пойдите все вон.

Дамы не заставили просить себя дважды и покинули веранду в буквальном смысле, теряя башмаки. На лице моей свекрови отразилось смятение. В карих глазах так и плясала жалость.

− О чём Вы поговорите с ним? Чтобы он почтил мою спальню своим присутствием и разделил со мной ложе, ради, ради… − я не смогла подобрать нужное слово. – Вы хотите окончательно растоптать мою гордость?

Королева-мать всплеснула руками.

− После рождения ребёнка ваши отношения могут улучшиться. Нам с моим дорогим Леонардом первый год тоже было трудно, но с появлением Лайонела всё изменилось. Король был так счастлив, что носил меня на руках, и уже через семь месяцев я вновь забеременела. Пойми, Анхелика, рождение крепкого и здорового сына – это, по сути, единственное предназначение королевы.

− Не беспокойтесь, − я выдавила жалящую улыбку. – Ваш сын − король и он решит эту проблему. У него есть женщина, которая подарит ему сына. Мария Дегур. – Услышав имя нелюбимой фрейлины, королева Беатрис поморщилась. – Он ведь вправе признать всех своих бастардов и назначить одного из них наследником. И вправе заставить меня подкладывать подушку, когда она принесёт ему благую весть. Он король и он может всё. Даже выдать её сына за моего.

Вытерев руки о платье, я встала и покинула веранду без позволения свекрови. Она ничего не сказала, а если и сказала, я не услышала. Мои дамы присоединились ко мне где-то по пути в замок, но я мечтала сбежать от них, как только представится такая возможность.

У дверей в мои покои кто-то окликнул меня по имени. Легко и ласково. Анхелика. Словно я всё ещё была обычной девушкой на выданье, а не самой несчастной в мире королевой.

Этим кем-то оказался отец. В дорогих, но чуть запылившихся синих одеждах. Его круглое лицо раскраснелось, словно он добирался ко мне верхом и загнал по дороге не одну лошадь.

− Ваше Величество! Дочь моя! Как Вы поживаете?

− И у тебя хватает наглости спрашивать, как я поживаю?

Нас окружала куча фрейлин, дюжина служанок и несколько придворных мужей, спешащих в кабинет короля, но молчать я уже не могла. Меня переполняли ярость, уныние и отчаяние. И я высказала ему всё, что думала, что так долго держала в себе и не позволяла выйти наружу.

− Ты погубил меня! Ты обрёк меня на страдания!

Я кричала и кричала, а улыбка медленно сползала с отцовского лица. Взгляд его сделался виноватым и затравленным, как у оленя, на которого направили лук и которому уже некуда бежать. И, когда мои слёзы и слова закончились, я не позволила ему объясниться и вихрем пробежала мимо многочисленной толпы к ступенькам в свою башню.

Там я не сидела в кресле и не наблюдала за семьёй ласточек. Я лежала на полу ничком, рыдала и била каменную кладку кулаками, сдирая кожу в кровь. Около девяти часов вечера, когда солнце стало клониться к закату, кто-то забарабанил в дверь. Я велела ему убраться. Но он не послушался, а, напротив, зашёл внутрь. По шагам я поняла, что это Элеонора Баррет. Ну, надо же какая честь! Ради меня она поборола свой страх высоты!

− Встаньте, Ваше Величество. Вам негоже лежать на полу, точно простой крестьянке.

Я пропустила её колкость мимо ушей. Она присутствовала и при моей ссоре с отцом, и при утреннем наказании служанок, и при разговоре с королевой-матерью. Я видела, каким при этом всякий раз становилось её лицо. Белым, как полотно, губы сжимались в узкую бледную полоску. Моя наставница была мной недовольна. Очень недовольна. Но меня это никаким образом не интересовало. Я королева! Я могу и буду делать, что пожелаю. Мне теперь остаётся только это!

− Достань мне яда, Элеонора. Самого тяжёлого и быстродействующего.

Я впервые говорила своей наставнице «ты» и впервые называла её просто по имени, но меня это ничуть не тяготило.

− Для кого Вам нужен яд, Ваше Величество? Для себя или для соперницы?

− Для соперницы, конечно, старая идиотка!

− И Вы считаете, что если её изничтожите, то король тут же воспылает к Вам любовью? Думаете, он не догадается, кто это сделал? За убийство любимой женщины короля Вас по меньшей мере запрут в монастыре, а по большей − казнят.

