Моя новая маска

Чайлдфри я стала лет, наверное, в шесть с половиной. Да, точно, прямо перед школой, примерно двадцать седьмого августа.

Очень хорошо помню диалог матери и её тогдашнего поклонника:

— И не говори, Игорёк! Столько денег на эту школу уходит – это просто ужас! Но что поделаешь, детям – всё лучшее!
— Милочка, солнце, смотри сюда… Это твоей малышке – на ранец и форму, а вот это, красавица моя, тебе лично! Порадуй себя какой-нибудь мелочью!
— Игорь! Ты такой милый! Ты – просто прелесть! Ленусик, скажи спасибо дяде Игорю! И вот тебе денежка, сходи и купи нам всем мороженое. Да-да, прямо сейчас сходи! Ой, какая ты нелюдимая у меня, хоть бы улыбнулась!

Но мне как-то не улыбалось… На улице моросило и было холодно, но я точно знала, что придётся долго-долго сидеть на подоконнике в подъезде. Квартира у нас была обычной двухкомнатной хрущёвкой, и при мне мама стеснялась «благодарить» своих кавалеров. Ну, лет до тринадцати моих – слегка стеснялась.

Вот тогда, сидя на подоконнике и ожидая, пока тот самый Игорь свалит из моего дома, я и решила, что никаких детей никогда не захочу! А также никаких «Игорей» в моей жизни тоже не будет. Заботиться нужно, в первую очередь, о себе, а не о детях! «Все дети – это сплошные расходы и нервотрёпка!». Именно так мама часто говорила своей лучшей подруге – тёте Марианне.

Высокая крашеная блондинка красиво курила тонкие чёрные сигаретки, была бездетна и иногда покупала мне чупик или йогурт. Не слишком понимаю, что связывало её с моей матерью, но примерно раз в неделю она забегала к ней в гости. Пожалуй, я ей завидовала, так же, как и моя мать. Тёте Марианне не нужно было о ком-то заботиться, тратить силы и время. А ещё она работала и на новые наряды зарабатывала сама. Мама же на работу устроиться никак не могла.

— Ой, Марианночка, ты же понимаешь, кто меня возьмёт на работу, если у меня маленький ребёнок?!

Марианна иронично вскидывала бровь, слушая эти признания, но никогда не возражала, и беседа подруг плавно катилась дальше…

У меня была бабушка по маме, баба Настя, но я ни разу не видела её. Она существовала где-то в крошечном городке на Алтае, иногда звонила матери, и они обязательно ругались. Отца я не знала – тот погиб в аварии до моего рождения. Жили мы на пенсию по утрате кормильца и подачки маминых кавалеров. Иногда они задерживались в нашей жизни месяца на три-четыре, иногда пропадали после нескольких дней.

Первого сентября я смотрела на себя в большое зеркало в зале и мне хотелось рыдать. Я ещё была слишком мала, чтобы понять причины такого нелепого вида, но интуитивно понимала, что выгляжу не слишком привлекательно…

Два белёсых кривоватых хвостика с обычными резинками.

— Нет, банты мы покупать не будем! Это дорого и бессмысленно!

Синяя форма, к счастью – новая, была велика, даже сильно, но мама настояла именно на этой.

— Ты через год снова вымахаешь, и что, опять тебе покупать?!

Юбка колыхалась чуть выше щиколоток. Конечно, наверное, её стоило подшить, но рукодельничать мама никогда не умела. Ранец был чёрно-серый, совсем не по возрасту.

— Посмотри, какую прелесть подарила нам тёть Вера! Мишке они новый взяли, всё же в десятый класс своего оболтуса пропихнули, а тебе этот на вырост – не на один год хватит!

В школу меня вела та самая тёть Вера – на сэкономленные деньги мама накачала себе губы и несколько дней не могла выходить на улицу.

— Ну, Верочка, ты же понимаешь, мне нужно свою судьбу устраивать! Ну как я без этого! Очень-очень прошу! Ты меня та-а-ак выручишь!

Тётя Вера мне и купила по дороге крошечный милый букетик. Это потом я узнала, что такие делают из обломанных цветов и обрезков зелени, а тогда была безумно рада даже этому. Он казался мне ужасно красивым!

И я рыдала, когда увидела, что эти три нежных розовых цветка и зелень просто погреблись под лавиной огромных ярких веников. Дети складывали их на учительский стол, и уже через несколько секунд его было просто не видно под роскошными охапками роз, хризантем и гладиолусов. До конца первого школьного дня он не дожил – я видела, как Эльга Александровна, наша классная, брезгливо спихнула измятые цветы в урну.

Драться мне пришлось буквально со второго дня новой школьной жизни. И, хлюпая первый раз разбитым носом, я придумала себе маску. «Маску силы». Я «надевала» эту маску и становилась бесстрашной и непобедимой! Вот честное слово – помогало!

Эта самая выдуманная маска помогала мне драться, позволяла смотреть на соперников так, что иногда, наговорив гадостей, они просто отступали! И я перестала снимать «маску силы» даже дома – мне в ней было легче.

Мать записала меня на продлёнку и родительскими собраниями себя не мучила – ей было некогда, так что моя школьная жизнь протекала первый год весьма бурно. Зато я научилась зашивать себе порванную одежду. Ну, криво и косо, конечно, но получалось.

Вообще, учиться мне пришлось очень много. Но уже классу к пятому-шестому я просто ждала, когда я вырасту настолько, чтобы жить одной. В школе меня к тому времени не травили, чревато это было – задевать Редьку. Кличку я получила от фамилии. Елена Редина.

К моим шестнадцати годам фамилия – это единственное, что у меня осталось общего с матерью. Она начала попивать, кавалеры становились всё противнее, обеспечивать себя мне приходилось самой. Моя выдуманная «Маска силы» всё сильнее прирастала к лицу.

Первую работу я нашла ещё в двенадцать. Ну, разумеется, не сама нашла. Та самая тётя Вера, что иногда подкармливала меня, собиралась переезжать на новую квартиру. Вот она то и подсказала мне идею. Объявление «Выгуляю вашу собаку» я развешивала на окрестных домах трижды, но первый питомец у меня появился только через месяц.

Хозяйка, Татьяна, была в положении, её муж днём работал и корги Степашка охотно стал выходить со мной на прогулку сразу после занятий в школе. А когда родился ребёнок – трижды в день. Четвёртый раз перед сном с ним гуляла сама Татьяна, «сбегая» от мужа и сына.

На продлёнку я давно уже не ходила, справки о материальном положении взять было негде, а платить мама перестала. Я действительно полюбила этого шкодного шалопая Степашку, хотя он пару раз ухитрялся сбегать от меня. К четырнадцати годам у меня уже было трое постоянных питомцев, я знала многих окрестных собачников, научилась разбираться в характерах и привычках разных пород.

Объявления я больше не вешала – меня знали все владельцы пёселей всего микрорайона и, при нужде, находили после уроков на пустыре между домами, где я выгуливала своих подопечных. Там мне перепадали подработки. Люди болели и уезжали в отпуск, мотались в командировки и просто работали.

А я всегда хорошо ладила с собаками и честно выполняла взятые обязательства. Даже когда болела сама – максимум, могла немного сократить прогулку, так что репутация у меня была хорошая. Часть денег мне приходилось отдавать матери, но, поскольку слишком часто готовкой она себя не утруждала, вторую часть я тратила на еду – йогурты, мороженое, глазированные сырки, а также на школьные принадлежности.

