Мой запретный босс. Одержимость

Три месяца спустя

Мой телефон разрывается от звонков. На экране одно и то же имя — «Редакция». Я отключаю звук и смотрю на главную новость дня в светской хронике.

Фотография четкая, безупречно резкая. Мы с ним. Ресторан «Москва». Его рука на моей талии — не дежурный жест кавалера, почти интимный жест обладания. Мое лицо повернуто к нему, на губах застыло выражение, которое нельзя назвать ни улыбкой, ни испугом. Это что-то среднее. Потрясение, граничащее с капитуляцией.

Заголовок жирным шрифтом: «Воронов и его новая пассия: личный ассистент или личный интерес? Миллиардер нарушает собственные правила».

Подзаголовок еще ядовитее: «Екатерина Смирнова: девушка, покорившая самого закрытого холостяка страны?»

Я чувствую, как подкашиваются ноги. Это не просто утечка. Это взрыв. Именно того, чего он так боялся. Именно того, от чего нас должен был защитить тот самый контракт.

Дверь его кабинета, в котором я сейчас нахожусь, распахивается. Он входит. Не идет, а врывается, как гроза. На лице нет ни ярости, ни паники. Только абсолютная пустота. Это в тысячу раз страшнее.

Он бросает на мой стол планшет с тем же снимком.

— Объясни.

Одно слово. Оно режет, как осколок стекла.

— Я не знаю, кто это сделал, — голос мой звучит чужим, сдавленным. — Мы были осторожны.

— «Осторожны»? — Он произносит слово с таким презрением, что мне хочется исчезнуть. — Нас сфотографировали в пяти метрах от входа, Катя. Ты шла, уткнувшись в телефон. Ты даже не заметила папарацци.

— А ты заметил? — вырывается у меня, отчаяние рождает дерзость. — Ты же все всегда контролируешь! Почему ты не предотвратил это?

Он делает шаг вперед. Теперь между нами сантиметры. Я чувствую жар, исходящий от его тела, и холод взгляда. Парадокс, который свел меня с ума за эти месяцы.

— Потому что я был занят тобой, — говорит он тихо, и в этой тишине — смертельная опасность. — Потому что ты заставила меня забыть о правилах. В том числе о своих же.

В груди что-то обрывается. Я понимаю, к чему он клонит. К разрыву. К концу.

— Значит, это моя вина? — шепчу я.

— В бизнесе не ищут виноватых. Ищут ответственных. За этот скандал отвечаю я. А устранять последствия буду так, как считаю нужным.

— Как? — спрашиваю я, уже зная ответ. Зная и не веря.

Он отводит взгляд к окну, к своему городу, который сейчас, наверное, пережевывает эту историю.

— С понедельника ты больше не работаешь в компании. Контракт расторгнут. По статье о нарушении конфиденциальности и этики.

Слова падают, как камни. Каждый наносит свой удар. Но самое страшное — не увольнение. Самое страшное — это то, как он это говорит. Без колебаний. Как об очередной бизнес-операции.

— И… мы? — вырывается у меня, последняя надежда дурочки, которая все еще верит в сказки.

Он медленно поворачивает ко мне голову. В его серых глазах я впервые вижу не холод, а что-то похожее на боль. Или мне это только кажется?

— Не было никаких «мы», Екатерина. Была ошибка. Моя. И сейчас я ее исправляю.

Он разворачивается и уходит. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Самый громкий тихий звук в моей жизни.

Я остаюсь одна посреди его безупречного кабинета. На экране планшета по-прежнему горит наша фотография. Та самая, где я смотрю на него так, будто он — весь мой мир.

Именно в эту секунду, когда все рушится, до меня доходит страшная, нелепая, непоправимая правда.

Я люблю его.

Люблю того, кто только что вычеркнул меня из своей жизни одним хладнокровным приговором.

А ведь все начиналось совсем иначе. С ненависти. С борьбы. С сорока семи секунд опоздания…

Офис Максима Воронова на тридцать втором этаже башни «Федерация» был создан для того, чтобы внушать трепет. Или желание спрыгнуть вниз, сэкономив время. Стеклянные стены, сквозь которые Москва казалась игрушечной, черный лакированный стол и гнетущая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера.

Мне двадцать четыре, на мне лучший деловой костюм, и я стараюсь не ерзать на холодном кожаном кресле. Я была здесь по вызову. После нескольких недель безответных рассылок резюме это само по себе казалось чудом. Пусть и на должность личного ассистента к человеку, про которого в сети ходили легенды, больше похожие на страшилки.

Он вошел не через ту дверь, в которую меня впустили.

Он материализовался из потайной двери в стене, как вампир из своих покоев. Эффект был стопроцентным. Мое сердце совершило прыжок в горло и замерло там.

Максим Воронов. Тридцать семь. Фотографии в Forbes не врали, но и не договаривали. Они передавали графичность черт — резких, почти агрессивно красивых, но упускали главное — энергию. Холодную, сконцентрированную, почти физически давящую. Он был в черной рубашке с расстегнутым воротом, без пиджака. Взгляд его серых глаз упал на меня, и я почувствовала себя образцом под микроскопом — неинтересным, но требующим разбора.