− Тогда достань две порции яда. Приберегу и для себя тоже, если меня всё-таки будут судить.

− Как Вы не понимаете! Уйдёт Мария Дегур, и тут же появится другая. Пока король Вас не полюбит, Вы сколько угодно можете травить соперниц – лучше не станет.

Услышав последнюю фразу, я завыла волком. Элеонора Баррет попыталась поднять меня и усадить в кресло.

− Королева не должна вести себя так, как ведёте себя Вы. Не должна срываться на фрейлинах и бить служанок. Не должна кричать на собственного отца посреди коридора, не должна помышлять об убийстве и самоубийстве.

− Если бы ты только знала, что я чувствую. Через что мне приходится проходить ежедневно.

Элеонора Баретт встряхнула меня, точно я всё ещё была её воспитанницей, и заставила посмотреть в глаза.

− Ты становишься такой же жестокосердной, как твоя мать.

− Не смейте говорить о моей матери. − Я с чувством вывернулась из её рук. – Моя мать была…

− Твоя мать была законченной эгоисткой! И так же, как ты, обожала себя жалеть. Ты думаешь, она совершила великую жертву, выйдя замуж за непривлекательного ростовщика без титула. Она! Потомственная дворянка и первая красавица столицы! Да это он спас её от позора. Твоя мать выбрала плохого человека и вступила с ним в любовную связь, но он бросил её, когда узнал, что она беременна и начисто лишена приданого. Её брат проиграл на турнире и был вынужден уплатить большой долг, а на землях их отца в ту пору случился страшный пожар. Сгорело абсолютно всё. И этот бесчестный человек, её возлюбленный, даже не нашёл в себе смелости сказать Лавинии почему её бросает. Она целых двенадцать лет считала его погибшим, а он тем временем купался в деньгах своей жены, которая была старше его почти вдвое.

− Выйдя замуж, мама была беременна? – Слёзы на моих щеках высохли. Боль в сердце стала менее заметной. В глазах Элеоноры Баррет засверкали молнии.

− Не думай, будто я тебе обманываю. Я бы никогда не сказала тебе, если бы не увидела, как ты медленно превращаешься в неё. Да, твой брат Карлайл − сын того подлеца, который обесчестил твою мать. Но твой отец ни разу не напомнил ей об этом. Он дал Карлайлу своё имя и сделал своим наследником. И когда твоя мать умерла от бесконечной жалости к себе…

− Моя мать умерла от сердечной болезни, − огрызнулась я.

− Твоя мать умерла, потому что узнала, что всю жизнь оплакивала подлеца и отталкивала от себя хорошего человека.

Зажав зубами костяшку руки, я медленно поднялась с пола и кое-как села в кресло. Слово «подлец» эхом отдавалось у меня в ушах. Настоящим отцом Карлайла был подлец, может, поэтому он и сам стал подлецом. Единственным, кто осмелился убить маленьких принцев.

− Я никогда не видела, чтобы мужчина так оплакивал женщину. Ради тебя и Карлайла на людях он держался, но когда оставался один… Когда оставался один, мир переставал для него существовать. Иногда он был строг к твоему брату, но не потому, что в том не было его крови. Просто он пытался его приструнить. Карлайл рос слишком озорным мальчишкой и вырос в своевольного мужчину. Тебя же он без конца баловал. Ты помнишь, как он баловал тебя? Ему нравилось думать, что ты есть Лавиния, ставшая опять маленькой девочкой. Ты была её копией, а он любил твою мать до самоотречения, и, если бы она захотела, достал бы ей Луну с неба. Но она не хотела. Она даже не пыталась его полюбить. Ей нравилось жалеть себя и любить подлеца.

Я тряхнула головой. Элеонора Баррет прижалась спиной к стене у окна.

− Кто-то скажет, что твой отец нажил состояние нечестным путём. Может, так оно и есть, но я не осуждаю его. Он был единственным человеком, который протянул мне руку помощи, когда я осталась одна без средств к существованию. Большей частью ему везло, но бывали случаи, когда и он терпел неудачу. Когда и его обманывали, однако порой он получал от своих должников такие вещи, которых не было даже у Его Величества Леонарда. И тогда он богател ещё больше. Не думайте, − она снова вернулась к обращению, которое требовал этикет, − что он выдал Вас замуж за короля только из-за корысти и желания потешить своё самолюбие. Наверняка у него была ещё какая-то причина. Куда более весомая, чем возможность добавить к фамильному гербу деталь, указывающую на родство с королём.