К сожалению, в жизни не всё идёт так гладко, как хотелось бы. Мать продала свою двушку, точнее – обменяла с доплатой. На эту доплату она сделала подтяжку лица, а мне пришлось привыкать к новому району на окраине города и новой школе. Здесь уже не нужна была форма, ходили кто в чём хотел. Здесь трудно было найти людей, способных заплатить за выгул собаки. В новой школе преподавали совсем уж отвратительно.

К моим восемнадцати мать поменяла двушку на однушку, что было вполне ожидаемо, и мне пришлось снимать жилье. Благо, я уже вполне умела содержать себя и понимала, что кроме йогуртов мне нужна ещё одежда, обувь, фрукты и хоть иногда тарелка супа.

Сняла крошечную комнатёнку с пьющими, но тихими соседями. Да и не все из них пили. Несколько семей было вполне обычных.

У меня даже появилась подруга Татьяна – я помогала ей дрессировать и воспитывать её колли, которую она, предварительно, ухитрилась разбаловать до невозможности. А ещё я стала встречаться с Альбертом. Первая любовь никого не минует – я оказалась не крепче остальных.

Сейчас, вспоминая этого хлыща, я просто не могу понять, чем, ну чем он мог так привлечь меня?! Балованный, привыкший к тому, что он у мамы – свет в окошке, капризный и ленивый. Правда, вполне смазливый, обладающий той юношеской красотой, которая вызывает умиление у стареющих женщин – высокий рост, худощавость, голубые глаза и льняные кудри.

Его мама, высокая тётка, крашеная в цвет «баклажан», Маргарита Владимировна, владелица «бутика» с «эксклюзивной» одеждой на местном рынке, каждый раз брезгливо морщила нос, когда видела нас вместе, но молчала. Почему – я узнала совершенно случайно.

— И не говори, Анжелочка, так всё сложно! И за здоровьем нужно следить обязательно, да ещё и Бертик сейчас с какой-то шлюшкой связался, я так волнуюсь и переживаю! А мне же совершенно нельзя нервничать, ты же знаешь! Но ты же понимаешь, у мальчика – потребности… Да-да, ты совершенно права! Кроме того, если будет девочка из хорошей семьи – это такая ответственность! А тут всё проще, аборт оплачу и дело с концом. Ой, всё, дорогая, моя очередь…

Этот дивный монолог по телефону я услышала случайно, в местной поликлинике, куда зашла пройти медкомиссию. Очередь в регистратуру была велика, народ стоял в несколько рядов, из пяти окошек работало только три, меня вынесло толпой прямо к вожделенному окошечку через одно от неё. Думаю, кроме меня это слышал ещё не один десяток человек. То, что Маргарита Владимировна не заметила моего присутствия, было просто везением – толпа колыхнулась ещё раз и разделила нас с ней.

Я застыла, боясь, что она повернёт голову налево и увидит моё бордовое лицо и полыхающие уши. Мерзко, отвратительно… Я чуть не плакала, но уйти не могла себе позволить – меня брали на работу! На настоящую работу с договором, трудовой книжкой и стажем! И здесь снова пришла на помощь «маска силы». Я не могла позволить себе уйти из поликлиники, потому поплотнее прижала воображаемую маску к лицу и протиснулась к окошку регистратуры.

Удача, конечно, просто небывалая – с работой у нас в городе не слишком всё хорошо. А собачий питомник – лучшее, что я только могла придумать.

Хозяйка оказалась подругой Татьяниной матери, несколько надменной и молчаливой дамы, которая, однако, предложила мне это место. Почему-то она всегда обращалась ко мне на «вы»:

— Вы, Елена, находитесь в сложном положении. Думаю, что постоянная работа будет для вас выгоднее этих ваших подработок.

С хозяйкой питомника, Ольгой Игоревной, общий язык найти я так и не смогла. Она была придирчива и почти всегда не слишком довольна мной. Но, тем не менее, платила мне небольшую зарплату, с собаками я поладила и, хотя работа была тяжёлая и грязная, была рада, что она вообще имеет место быть.

Питомник находился за городом, и, чтобы я не тратила полтора часа на дорогу туда и столько же обратно, хозяйка предложила мне крошечную комнату в домике-сторожке.

— Заодно ночью, если что, за собаками присмотришь, — она брезгливо поджала губы.

Это решало почти все мои проблемы. Еду я покупала самую простую, джинсы и куртку взяла в секонде, так что каждый месяц у меня оставалось больше половины зарплаты, которые я откладывала на дальнейшее обучение. Я собиралась проработать здесь три года и поступить на ветеринара.

Эта идиллия кончилась через два с небольшим месяца, когда под утро я проснулась от воя Фанды. Голоса своих питомцев я чётко различала. Роды у Фанды прошли неделю назад, и, испугавшись за неё и щенков, я вскочила с кровати и быстро оделась.

Осень в этом году была тёплая, но всё же это осень. На улице стоял прохладный туман, который еле пробивали слабые солнечные лучи. Я зябко поёжилась и пошла по мощённой красивой плиткой дорожке к собачьим вольерам.

С Ольгой Игоревной мы столкнулись практически на середине пути. В руках она держала старое эмалированное ведро, в котором я таскала воду для собак. В ведре копошились и недовольно попискивали три толстых неуклюжих комка.

— О, как ты кстати! — она протянула мне ведро, — Возьми это и закопай. Ветеринар отбраковал.

Я совершенно ошарашенно смотрела на неё, не понимая, что именно она от меня хочет. Почему-то Ольга Игоревна рассердилась:

— Что ты уставилась на меня? Возьми и закопай этих выродков!

Вся моя жизнь, все мои драки с одноклассниками, конфликты между моими питомцами, общение с моей матерью, научили меня одной вещи – принимать решения мгновенно. Вот так же мгновенно я поняла: я никогда не буду ветеринаром. Это не моё!

Я машинально взяла ведро, запустила в него руку и вытащила тяжёлое горячее тельце, два остались там. Ведро поставила ей под ноги, посмотрела в глаза, плотнее прижав к себе жалобно пищащий комок, и сказала:

— Это я забираю как зарплату за последние две недели!

Посмотрела на несколько оторопелое лицо Ольги Игоревны и добавила:

— За трудовой я заеду через два дня.И пошла укладывать свои вещи, прижимая к себе… Даже не зная кого. Только в комнате я разобрала, что мне попался мальчик.

Как мы выживали тогда с Греем – это отдельная история. Ему нужно было детское питание, тепло и уход, мне – крыша над головой и еда. Тех денег, что я скопила, хватило бы, максимум, месяца на полтора.

Если бы не случайная встреча на остановке с тётей Верой, бывшей моей соседкой, кто знает, как бы мы с ним выжили. А так, уже через два дня я вышла работать в самое шикарное ателье города на должность принеси-подай, с гордой записью в трудовой книжке – «ученица швеи».

Самым неприятным на тот момент фактом оказалось то, что Татьяна, которую я искренне считала своей подругой, при встрече заявила мне следующее:

— Мама так для тебя старалась, а ты… Она правильно говорит, ты так и останешься бездельницей и нищенкой! А с Альбертом мы уже подали заявление, так что сама понимаешь…

Надо сказать, что проблема Альберта волновала меня в тот момент меньше всего.

Сложнее было с жильём, почти месяц мы с Греем жили в летнем дачном домике на крошечном участке тёти Веры, зверски замерзая к утру – обогреватель помогал очень слабо. Но именно там, в этом садовом товариществе, я и нашла пристанище на долгие годы, в крошечном гостевом домике, на сдвоенном участке с самым богатым домом. Это было настоящее везение, самое большое в моей жизни.