— Екатерина Сергеевна, — его голос был низким, бархатистым, и от этого еще более опасным. — Вы опоздали.

Я моргнула. — Извините? Меня приняла секретарша ровно в десять.

— Мое время, — он медленно подошел к своему столу, но не сел, — исчисляется с момента, когда вы прошли через турникеты в холле. Вы задержались у стойки администратора на семь секунд, чтобы поправить прядь волос в зеркале. Лифт ехал на три секунды дольше среднего показателя. И вы замедлили шаг, подходя к двери моей приемной. Итого — сорок семь секунд чистого времени, которое вы у меня украли.

В голове у меня что-то щелкнуло. Страх начал медленно переплавляться в ярость. Я не спала полночи, готовясь к этому интервью, проехала полгорода, и он считал секунды?

— В таком случае, предлагаю вычесть эти сорок семь секунд из времени нашего разговора, — сказала я, и сама удивилась своей наглости. — Чтобы восстановить справедливость.

Его бровь почти незаметно поползла вверх. Не удивление. Интерес хищника, учуявшего нестандартную добычу.

— Смело. Обычно люди начинают извиняться. Садитесь.

Я села. Он наконец опустился в свое кресло-трон и открыл папку с моим резюме. Не глядя на нее, спросил:

— Почему вы ушли от Колесникова? У вас был хороший проект.

Внутри все сжалось. Евгений Колесников, мой бывший босс, который решил, что должность руководителя отдела можно оплачивать не только деньгами. Я собралась с духом.

— У нас возникли разногласия по поводу корпоративной этики.

— Конкретнее.

— Он считал, что карьерный рост должен обсуждаться в его квартире. Я — что в рабочем кабинете. Моя позиция не нашла поддержки.

Воронов откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. Его взгляд стал пристальным.

— И вы просто ушли. Не пытались бороться, жаловаться?

— Борьба с ветряными мельницами — не моя специализация. Я предпочитаю тратить энергию на то, что может принести результат.

— Прагматично. И цинично. — Он помолчал. — Вы знаете, зачем мне нужен личный ассистент?

— Чтобы экономить ваше время. Которое, как я поняла, исчисляется с точностью до секунды.

— Нет, — он резко перебил. — Чтобы быть моим продолжением. Моими глазами, ушами и, иногда, голосом. Чтобы предугадывать потребности, прежде чем я их озвучу. Чтобы быть безупречным, безэмоциональным и абсолютно надежным инструментом. Вы на это способны, Екатерина Сергеевна? Вы, которая ушла, потому что ее принципы задели?

Вопрос висел в воздухе, острый как бритва. Я смотрела на него — на этого надменного, невыносимого человека, который покупал и продавал целые компании между завтраком и обедом. Во мне боролись отчаяние (работа была отчаянно нужна) и дикая, иррациональная гордость.

— Я способна быть профессионалом, — сказала я четко. — Но инструментом — нет. У инструмента нет мозга. У меня он есть. И я не стану молчать, если увижу ошибку. Даже вашу.

Тишина. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Потом его губы тронуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— Хорошо. Зарплата — на двадцать процентов выше, чем вы указали в ожиданиях. Испытательный срок — месяц. Вы отвечаете за мой график, фильтрацию информации и выполнение поручений. Ваш рабочий день заканчивается, когда я вас отпускаю. Вы на связи 24/7. Никаких личных отношений с коллегами, а уж тем более со мной. Это прописано в отдельном пункте контракта о конфиденциальности. Нарушение — моментальное увольнение без выходного пособия. Вы согласны?

Цифры, которые он назвал, заставили мой разум коротко зашипеть. Это был выход. Спасение для меня и для мамы. 

Я сделала глубокий вдох.

— А если у меня будет вопрос? По работе.

— Зададите. Но будьте готовы, что ответ вам может не понравиться.

Я кивнула.

— Тогда я согласна.

— Отлично. Завтра в семь пятьдесят пять. Не в восемь. В восемь у нас первое совещание. И вы должны будете успеть приготовить мне кофе. Черный. Температура — восемьдесят пять градусов.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Я поднялась, чувствуя, как дрожат колени — теперь уже от адреналина.

— Максим Андреевич?

Он посмотрел на меня.

— Эти сорок семь секунд… Вы действительно их высчитываете для всех кандидатов?

В его глазах мелькнула искра. Не злобы. Скорее, мрачного удовольствия.

— Нет, Екатерина Сергеевна. Только для тех, в ком вижу потенциал. Чтобы сразу дать понять — здесь нет места небрежности. Ни в чем.

Когда я вышла на улицу, меня била мелкая дрожь. От страха? От злости? От странного, щекочущего нервы возбуждения?

Я только что подписала договор с человеком, от которого стоило бежать. Самому красивому, самому опасному и самому безумно притягательному дьяволу во всем финансовом районе.

И самое ужасное — часть меня уже с нетерпением ждала завтрашнего дня.