− Мне от этого нелегче. Король даже не глядит в мою сторону.

− А что Вы сделали, чтобы он к Вам смягчился? Кричали и били служанок? Боюсь, в его глазах это не добавит Вам очарования.

− Вы даже не представляете, как я несчастна.

− Думаете? Вас всего лишь не любит муж, но я открою Вам большую тайну: Вы такая не единственная. Бывают ситуации куда хуже. Вы не знаете, что такое нужда, что такое голод и, дай Бог, не узнаете. Вас в жизни никто пальцем не тронул. А я знаю. Я увидела лицо своего мужа только в день свадьбы, и он был далеко не так добр ко мне, как Ваш отец к Вашей матери. Он избивал меня и насиловал. Однажды он так избил меня, что убил во мне ребёнка, и я три дня и три ночи рожала его мёртвого и молилась, чтобы не умереть самой. Спустя месяц этот человек захлебнулся в собственных фекалиях, а я осталась с кучей долгов. Поэтому не говорите мне про несчастья. Когда-то мне тоже было очень плохо, намного хуже, чем Вам и Вашей матери, вместе взятым, но я не позволяла себе вымещать зло на других, поэтому мне стыдно, что у нашей страны такая королева, а у нашего короля такая жена.

Сжав руки в кулаки, я отвернулась.

− Завтра же Вы покинете дворец и никогда сюда не вернётесь. Я больше не желаю Вас видеть. Идите, куда хотите.

− Как прикажете, Ваше Величество!

Элеонора Баррет сделала реверанс и, попятившись, вышла за дверь. В спину я бросила ей чем-то тяжёлым. Скорее всего, тарелкой. Но промахнулась: та упала и зазвенела по полу, потому что была медной с тонкой позолотой.

Тогда я щедро обсыпала её проклятиями. Элеонора Баррет была моей старшей фрейлиной, была моей наставницей. Теперь же её не возьмут ни в один порядочный дом. Пускай подметает полы в каком-нибудь придорожном трактире.

Дав волю слезам, я вновь упала на пол и пролежала там до наступления ночи. Шум ветра за окном прекратился, крики птенцов ласточек затихли, замок погрузился в сон, и только после этого я осторожно выползла из своего убежища. Я чувствовала себя грязной и мечтала о ванне. У меня не было ни свечки, ни факела, и я шла в кромешной темноте наощупь, близко прижимаясь к стене и считая ступеньки. Думала я только о том, как разбужу Пэтти и заставлю её приготовить горячую ванну. Нет, я, определённо, не буду ждать утра и заставлю помочь мне с купанием прямо сейчас.

− Любимый мой! Мой любимый!

Звук поцелуев и женские стоны заставили меня остановиться на самом последнем пролёте и вжаться в стену. Под аркой в ярдах* десяти от меня в кромешной темноте обнималась молодая пара. Женщина стояла ко мне спиной, но по очертаниям фигуры и голосу я признала в ней Марию Дегур. Откинув голову назад, она позволяла молодому любовнику целовать себя в шею.

− Мой любимый! Мой любимый!

Я почувствовала, что теряю сознание. Пальцы на ногах онемели, руки задрожали. Я не могла поверить собственным глазам. Мой муж совсем потерял рассудок. Он решил совокупиться с любовницей прямо в одном из коридоров дворца. От переполнявшего грудь ужаса я шагнула вперёд, но тут… Свет луны вдруг стал ярче, словно туча, заслоняющая её испугалась и растаяла в воздухе. Мужчина, целующий Марию Дегур, не был Лайонелом Таелингом. Это мне рассказали его длинные рыжие волосы, густая борода и не слишком-то высокий рост. Приглядевшись, я поняла, что передо мной тот самый рыцарь, что бился за меня на турнире в честь коронации и открывал дверь во дворец в день свадьбы. Его грубый, чуть надменный голос ещё больше подтвердил мои подозрения:

− Потерпи, Мэри! Осталось всего два дня. Всего два дня, и нам больше не придётся прятаться. Помни, ты должна привести его на ваше место. В три часа по полудню. И тогда трон займёт истинный принц крови.

_________________________________

* Ярд − единица измерения длины, равная примерно 0,9144 метра.