Мне даже немного доплачивали за то, что я расчищала дорожки от снега, летом обрабатывала роскошный участок удобной импортной газонокосилкой и, просто для души, соорудила в уголке двора большую альпийскую горку, посмотрев несколько роликов на ютьюбе.

В мои обязанности входило также протапливать и мыть большой дом к приезду хозяев. Продукты они всегда привозили с собой, а после их отъезда нам частенько доставалось полкастрюли шашлыка или маринованного мяса, хлеб, овощи и куча других продуктов.

У них был какой-то удачный бизнес, что-то не слишком понятное мне – торговали металлическими уголками, трубами и ещё чем-то таким же странным. Относились ко мне холодно и равнодушно, но и унижать не пробовали.

Их вполне устраивало, что на участке есть трезвый сторож и уборщица. Приезжали нечасто, огромной компанией вместе с друзьями и детьми, обычно на долгие выходные, летом, пожалуй, чуть чаще, чем зимой.

Когда Грей начал подрастать, хозяин участка, страшно довольный тем, что во дворе живёт немецкая овчарка, пригнал рабочих, и за день для Грея соорудили роскошный вольер и красивый утеплённый домик. По просьбе хозяина, ночью дверца вольера обязательно была открыта – пёс исправно нёс сторожевую службу.

Ученицей я проходила больше года, но добродушная тётка Вика, к которой меня прикрепили, учила на совесть. До сих пор помню свою первую клиентку, которой я шила батистовый летний сарафан. Та была капризна и заставила меня дважды переделывать почти всю работу, меняя детали и элементы лёгкой одёжки прямо на ходу и утверждая, что просила сделать это раньше.

Второй раз я оказалась умнее и заставила её поставить подпись на новом эскизе, только поэтому третий раз переделывать работу мне не пришлось. Зато это навсегда избавило меня от страха перед капризными клиентами.

На своё первое жильё я копила почти семь лет и купила его без ипотеки.

За всю мою жизнь у меня была пара-тройка необременительных романов и даже одно замужество, которое без особых страданий я закончила через полтора года. Мы с Михаилом были слишком разными.

Мне показалось, что, когда муж покинул мою однушку, Грей с облегчением выдохнул. За эти годы он превратился в пса потрясающей красоты и редкого ума. Только он любил меня, не требуя ничего взамен, не пытаясь взять на меня кредит, не разменивая на десяток подружек, не заставляя стоять возле плиты во вторую смену и не скандалил ежедневно.

Мать умерла от алкогольной интоксикации, выпив какую-то дрянь с очередным собутыльником, когда мне было двадцать шесть лет. После окончания школы до её смерти мы не виделись с ней ни разу – дочь её совершенно не интересовала.

Первое время я ещё пыталась звонить, но… К моменту смерти она уже жила в коммуналке, и долги по квартплате были такие, что вступать в наследство я не стала. Скромные похороны я оплатила из своей заначки.

Сразу после развода я все же рискнула взять небольшой кредит и открыла крошечную мастерскую, где работали я и одна помощница – Надя, тридцатилетняя мать-одиночка. Я бралась за любой заказ, не брезгуя ста рублями за укороченные джинсы, и постепенно ко мне потянулись окрестные жители – поменять молнию на куртке, подрубить полотенце, подшить новые шторы.

Через полгода у меня был первый заказ на свадебное платье. Мы с Надей выложились по полной. После этого заказов прибавилось и ещё через месяц я наняла вторую мастерицу.

Нельзя сказать, что я стала супер-бизнес-леди, но через три года уже зарабатывала достаточно для того, чтобы купить хорошую машину – «Тойота рав четыре» и пару раз в год ездить в отпуск по России. На это время заместителем оставалась Надя.

Я не могу назвать её родным и близким человеком, но она была трудолюбива, аккуратна в ведении бумаг и порядочна. Я даже иногда ходила к ней в гости, где мы с удовольствием трепались о своём, о девичьем.

Однажды, услышав от неё историю о том, как родной брат, придравшись к неточности в завещании, отсудил у неё родительскую квартиру после неожиданной гибели их отца, я задумалась о том, кому достанется моё барахло и квартира. Решать я всегда умела быстро.

На следующий день оформленное по всем правилам завещание на Надежду осталось лежать в нотариальной конторе. Знать ей об этом не нужно, но мало ли что… Мне доступны были и Турция, и Париж, и Вена, но оставлять Грея на десять-пятнадцать дней с чужим человеком я не хотела – он везде сопровождал меня, сидя на переднем сиденье нашей машины.

Ежедневно мы много гуляли, я включала очередную аудиокнигу про какую-нибудь очередную бестолковую попаданку, и мы бродили с ним по редкому пролеску час, а то и полтора. Новую квартиру-двушку я специально купила на окраине города рядом с остатками леса.

Самым живым и важным элементом моей жизни был Грей, я не испытывала тоски и одиночества именно потому, что он всегда был рядом. Тот тонко чувствовал моё настроение и жалел меня, когда случались какие-нибудь неприятности на работе.

Если я болела, что бывало не так уж и часто, он приходил в спальню и ложился у меня в ногах, жалея и охраняя. Я с ужасом замечала, как он стареет, как седые волоски появляются на его чёрной морде, как мутнеют от старости глаза и появляется неуверенность в движениях.

Я много читала и увлеклась разными видами вышивки, поэтому вечерами, под голос диктора, корпела над очередной работой, а Грей лежал в дверях комнаты, охраняя меня от всего на свете. Нам было комфортно в нашем маленьком мирке без детей, друзей и предательств. Иногда я в шутку называла его ангелом-хранителем.

Грей умер, когда мне исполнилось тридцать семь лет. Завернув тело своего друга в большое покрывало, я сама похоронила его в том леске, где мы так любили гулять. После этого заехала в магазин, купила несколько бутылок виски и первый раз в жизни надралась вдрызг, в хлам, в сопли…

Виски закончился на третий день.

Я проснулась, воняя перегаром и потом, от назойливого звона в ушах. Пустыня Сахара во рту и болезненная пульсация в висках мешали соображать здраво. Наконец, звон прекратился, и я с облегчением закрыла глаза, но буквально через минуту мобильник завизжал снова. С трудом, кряхтя как столетняя старуха, я протянула руку к тумбочке и взяла омерзительно дребезжащий прямоугольник в руки, взволнованный голос Нади взорвался в мозгу, как бомба:

— Лена, Леночка! Срочно приезжай! Там трубы лопнули… Воду уже перекрыли, ткани мы уже почти все вынесли… Тут Нина с Наташей охраняют… Но всё валяется прямо у входа, на земле! Приезжай срочно!

Я сбросила звонок, ещё несколько минут тупо пялилась в потолок, пытаясь собраться с мыслями, не хотелось двигаться, думать. Пожалуй, если бы не Надя, я бы просто отключила телефон…

Душ. Двойная порция кофе в чашку, чистое бельё, джинсы, рубаха. Щёлкнула у окна автозапуском, «Тойота» пискнула и заурчала. В машине слабо пахло Греем, мир за лобовым стеклом слегка размазался от слёз.

Я привычно сбавила скорость возле школы, памятуя о том, как неожиданно любят выскакивать на дорогу дети. Этот участок пути я всегда держала скорость не более тридцати-сорока километров.

Ближе к повороту я немного добавила газу, но послушно остановилась под красным светофором. Странную фуру почти на встречке, которая, вихляя, летела по двойной сплошной, я заметила сразу: «Пьяный что ли?!».