– Поверить не могу! Просто не могу поверить! – Лайонел стоял у окна, повернувшись ко мне спиной. На нём был всё тот же пурпурно-красный плащ, что и позавчера, когда мы говорили в комнатах Марии Дегур, серая куртка и коричневые кожаные брюки. Золотая корона, инструктированная сапфирами, лежала на столе. – Уму непостижимо! Из-за ненависти и ревности Вы опустились до подлости и решили очернить ангела!

– Решила очернить кого?

Шагнув назад, я покачнулась, как от удара хлыстом. Я прибежала в покои Его Величества с первыми лучами солнца и поклялась бросить в темницу всю охрану, если меня сейчас же не пропустят. Даже переодеваться не стала и только пригладила волосы да протёрла мокрым полотенцем лицо, чтобы не пугать его заплаканным видом. Я наплевала на сонливость и усталость, а он говорит, что я очернила ангела.

– Подумать только! Мэри и Джон Горвинг! Да как Вам вообще такое пришло в голову? Это люди, которым я доверяю больше, чем самому себе.

– И мне очень жаль, что Вы им доверяете. Они готовят заговор против Вас либо участвуют в заговоре. Поэтому умоляю, куда бы завтра Вас ни позвала эта женщина, не ходите!

Лайонел не повернулся – я попыталась взять его за руку, но он вырвал ладонь и вытер пальцы о край плаща, словно в чём-то испачкался.

– Вы мне омерзительны.

– Но я говорю правду! И я хочу Вас защитить!

Мой голос превратился в крик. Недоверие Лайонела разрывало мне сердце. Он был готов молиться на эту потаскуху, меня же, как отца и Карлайла, считал врагом.

– Уходите и больше не смейте показываться мне на глаза сегодня, если не хотите, чтобы я бросил Вас в Пойре за ложные обвинения.

Сомкнув ресницы, я поклонилась и вышла. В горле так и стояли слёзы, но я задушила их, как и свою злость. Я всё ещё надеялась спасти мужа, и помочь мне в этом мог только один человек.

Приподняв юбки, я отправилась прямиком к королеве-матери и нашла её в саду, в одной из деревянных беседок. Погода стояла тёплая. Птицы над дворцом летали высоко, а небе не было ни облачка. Моя свекровь сидела на скамейке и составляла причудливый букет из белых и алых роз. Светлые она вкладывала в середину, а красные распределяла по бокам. Самая молодая из её фрейлин лениво играла на лютне, ещё две пели. Большого музыкального таланта не было ни у одной.

Склонившись в реверансе, я отправила всю троицу во дворец и села на резную скамейку рядом со свекровью. Придирчиво оглядев меня, она нахмурилась. Ей, однозначно, не понравился ни мой вид, ни моё отношение к её дамам, но она, как обычно, промолчала. Выговаривать кому-либо что-либо королева Беатрис считала ниже своего достоинства.

– Против короля готовится заговор, – тихо сказала я, внимательно глядя на королеву-мать. Пальцы её охватила крупная дрожь, и незамысловатый розовый букет повалился на пол. Я пересказала ей всё, что слышала и видела. Слово в слово, и по мере моего рассказа лицо королевы Беатрис становилось всё более печальным и бледным.

– Господи, неужели опять! – воскликнула она и, скрестив руки на груди, прошлась по рассыпавшимся розам, как по обычной траве. – Да за что же нам всё это?

– Я только не понимаю, о каком принце крови они говорили? Ведь король Эдмунд и принц Льюис погибли на поле боя.

– Не уверена, что Льюис погиб.

– То есть?

Королева-мать повернулась и, замерев напротив меня, прикусила губу. Вспомнив о приличиях, я вскочила на ноги.

– Я не видела его почти пять лет. За это время он сильно изменился и возмужал. После битвы при Алнаре наши люди нашли мальчишку, похожего на сына узурпатора Эдмунда. Мёртвого, в богатых одеждах. Он лежал рядом с убитым королём, и они решили, что это Льюис, но мне… Но я… Не могу сказать точно: он это или нет. Понимаешь, Льюис в семилетнем возрасте опрокинул на себя кастрюлю с горячим маслом. Вся его грудь должна была быть в шрамах от ожогов. А этот мальчик… Этот мальчик…

– У этого мальчика шрамов не было, – догадалась я.

– Да.

– А король знает об этом?