Больше я, в общем-то, ничего подумать не успела. Резко вильнув, этот идиот вывалился на встречку полностью и на хорошей скорости впечатал в мою «Тойоту» все десятки тонн своей «Скании». Последнее, что я запомнила – вкус крови во рту и как хрустит моя грудная клетка… И даже «маска силы» мне не помогла…

Привкус крови во рту был омерзительным. Болело тело, но довольно странно, не грудная клетка, хотя я чётко помнила, как она крошилась, а левое бедро и вся нога почти до самой щиколотки. Казалось, что там содрали кожу. Сильно саднил разбитый локоть, но мысли были ясные, наверное, двойной кофе помог. Я с трудом открыла глаза, а потом от удивления распахнула их ещё шире – это совершенно точно не больница!

Под высоким потолком, на широкой полосе лепнины, в ярком свете медленно-медленно колыхались клочья паутины. Абсолютно точно это был не свет фонаря. Я дёрнулась и, чувствуя странную лёгкость тела, села на кровати.

Чужая, незнакомая и обшарпанная комната. Потолок покрыт частой сетью трещин, в центре крюк, на котором, похоже, когда-то висела люстра, пустой зёв камина, чуть дальше по стене стол с двумя стульями, в углу темнеет громада шкафа. Два больших окна в пол занавешены чем-то вроде драной мешковины. Неровно и небрежно сшитые куски одной «шторы» были сдвинуты, и сквозь пыльное стекло комнату заливал яркий, режущий глаза лунный свет.

Спустив ноги с кровати на покрытый несколькими слоями грязи паркетный пол, я уловила краем глаза в углу комнаты какое-то шевеление. Невольно дёрнулась в ту сторону и сообразила, что одна дверца шкафа зеркальная. Начав смутно о чём-то догадываться, прошлёпала по полу, ощущая под ногами крошки, песок и какой-то мусор, и упёрлась руками в холодное стекло зеркала.

Тощая девица лет шестнадцати с тёмными длинными волосами и испуганным лицом смотрела мне прямо в глаза, чётко повторяя каждое движение. Мешковатая сорочка без рукавов из ветхой фланели доходила до середины икр.

Я зябко поёжилась, обхватила себя руками – в комнате было очень холодно, и то же самое сделала девица в зеркале. Зашипела от боли – то, что мне сперва показалось грязью, покрывающей левое предплечье, на самом деле было широкой подсыхающей ссадиной. Начав соображать, задрала повыше сорочку – на левом бедре красовалась такая же подсыхающая рана, десятки косых параллельных царапин спускались почти до ступни.

Я отвернулась от зеркала и вернулась на кровать, укуталась в одеяло и попыталась подумать. Как ни странно, голова была ясная, но место и тело, в котором я очнулась, чётко объясняли, что это не мой мир. Я нервно хихикнула: «Ну и где мой принц драконов, где моя истинная пара или, хотя бы, маленькая кучка слуг, что спасёт свою королеву от этого свинарника?». Ответов не было…

Немного посидев и согревшись, но совершенно не понимая, что делать, я решилась выглянуть в окно. Накинув на спину одеяло, неуклюжим коконом двинулась по комнате. Пейзаж за окном был странноватый. Дома был конец лета, а здесь ещё, или уже, местами лежит снег, клочьями покрывая что-то вроде трёх могилок. Из-под снега неровными кучками торчали сухие бодылья каких-то растений. Наконец, я сообразила, что это не могилы, а просто три заснеженные прямоугольные клумбы. Дальше виднелись резко освещённые силуэты деревьев. Похоже на что-то вроде парка.

Нельзя сказать, что я испытала восторг от попаданства, но всё же, наверное, это лучше смерти. Хотя чёткого мнения у меня пока не было… А ещё вспомнился влажный чёрный нос Грея, его тускнеющие глаза… Слёзы навернулись сами собой.

Ещё немного потупив у окна, я решила поискать одежду, однако лунный свет стал тускнеть и через пару минут полностью погас – возможно, луна спряталась за тучу. Всё же шок от осознания чуждости этого мира был сильнее, чем я думала. Закутавшись в одеяло с головой, просто чтобы согреться, я не заметила, как уснула.

— Элен, Элен…

Кто-то робко пытался стянуть у меня с головы одеяло. Высунув нос наружу, я села, придерживая одеяло у груди. В комнате было светло – похоже, проспала до утра.

Я увидела у кровати худощавого бледного подростка в странной одежде – застиранная белая рубашка с ветхим, местами порванным кружевным жабо, чёрная суконная курточка, чёрные же суконные узкие штанишки чуть ниже колена, грубой вязки чулки и неуклюжие кожаные башмаки на два размера больше, чем нужно.

За ним возвышалась монументальная фигура женщины с суровым, немного бульдожьим лицом. Её одежда разительно отличалась добротностью, качеством и новизной. Коричневое плотное и тёплое платье, не доходящее до пола сантиметров двадцать, новое и качественное, украшенное белоснежным воротником и таким же белоснежным фартуком с двумя большими карманами. К гладко подобранным тёмным волосам приколота нелепая накрахмаленная шапочка, чем-то похожая на неуклюжий берет.

Похлопав со сна глазами, я поняла, что сейчас пойду по классическому пути всех попаданок. Вспомнив свою «маску силы», я собралась с духом и, картинным жестом сжав виски руками, слабым голосом сказала:

— Я ничего не помню. Кто вы такие?

Мальчик молчал, только испуганно таращился на меня, а вот женщина, пожевав узкими губами, недовольным, басовитым голосом сказала:

— Кёрста Элен, у вас нет денег, чтобы пригласить доктора.

— Мне вовсе не нужен доктор, я вполне могу шевелить руками и ногами. Наверное, я ударилась головой, так как не помню кто я и где. Поэтому будет лучше, если вы мне расскажете.

— Что рассказать, кёрста Элен?

— Всё! Начните с того, кто вы такая.

Женщина недовольно фыркнула, но спорить не стала. Строго взглянув на мальчика, она сказала:

— Где мне взять стул, кёрст Линк?

Эта сцена мне очень не понравилась. За спиной у женщины у стола стояли два стула и, входя в комнату, она не могла их не увидеть, но вмешиваться я не стала. Линк покорно сделал несколько шагов до стола и по очереди перенёс стулья к кровати. Они уселись, и я начала разговор со стандартного вопроса:

— Как вас зовут?

Звали её Берта, она была служанкой в доме соседки, кёрсты Монкер. Три дня назад на центральной площади Виргонта столкнулись две кареты, погиб кучер и четверо прохожих, в том числе и «мои родители». Элен, то есть, теперь уже я, отделалась лёгкими ушибами.

Судя по тому, что я вселилась в тело девушки, не такими уж и лёгкими были эти самые ушибы. Однако, Берта продолжала говорить, и я вынуждена была слушать.

На моём попечении остались: мой брат, вот этот самый Линк, полоумная прабабушка, кёрста Рангер, которая сейчас умирает в одной из комнат от застарелой простуды, и моя сестра кёрста Эджэн, которой на данный момент исполнилось два с половиной года.

Матерь божья, и что я буду делать со всем этим семейством? На кой оно мне сдалось?!

Благородная кёрста Монкер, помня заповеди, данные нам святым Айлюсом, оплатила скромные похороны моих родителей – кёрста Джиона и кёрсты Марион – тут служанка сделала очень странный жест, коснувшись по очереди двумя пальцами правой руки левой брови, правой брови и губ. Кроме того, в помощь бедным сироткам милосердная кёрста Монкер отправила служанку, эту самую Берту, сроком на пять дней.