– Нет, разумеется, нет! – Королева-мать схватила меня за руки. – Я не говорила ему. И ты не говори. Долг женщины – защищать своего мужчину, мужа или сына, от лишних волнений. Он искренне считает, что его кузен мёртв, и его правлению ничего не…

– Вы не правы! – Я с силой сбросила её руки. – Предупреждён – значит вооружён. Его кузен может быть жив, а значит, правлению Вашего сына и моего мужа угрожает серьёзная опасность. Более того, его жизни угрожает опасность. Мы не знаем, сколько людей поддерживают принца Льюиса. Но как? Как они могут поддерживать сына узурпатора? Сына человека, который пролил реки крови, который приказал убить двух маленьких принцев, который вешал людей, как котят, и выколачивал из бедняков последнее. Как они могут называть его принцем крови и идти против сына истинного короля. Сына короля Леонарда?

По лицу королевы-матери пробежала тень, и она поспешно отвернулась.

– Возможно, он посулил им большие деньги. На самом деле казну наполнить очень просто. Достаточно казнить неугодных дворян и бросить их богатства в королевскую сокровищницу. Узурпатор Эдмунд первый год своего правления только этим и занимался.

Я поморщилась. Мой супруг придумал кое-что похитрее, женившись на дочери ростовщика.

– Вы должны сказать ему о возможном спасении принца Льюиса. Король обязан знать!

– Я скажу… Скажу позже, когда он будет готов услышать.

– Вы глупая и слабая, и он Вам за это потом спасибо не скажет.

Сжав челюсти, я тряхнула юбками и ушла прочь. Мне нужно было подумать. Хорошенько обо всём поразмыслить. Королева-мать оказалась плохим союзником и совершенно ужасным советчиком. Мне нужен был кто-то другой – посильнее, но никого другого у меня не было. У меня осталась только я.

К счастью, Пэтти вовремя заметила моё состояние и приготовила ванну. После купания, как ни странно, стало легче. Физически, но не душевно. Скорбные мысли никуда не делись и, убрав едва высохшие волосы в косы, я поспешила в восточную башню. Там, в своём любимом кресле, глядя на счастливое семейство ласточек, я надеялась найти решение. Главная загадка заключалась только в месте покушения. Время было мне известно. Завтра, в три часа по полудню. Я повторяла это, как молитву, и надеялась на провидение. На озарение, на чудо, на всё, что угодно, лишь бы Лайонел уцелел.

Правда, сидеть в кресле долго гулко бьющееся сердце мне не позволило. По давно заведённой привычке я подошла к длинному узкому окну, и глава семейства ласточек, едва заметив меня, тут же опустился на подоконник. Мои щёки залились румянцем. Сегодня я думала лишь о покушении на Лайонела и забыла о гостинцах для своих пернатых друзей.

– Прости, друг, – искренне извинилась я. – Не в этот раз.

Самец ласточки посмотрел на меня слегка обиженным взглядом и сделал шаг вперёд. Я кормила его и всю его многочисленную семью уже полтора месяца, поэтому он привык ко мне и иногда позволял себя гладить. Вытянув указательный палец, я не преминула сделать это и сегодня, и самец прикрыл глаза от удовольствия.

– Жаль, ты не умеешь говорить. Так бы я послала тебя проследить за королём и этой… Марией.

Открыв глаза, самец неожиданно издал странный звук и, широко расправив крылья, упорхнул далеко вниз, однако тут же быстро поднялся. Я ждала, что он вернётся к семье, но полетел он не к своему гнезду, а далеко-далеко вперёд – к озеру. Летел и летел, пока не превратился в чёрную точку, а я всё смотрела за ним и не могла оторвать взгляда. А потом… Потом я увидела Лайонела. Он шёл к дубу один, без всякой охраны. С мечом в ножнах, но без короны, точно простой рыцарь. Прижав ладонь к губам, я слабо вскрикнула. Солнце было высоко-высоко. Часы на городской площади лишь недавно пробили полдень. Чуть покачнувшись, я почувствовала в груди жжение. Их местом с этой девкой было озеро. Как же я сразу не догадалась? Ведь я видела их там. Просто эта змея изменила время. Возможно, что-то заподозрив.

Подхватив юбки, я стремглав бросилась вниз. Путаясь в оборках, перескакивая через ступеньки, хватаясь то сердце, то за левый бок, я бежала и бежала и почти ничего не видела перед собой. Лишь бы успеть! Господи, лишь бы успеть! Я не знала, что сделаю. Я даже не представляла, что там будет. Но я должна была успеть. Пробежав сто двадцать ступенек, я, всё также, не сбавляя темпа, направилась к боковому выходу, который вел к дороге на озеро. Я ни разу там не была и лишь смутно представляла, как туда добраться, но кто-то словно нашёптывал мне на ухо, куда именно нужно свернуть. Слуги от меня шарахались. Придворные смотрели, как на обезумевшую. А я неслась и неслась вперёд, будто за мной гналась вся преисподняя. Хотя, по существу, дело обстояло хуже. За мной гналась сама смерть. Смерть наступала мне на пятки, и я понятия не имела, как от неё избавиться.

В горле пересохло – я почти не могла дышать, однако судьба оказалась ко мне благосклонна. Король по-прежнему был один. Он стоял спиной к дороге и смотрел на серебристую гладь озера. Лёгкий ветер шевелил его волосы и гнал по воде мелкую рябь. У берегов плавало несколько уток. Приблизившись к нему, я наконец позволила себе перейти на шаг. Меня тошнило, голова кружилась, тело изнывало от боли. Из последних сил я попыталась заговорить с ним, но из горла вырвалось только слабое бульканье:

– Ваше Величество!..

Разобрать в моих словах что-либо было сложно. И он не повернулся. Не услышал. Или не захотел услышать.

Я подошла ближе и попробовала ещё раз:

– Ваше Величество! Я молю Вас уйти отсюда. Это может быть опасно.

– Я, кажется, сказал Вам не приближаться ко мне. Вы добьётесь того, что я запру Вас в монастыре. Вы королева, так имейте достоинство и вернитесь в свои комнаты.

Его голос прозвучал едко. Он снова гнал меня от себя. И снова мне не верил. Ни капли. На мгновение, ровно на одно мгновение, мне захотелось его послушаться. Сделать так, чтобы он сам всё увидел и чтобы поплатился за своё отношение ко мне и чувства к этой женщине. Но это мгновение пролетело быстро. Жизнь Лайонела была для меня важнее мести. Важнее гордости. Нехорошее предчувствие в груди усилилось. Я подняла глаза и огляделась по сторонам. На одной из башен замер лучник. Лучник, который уже спустил тетиву. Стрела неслась прямо на Лайонела. У меня был только один шанс. И одно решение. Он бы не повернулся, даже если бы я закричала. И я закрыла его тело своим.

Боль во сто крат сильнее той, что когда-то причинила иголка, пронзила меня насквозь. Я охнула, ноги подкосились, но чьи-то руки не позволили мне упасть.

– Моя королева! Моя королева...

А потом мир перед глазами потух.

Пришла в себя я только в спальне. Тело ломило, ломило так, будто я пролежала в кровати не меньше недели, не вставая и не ворочаясь. Меня переодели в ночную сорочку и распустили по подушкам волосы. За окном лил дождь. Я слышала, как он стучит по крыше и по каменным дорожкам в саду. Небо было серое и низкое, в комнате стоял полумрак, а возле моей кровати сидел Лайонел. Его локти стояли на коленях, а сложенные в замок пальцы придерживали подбородок. Лицо было бледным, щёки – впалыми, белки окрасились в красный цвет, но особенно в его облике меня поразили непонятно откуда взявшиеся усы и борода.

– Как Вы себя чувствуете? – спросил он, заметив, что я очнулась, а затем резко выпрямился и опустил руки вдоль туловища. – И что помните?

Я улыбнулась и по привычке хотела сказать: «Превосходно», но второй вопрос заставил меня притормозить с ответом и поразмыслить над своим самочувствием более внимательно. Я обвела глазами комнату и напрягла память. В голове замаячили нечёткие образы. Общая картинка сложилась в мгновение ока, и воспоминания обрушились на меня лавиной. Вот я ругаюсь с отцом и прячусь у себя в башне, вот становлюсь свидетелем разговора между Марией Дегур и Джоном Горвингом, вот рассказываю обо всём королю, а он говорит, что я ему омерзительна. Последним воспоминанием стала стрела. Стрела, направленная на Лайонела, но пронзающая моё тело.

– Сколько я провела без сознания?

Мой голос прозвучал хрипло, и Лайонел, бросившись к кувшину, налил и протянул мне серебряный кубок с водой. Язык у меня был сухой и еле ворочался. Во рту стояла горечь, как после рвоты.