Три дня, как я понимаю, уже прошли – похороны родителей состоялись вчера.

То, что я услышала, ужаснуло. Меня не смущало молодое тощее тело, но то, что в этом мире у меня есть сестра, брат и полоумная бабушка, о которых я, якобы, обязана заботиться, мне не нравилось совершенно.

Как я поняла, моя «новая семья» была не богаче церковных крыс, именно поэтому Берта смотрела на меня вопросительно, то ли ожидала каких-то приказов, то ли у неё самой были вопросы к этой самой Элен. Голова просто лопалась от обилия информации и всех этих «кёрстов и эжен», я совершенно не представляла, что нужно делать и говорить дальше, но долго размышлять мне Берта не дала:

— Кёрста Элен, в холле ожидает трок Валим, прикажете принять?

Я впала в лёгкий ступор.

Минуту подумав, всё же сообразила спросить, кто такой трок Валим. Берта брюзгливо поджала губы:

— Купец…

Она произнесла это слово так, как будто статус купца равнялся статусу болотной лягушки.

Памятуя о том, как вели себя попаданки в книгах, я, в общем-то, понимала, что нужно делать. Она – прислуга, я – вот эта вот самая «кёрст». Судя по всему, это какой-то местный титул. Поэтому я посмотрела на мальчика и сказала:

— Линк, будь добр, подожди за дверью.

Мальчик, не поднимая на меня глаз, покорно кивнул и вышел, а я с замиранием сердца отдала новый приказ, тихо надеясь на то, что делаю всё правильно:

— Берта, помоги мне одеться.

Я внимательно смотрела на её лицо и видела, что приказ ей мой совершенно не понравился. Как ни странно, это было ожидаемо – понемногу у меня в голове сложилась чёткая картинка: обнищавшая дворянская семейка, не успевшая проесть и промотать вот этот самый особняк, но наверняка погрязшая в долгах, и их богатая соседка, возможно, ханжа и сноб, желающая выслужиться перед местными святыми и выглядеть милосердной в глазах своего окружения.

И вот эта самая Берта, горничная из богатого дома, заражённая и снобизмом, и ханжеством своей хозяйки, отправлена в помощь нищим соседям. Разумеется, ей это не нравится. И очевидно, она считает минуты до момента возвращения в богатый дом кёрсты Монкер, но та всего лишь прислуга и ослушаться меня не осмелится.

Эта картинка так быстро и чётко сформировалась у меня в мозгу, что я ни на секунду не усомнилась в своей правоте. Поэтому я посмотрела на Берту и очень спокойно повторила:

— Берта, помоги мне собраться.

Поджав губы, служанка вышла из комнаты и через две минуты вернулась с кувшином воды, большой миской, в которой на дне лежал кусочек мыла и ветхим полотенцем через плечо. Я остановила её попытку налить воду в миску.

— Сперва мне нужно оправиться, Берта.

Она кивнула на угол комнаты, где стояла неприметная серая ширма. Там я, вполне ожидаемо, нашла ночной горшок. Вздохнув и внутренне содрогнувшись, я смирилась – выбора всё равно не было. Вышла из-за ширмы и прервала вторую попытку Берты налить воду в не слишком чистую миску.

— Нет, Берта, не нужно так делать, ты польёшь мне из кувшина.

— Кёрст Элен, я не знаю, что это вы тут придумали… — недовольно начала Берта.

— Я не собираюсь рассказывать тебе, что и как я придумала. Если ты отказываешь мне в помощи, можешь вернуться домой, а я вечером зайду поблагодарить кёрст Монкер за помощь.

Лицо Берты пошло красными пятнами, и она молча и аккуратно стала сливать мне холодную воду. Я умылась, вытерла лицо ветхой тряпкой, которую Берта подала мне с насмешливым поклоном. Я не стала цепляться к ней по мелочам. Она распахнула шкаф, оглядела внутренности и с иронией спросила:

— Какой туалет изволите выбрать, кёрст Элен?

Это была неловкая ситуация, я понимала, что одежды у Элен немного, но даже не представляла, что именно ответить, потому подошла и встала рядом.

Шкаф был устроен более чем странно – не было обычной перекладины с вешалками, зато всю внутреннюю поверхность украшали разнообразные крючки, прибитые в два, а местами в три ряда. Гардероб Элен очень скуден.

Тут у меня возникло ещё одно затруднение – траур. Я не представляла, как в этом мире принято выражать скорбь. Решив уточнить позже у Линка, я ткнула рукой в одно из трёх висящих на крючках платьев.

Оно было спокойного серого цвета, из толстой мягкой шерсти, когда-то, видимо, дорогое, а сейчас изрядно заношенное и лоснящееся на локтях.

Процесс одевания вызвал у меня раздражение. Прямо на фланелевую рубашку, в которой я спала, Берта через голову натянула на меня платье, зашнуровала его на спине, достала потёртый кружевной воротник и попыталась накинуть на шею. Мне совсем не нужна была эта ветхая роскошь.

— Нет, Берта, в знак печали и скорби я не буду пока носить кружева.

В её лице что-то смягчилось, очевидно, и она вспомнила о том, что Элен не просто поцарапалась сама, но и потеряла отца и мать. Минуту подумав, та ещё раз заглянула в шкаф, открыв уже другую дверцу, ту самую, с зеркалом.
Там оказались вполне обычные полки, шустро пробежав по ним взглядом, она выдернула с одной из них огромный шерстяной платок тёмного, тускло-серого цвета. Совершенно такой, какие в моём мире любили носить бабульки. Кажется, их вязали из козьей шерсти. Встряхнув, она накинула его мне на плечи и, закрыв шкаф, отодвинулась, давая мне возможность посмотреть в зеркало.

Сейчас, при дневном свете, я видела, что хоть одета, как нищенка, и тоща, как палка, в целом, у меня довольно миловидная внешность. Пожалуй, не помешало бы ещё привести в порядок волосы. Берта уже стояла рядом, держа в руках широкий деревянный гребень. Она усадила меня на стул и, тяжело вздохнув, споро расчесала волосы, свернув их неким подобием улитки и заколов почти обычными шпильками. Только не чёрными, к которым я привыкла дома, а медными. Потом забормотала:

— Куда же я сунула… — роясь в бездонных карманах фартука. Наконец, вынула небольшой моток довольно широкой атласной ленты чёрного цвета и протянула мне на ладони:

— Вот… Кёрст Монкер послала…

Я посмотрела ей в глаза:

— Берта, я не шутила. Я действительно потеряла память и не знаю, что с этим делать.

Вздохнув и с жалостью покачав головой, она закрепила ленту у меня на голове довольно странным образом – траурной полосой на лбу, скрепив на затылке вынутой из кармана булавкой. Снова порывшись в карманах, вытащила маленькие ножницы и, обрезав остаток ленты, протянула мне со словами:

— Вот, тут ещё кёрсту Линку и кёрст Эжэн хватит.

— Спасибо, Берта. Я очень благодарна и тебе, и кёрст Монкер за заботу.

Не важно, почему эта самая кёрст Монкер решила помочь соседям, но я действительно была ей благодарна. В конце концов, она не обязана была делать даже это. Немного помявшись, я всё же решила спросить:

— Берта, как ты думаешь, а что хочет от меня трок Валим?

И тут Берта преобразилась прямо на глазах. Как-то радостно взблеснув глазами, она быстро-быстро заговорила:

— Ой, вчера Тина, ну, которая у Фингеров, ну, которая личная горничная… она же дружит с Метой, знаете, этой поварихой… а за Метой как раз начал ухаживать Гнат, ну старшего сына лакей. Понимаете?

Совершенно обалдев от этого потока имен, отрицательно помотала головой – я не понимала вообще ничего. Берта от досады аж всплеснула руками и затараторила дальше.

Пробираясь через дебри её трескотни, удивляясь в душе, как такая солидная тётка могла оказаться такой матёрой сплетницей, я выяснила следующее – трок Валим присутствовал при смерти моих родителей и, сразу после того, как обезображенные тела повезли к храму, вернулся домой, велел заложить двуколку и до вечера разъезжал по делам.
Разъезжал он по делам и на следующий день. И эти дела касались непосредственно меня – ушлый купец скупил долговые расписки родителей, а сейчас, по мнению Берты, пришёл сватать меня за своего старшего сына.

— Это, конечно, наглость несусветная! Мыслимо ли дело, урождённую кёрст – за купеческого сына… Он, конечно, вам не ровня, кёрст Элен… Да и матушка его, признаться, больно скандальная… Только ведь у вас, кёрст Элен, и выбора-то особо нет. Кто же ещё о вас позаботится?

Всё это время глазки Берты жадно бегали по моему лицу. Она явно ожидала каких-то эмоций, может быть слёз, а может быть даже и истерики, но держать покерфейс я научилась давным-давно, ещё в своём детстве. Похоже, Берта была разочарована, не получив желаемого.

— Спасибо, Берта.

Я чувствовала пустоту и растерянность – мне отчаянно не хватало информации. Но не сплетен, которые восторженно вывалила мне Берта, а чёткого понимания местных реалий и законов. Могут ли меня отдать замуж насильно? Мне нужна была небольшая передышка.

— Берта, будь добра, подай троку Валиму чего-нибудь выпить и попроси Линка зайти сюда.

Берта недовольной баржей выплыла из комнаты, а в дверь, робко поцарапавшись, просочился тот самый «брат».

— Садись, Линк.

Он довольно робко сел на край стула и, глядя мне в лицо, спросил:

— Элен, а ты совсем-совсем ничего не помнишь?

Я чуть поморщилась. Вопрос не из приятных, но нужно отвечать честно:

— Совсем не помню. Поэтому расскажи мне, что сможешь.

Мальчик потупился, неуверенно пожал хрупкими плечами и сказал:

— Ну, спрашивай…

Я задавала вопросы, и в голове складывалась пусть ещё неполная, но достаточно яркая картинка.

Пьющий, истеричный отец, который ради поддержания городского образа жизни и «чести семьи» одно за другим продал три принадлежащих ему села и наотрез отказался продавать городской особняк, утверждая, что не пристало высокородному кёрсту прозябать в деревне. Даже Линк помнил, как ещё три года назад в доме было шесть человек прислуги и собственный выезд, у него был личный гувернёр и дважды в день приходили учителя. А кучер, хоть и не жил в доме, но ухаживал за двумя красивыми кобылками серой масти, а в остальное время занимался садом возле дома.

— Даже к тебе приходили учителя, Элен. И бина Дельм танцевать учила, и бина Пист грамоту преподавала.

Линк был ещё слишком мал, чтобы понять, что именно случилось тогда, но, в один далеко не прекрасный момент, в доме появились «чёрные люди» – я так поняла, что это что-то вроде судебных исполнителей или чиновников – именно тогда вывезли фамильное серебро, картины, матушкин клавесин и ковры.
После этого рассчитали всю прислугу, и хрупкая кёрста Марион взвалила на себя уход за семьёй. Какие-то деньги у отца ещё оставались, но он почти беспробудно пил, шпынял жену за отсутствие нормальной еды и совсем не разговаривал с детьми. В общем-то, картина была хоть и безрадостная, но абсолютно понятная.

— Скажи, Линк, а кто занимался с Эжэн?

— Иногда мама, иногда я, — он по-прежнему не смотрел мне в глаза.

— А я?

Он нервно дёрнул плечом, как-то не по-детски ухмыльнулся и сказал:

— А ты – папина любимица и всегда говорила, что благородная кёрст – это вам не нянька какая-то.

Мне стало неловко, я ни в чём не была виновата перед этим чужим ребёнком и ничего ему не должна, но слушать эти откровения было неприятно.

— Спасибо, Линк, проводи меня, пожалуйста, к троку Валиму.

Я ещё раз глянула на себя в зеркало, поправила траурную повязку на лбу и пошла вслед за «братом».

Линк вёл меня по длинному коридору особняка. Стены в трещинах требовали ремонта, два расположенных слева окна, которые тускло освещали холодное помещение, не мыли уже несколько лет. Думаю, у матери семейства на это просто не хватало сил. Паркетный пол не натирали давным-давно и сильный сквозняк гонял по нему пару клочков бумаги. Линк довёл меня до высоких двустворчатых дверей и сказал:

— Тебе сюда.

Немного подумав, я попросила:

— Пожалуйста, пойдём со мной. Я думаю, будет лучше, если ты поприсутствуешь.

Пожав худенькими плечами, он распахнул двери. Огромная комната с высоким расписным потолком и окнами с двух сторон была почти пустой. Вряд ли ей пользовались последние годы. Не было штор на окнах, люстр, даже нормальной мебели.

В углу притаились стоящие вдоль стены пять потёртых стульев разной расцветки и формы. На среднем из них сидел тучный, чуть обрюзглый мужчина, одетый, как я понимаю, дорого и безвкусно. Увидев меня и Линка, тот вскочил и, с трудом сгибаясь в пояснице, начал кланяться. Скосив глаза на «брата», я увидела, что на каждый поклон этого самого трока Валима мальчик просто кивает головой, и аккуратно повторила его движения.

Неуверенно взглянув на меня, Линк подтащил стул и поставил напротив ряда, где раньше сидел купец. Я села, а он встал слева и чуть сзади от меня, положив правую руку на спинку стула. Купец всё ещё стоял, теперь выпрямившись и безуспешно пытаясь придать своему лицу скорбное выражение.

Я с интересом рассматривала нового человека. Среднего роста, с лоснящимися от жира щеками, покрытыми рыжеватой редкой бородкой, с довольно густыми волосами неопределённо-соломенного цвета, стриженными коротко и небрежно, с маленькими глазками, занавешенными кустистыми бровями. На нём было некое подобие сюртука из плотной тёмно-зелёной ткани, алая атласная рубаха и чёрные брюки, заправленные в короткие надраенные сапоги, пухлые пальцы рук, которые он сложил на животе, унизаны серебряными перстнями.

Я поплотнее надвинула «маску силы» и любезно предложила:

— Присаживайтесь, трок Валим. Я слушаю вас.

— Очень соболезную вам, кёрста Элен, такое горе, такое горе…

Этому нехитрому приёму я обучилась давным-давно – если хочешь смутить собеседника, смотри ему в лицо, но не прямо в глаза. Смотреть нужно на точку между его бровей. Тогда собеседнику кажется, что ты человек холодный и отстранённый, он не может поймать твой взгляд и начинает нервничать. Именно этим я и занималась сейчас, глядя на морщинку между рыжеватых седых бровей.