– Больше недели. Лекари не отходили от Вас ни днём, ни ночью. Наконечник стрелы удалось извлечь, но рана никак не заживала, гноилась и кровоточила. А ещё Вас мучил жар, и Вы метались по кровати в агонии. Так мы поняли, что стрела была отравлена. Я пригласил специального человека, и ему удалось вывести яд из организма.

– Специального человека? – удивилась я, делая глоток за глотком. Голос постепенно ко мне возвращался, и язык уже не казался высохшей на солнце доской в болоте.

– Скоро он придёт осмотреть Вас, и я прошу: проявите терпение. Этот человек отличается от тех лекарей, к которым Вы привыкли, но он обладает весьма обширными знаниями. Это важнее всего остального.

Не желая спорить, я кивнула. Даже если меня лечил какой-нибудь колдун, значения это уже не имеет. Он вырвал меня из лап смерти, и я обязана быть ему благодарной.

– Я должен извиниться перед Вами. – Лайонел почесал затылок и снова сел на стул возле моей кровати.

– Извиниться?

– За то, что не поверил. Моё легкомыслие едва не стоило мне жизни. И чуть не погубило Вас. Вы оказались храброй, очень храброй, особенно для девушки, которая едва терпит боль от вонзившейся в ногу иголки.

Впервые с нашей свадьбы мой супруг сказал мне что-то хорошее. Это был первый и по-настоящему приятный комплимент. Но моя спина и плечо так сильно болели, что я не смогла порадоваться ему как следует.

– Теперь Вы мне верите?

– Теперь верю. Признаться, сначала я подумал, что Вы подставились под стрелу специально. Даже решил, что Вы сами это спланировали. Но Мария Дегур пропала из дворца, и мне пришлось провести расследование.

– Вам удалось схватить её?

– И её, и Джона Горвинга. – На лбу моего мужа образовалось несколько морщин. По-видимому, ему всё ещё было больно вспоминать об этой женщине. – Сейчас они оба в темнице. Их ждёт суд.

– Вы казните их?

Произнося слово «их» я, конечно, в первую очередь подразумевала её, но Лайонел промолчал, и мой вопрос повис в воздухе камнем.

– Вы знаете, почему она так поступила?

– Я обманул её надежды. Она желала стать королевой, а я мог предложить ей место только …

Последнее слово я не захотела услышать. Сердце кольнуло чувство вины. А что, если в её предательстве виновата я? И мой отец. Она мечтала стать королевой, а я лишила её этого права. И тогда она озлобилась, потому что захотела отомстить. И мне, и Лайонелу. Но так ли уж она любила в этом случае? У неё ведь было всё. Всё, кроме титула королевы. Неужели из-за неимения этого титула она решила отказаться от всего остального?..

– Кроме них, ещё обнаружились предатели?

– Обнаружились. На данный момент их около десятка, но я не уверен, что вычислил всех. И даже боюсь представить, сколько их за пределами дворца, если столько скрывалось у меня под носом. Я был слишком наивен. Сейчас стану осторожнее.

– Значит, Ваша мать Вам сказала?..

– О том, что мой вероломный кузен, скорее всего, жив? – Его губы изобразили улыбку, но глаза остались серьёзными, а все золотые вкрапления погасли разом. – Я и сам это понял. Заговор с целью убрать короля никогда не устраивается просто так. Трон всегда должен быть кем-то занят.

Я вздохнула и облизала пересохшие губы. Он поднёс мне ещё один кубок с водой, который я снова опорожнила крохотными глотками.

Меня переполняли странные чувства. Я оказалась права, и король убедился в моей правоте. Это был час моего триумфа, но мне почему-то не хотелось праздновать. Я вдруг осознала, насколько шаткое у моего мужа положение и сколько в стране предателей. Господи, что же нас ждёт дальше?!

– Теперь Вам нужно отдохнуть. Я позову лекаря и кого-нибудь из Ваших дам. Леди Баррет очень за Вас волнуется.

– Леди Баррет? Разве она не уехала? Я ведь её прогнала.

Он лишь слегка покачал головой.

– Эта женщина скорее умрёт, чем оставит Вас.

Пытаясь приподняться над подушками, я почувствовала сильный укол стыда.

– Я хотела бы написать отцу. В прошлый раз мы плохо поговорили, поэтому я прошу Вас разрешить ему приехать и навестить меня в ближайшее время.

– Боюсь, это невозможно.

– Почему?

– Пока Вы болели, на его дом напали, а его убили.