Как многие рыжеволосые, купец имел светло-голубые глаза. Не знаю, чего он ждал от «бедной сиротки», но явно не такого спокойствия. Похоже, я слегка выбила его из колеи. Наконец, он собрался с духом и заговорил:

— Кёрста Элен, девушка вы молодая, но надеюсь, что разумная. Поскольку уже не осталось старших родственников, способных позаботиться о вас, то я хотел бы сделать вам очень выгодное предложение. У меня есть сын, которому давно пора обзаводиться семьёй, род у нас небедный – и вас прокормим, и младшенькие ваши голодать не будут. А потом и к делу их приставим.

Произнося эту речь, трок Валим с каждым словом чувствовал себя всё более уверенно. Кроме того, имея на руках долговые расписки семьи, явно понимал, что деваться мне некуда. На самом деле, я даже не знала, есть ли мне куда деваться или купец прав, но и показать ему это я не могла. Немного затянув паузу, я дала совсем не тот ответ, который он ожидал:

— Мне нужно подумать, трок Валим.

Купец раздражённо засопел, полез в карман и вынул перевязанную бечёвкой довольно толстую пачку бумаги. Листы отличались по цвету и качеству, некоторые из них были весьма потёрты. Потрясая у меня под носом этой пачкой, вскочивший со своего стула мужчина попробовал надавить:

— Это вот, кёрста Элен, долговые расписки ваших родителей! Ежели я, допустим, отнесу их в Сообщество защиты, то вы с роднёй через пять, много – шесть дней на улице окажетесь!

Я молчала до тех пор, пока раздражённый купец не уселся на своё место, теперь уже снисходительно глядя на меня. Выдержала ещё одну паузу, дождалась пока он открыл рот, желая что-то сказать, и ответила:

— Трок Валим, я хотела бы знать общую сумму по этим распискам.

— Двадцать две тысячи ферков, ежели со всеми процентами брать! — победительно ухмыльнулся он.

Мне нужно было время, чтобы понять, сколько это – ферк, достаточно ли продать особняк, являюсь ли я сейчас совершеннолетней и кучу других вещей. Поэтому, глядя между рыжих бровей на резко обозначившуюся жирную складку, я спокойно ответила:

— Я хочу подумать над вашим предложением, трок Валим. Пока были живы мои родители, они не считали нужным объяснять мне финансовое положение семьи. Поэтому сейчас мы закончим беседу, а ответ вы получите через несколько дней.

Не знаю, какой он торговец, но деловые переговоры мужик совершенно не умеет вести. Возможно, он просто не счёл меня серьёзным противником, но он вскочил и покинул зал, даже не поклонившись, со словами:

— Ну, посмотрим, посмотрим…

Когда за купцом захлопнулась дверь, странно всхлипнув, на его место уселся Линк. Он смотрел на меня исподлобья, но с удивлением и боязнью. Даже заговорить решился не сразу.

— Ты, Элен, как каменная!

Я не поняла, чего больше в его голосе – восхищения или осуждения, но, поскольку этот разговор всё же меня изрядно вымотал, а в желудке было сосущее чувство пустоты, сказала:

— Покажи мне, где находится кухня, Линк.

Зябко передёрнув плечами, мальчик послушно кивнул и пошёл к дверям, приговаривая:

— Пойдём скорее, там хоть согреться можно!

Кухня находилась в полуподвальном помещении и поражала своими размерами и пустотой – только половина её была худо-бедно меблирована. Сюда, на эту половину, стащили, похоже, все остатки утвари и мебели. Зато здесь было тепло.

В центре обставленной половины стояла довольно большая чугунная плита, вторая такая же осталась в пустой части кухни. Здесь был старый, поцарапанный во многих местах, но чисто вымытый стол, на котором стояла разномастная посуда – перевёрнутые кверху дном чашки, вперемешку – несколько тонких фарфоровых тарелок и глиняных мисок.

В углу располагался чудом уцелевший резной буфет – вместо одной ножки был подложен кирпич. Думаю, поэтому его и не продали. К торцу буфета прислонился ещё один стол размером поменьше, возле него находились три разномастных стула с засаленной обивкой.

А самым странным был отгороженный в углу, недалеко от печи, загончик, примерно два на два метра. В загончике, на усыпанном толстым слоем соломы полу, стояла маленькая девочка с льняными кудряшками, над перегородкой было видно только лицо. Рядом с ней, но по эту сторону загона, на табуретке сидела Берта и небольшой ложкой вливала кашу в широко открывающийся рот ребёнка.

Я вопросительно глянула на Линка. Он кивнул, подтверждая, что это и есть наша сестра Эжен.

Заметив нас, Берта сказала:

— Кёрста Элен, кашу я закутала, так что она ещё тёплая.

Линк отошёл от меня, покопался в большой корзине, что стояла на полу, разворошил тряпьё и поставил на стол небольшую кастрюльку.

Восторга каша у меня не вызвала. Что-то похожее на гречневую размазню, без молока, сахара и масла. Однако есть хотелось так, что и это меня не напугало. Линк, надо сказать, тоже ел с отменным аппетитом. В кастрюле оставалось ещё немного каши, когда я додумалась спросить:

— Берта, ты уже ела?

Она отрицательно помотала головой и добавила:

— Кёрсту Рангер я уже покормила.

Линк, тяжело вздохнув, отодвинул пустую тарелку – похоже, парень рассчитывал на добавку. Надо сказать, что и я не чувствовала особой сытости, но у меня были ещё вопросы к Берте, потому, когда она докормила малышку, я велела ей поесть и зайти ко мне в комнату, а Линка оставила присматривать за сестрой. Не думаю, что такая еда была способна вызвать у Берты восторг. Во всяком случае, в мою комнату она пришла довольно скоро.

— Садись, Берта, я хочу с тобой поговорить.

Дождавшись, пока она устроится, я села напротив и спросила:

— Берта, кто сейчас считается старшим в семье?

— Так кёрста Рангер, разумеется!

— Берта, я даже не помню, как она выглядит. Скажи мне, может ли она распоряжаться имуществом?

— Так она уже несколько лет не в себе! — с некоторым изумлением проговорила Берта. Похоже, у неё в голове так и не отложилась моя «амнезия».

— Тогда кто сейчас главный в семье?

Берта думала долго, морщила лоб и даже заводила глаза к потолку, но потом неуверенно пожала плечами и сказала:

— Вам бы, кёрста Элен, с законником поговорить. Только у вас денег нет! — несколько непоследовательно добавила она.

Поняв, что больше толку я с неё не добьюсь, отправила Берту на кухню с просьбой присмотреть за малышкой, а ко мне попросила прислать Линка.

Сама я всё время ожидания ходила по комнате – ситуация просто убивала. Мысль о том, что эти дети находятся у меня на попечении, абсолютно не радовала. Я умею шить, готовить, убирать, наверняка, можно придумать что-то ещё, так что с голода не пропаду, но на кой мне чёрт такая обуза?! Однако, нравится мне или нет, нужно полностью разобраться в ситуации и получить на руки какие-нибудь документы. Пришедшего Линка я усадила напротив и начала спрашивать.

По его словам выходило, что прабабушка кёрста Рангер перестала узнавать людей года два назад, а последнюю неделю очень сильно кашляла и с кровати уже почти не вставала.

— Так-то она не вредная и маму всегда жалела, только немного сумасшедшая. Всё считала маму своей дочкой. А на самом деле, это папа её внук, а я – правнук… — спокойно закончил рассказ мальчик.

Похоже, и всю эту обстановку, и отношения между родителями, и наличие сумасшедшей прабабушки он считал вполне обычной частью своей жизни и относился к этому, как к данности. Терпел пьянство отца, жалел мать и помогал ей по мере сил. Дети нищеты взрослеют быстро.

Мы шли по коридорам огромного дома в комнату отца. Даже зная, что он мёртв, Линк не сразу решился отвести меня туда, как-то оторопело глядя в лицо, заявил:

— Ты что, Элен! Туда же только мама может заходить, чтобы убирать.

По возможности мягко я постаралась объяснить ему новую суть вещей:

— Линк, родителей больше нет, кёрста Рангер этим заниматься не может. Может быть, у нас есть какие-то родственники, которые могут помочь?

— Я никого не знаю, — как-то испуганно сказал Линк. Подумал и добавил: — У отца вроде бы был двоюродный брат, кажется, он погиб в море. А больше я никакой родни не знаю.

— Тогда мы сейчас идём смотреть кабинет отца.

Больше Линк не возражал и покорно провёл меня по стылому дому в другое крыло.

Комнаты главы семейства меня поразили. Имея жену, сына и крошечную дочь, он ухитрился не только спихнуть на них уход за полоумной старухой, своей собственной бабушкой, но и вполне прилично обустроить собственное существование.

Обитал этот кёрст в двух комнатах, и здесь я первый раз увидела корзину, наполненную дровами, стоящую у потухшего камина – похоже, мёрзнуть папашка не любил. Этим камином отапливалась и соседняя комната – спальня. Именно с неё я и начала осмотр.

Я ещё не видела, где обитают Линк и кёрста Рангер, но в моей комнате бельё было сероватым и ветхим, с большим количеством штопок. Здесь же толстое пуховое одеяло было заправлено в белоснежный пододеяльник с изящной вышивкой. В ногах кровати лежал пушистый шерстяной плед отличного качества.

На окнах висели толстые бархатные шторы, защищающие от сквозняков, и даже пол был покрыт пусть не новым, но чистым и пушистым ковром. К стене прижималась пара вполне прилично выглядевших комодов, а между ними резной короб на высоких ножках. Откинув крышку, я поняла, что это такой местный бар – в нём хранились полтора десятка бутылок разной формы. Многие из них были ополовинены – на спиртное кёрст-папаша деньги находил.

Неприметная дверь в стене открывалась в небольшую гардеробную комнату. По стенам было развешено несколько мужских костюмов. Более того, здесь, по обе стороны большого зеркала, стояли два манекена. На одном из них было некое подобие чёрного бархатного сюртука, на втором такой же сюртук был благородного чёрно-зелёного цвета.

По низу комнаты в два яруса шла длинная полка, заставленная обувью в отличном состоянии. Здесь были и лёгкие полуботинки, и лаковые туфли, и тёплая обувь для улицы, на каждый сезон – по две-три пары. Я перевела взгляд на ноги Линка. Те самые уродские разношенные башмаки, которые носил мальчик, когда-то явно принадлежали его отцу – тратиться на детей родитель не желал.

Морщиться я не стала. Умер этот козлина не здесь, а все эти вещи, как минимум, можно было продать. Но всё же обыск я решила начать с первой комнаты, которая представляла собой некую помесь кабинета и гостиной.

Кроме удобного кресла у камина, наполненного подушками, у окна стоял небольшой обеденный стол под белоснежной скатертью с одним единственным стулом. У второго окна располагалось красивое резное бюро, запертое на ключ, и удобное кресло с подлокотниками.

Много места занимали два застеклённых книжных шкафа, тоже запертые на ключ, сквозь стекло я полюбовалась на кожаные переплёты фолиантов и подумала, что хотя бы часть их точно можно продать. Пол в зале также был застелен ковром, вполне себе большим и красивым, на нём даже не было потёртостей.

Надо было искать ключи и смотреть, не осталось ли где-то денег – никакого почтения к памяти покойного я не испытывала, напротив, глядя на эти тёплые, достаточно уютные комнаты, я понимала, что мужик просто паразитировал на своей семье, используя их, как обслугу.

Первым делом я осмотрела само бюро, сверху, снизу, с боков – искала крючочек, где можно повесить небольшую связку ключей. Раздвинула синие бархатные шторы и осмотрела подоконники и откосы – пусто. Перевернула все подушки в кресле – ничего. Конечно, возможно, он хранил ключи где-то в кровати, но мне это казалось маловероятным.

Проверила обеденный стол и, встав на колени, пошарила под книжными шкафами – нет.

Ещё раз внимательно осмотрела комнату и наконец-то сообразила. Каминную доску украшали две невысокие пузатые вазы. Тонкий фарфор, яркая роспись и позолота. Вот в одной из них я и нашла связку из нескольких ключей разного размера и формы.

Подобрав ключ к бюро, откинула резную крышку и принялась проверять ящички и полки. Бумаги я сперва откладывала в сторону, собираясь все их после перечитать. Небольшой кожаный кошелёк попался мне под руку почти сразу.

Не останавливаясь на достигнутом, я тщательно переворошила все предметы и вещи, которые были скрыты в бюро. Там, на одной из полок, стояла коллекция резных каменных скульптурок, изготовленных с большим мастерством. Чем-то они напоминали нэцке.

Немного подумав, я велела Линку освободить корзину от дров и принести её к бюро. Всё это время он испуганно наблюдал за мной и совершенно не помогал. Похоже, что своего папеньку он боялся, как огня. Однако и спорить со мной не рискнул.

В корзину на дно я сложила эти одиннадцать фигурок, пару крошечных фарфоровых вазочек, что украшали полки бюро, найденный мной мешочек с дамскими украшениями и прекрасного качества бронзовый письменный прибор с высохшей чернильницей. Кроме того, мне попались ещё два холщовых мешочка с монетами.

Пересчитывать я ничего не стала – это можно сделать позже. Они тоже полетели в корзину. Всё это придётся быстро продать, чтобы просто купить еды. Сверху я высыпала все письма и бумаги, которые нашла в бюро – никакие нормы морали меня не тревожили.

Ещё раз внимательно осмотревшись, я велела Линку захватить шерстяной плед с кровати и пару подушек из кресла у камина – пригодятся.

Нагруженные добром, мы поплелись в нашу половину дома. Нести корзину было тяжело и неудобно, и на одной из лестниц я решила сделать передышку.

— Линк, а сколько всего этажей в доме?

Он удивлённо вскинул светлые брови:

— Три.

— А где располагается твоя комната и комната мамы?

Линк немного помялся, как будто стесняясь чего-то, а потом тихо сказал:

— Папа… ну, ты же знаешь, он на дрова тратиться не хотел…

— Так комнаты-то ваши где?

— Где раньше прислуга жила. Они там маленькие и в них не так холодно ночью. Днем-то мы всё равно на кухне были.

Добро мы притащили в мою комнату. Усадив Линка, я принялась выкладывать на стол всё, что нашла. Больше всего меня интересовали деньги. В кошельке лежало около десяти небольших золотистых монеток, пяток серебряных и чуть больше из какого-то бронзового сплава. Разложив их ровными рядами по столу, я начала тыкать пальцем и задавать вопросы Линку: «Это сколько? А это?».

Золотистая монета называлась ферк, серебристая – фанк, бронзовая – корн.

Тут мне повезло. Линк частенько сопровождал мать на рынок и в ценах разбирался не хуже любой кухарки. Горящими глазами, глядя на выложенное богатство, он машинально рассказывал, что курица – это очень дорого, может стоить двенадцать, а то и пятнадцать корнов, молоко – дешевле, кувшин – три корна, каравай хлеба – тоже три корна, а белого – так целых пять! В одном фанке – тридцать корнов, а двадцать пять фанков – один ферк.

Пересчитав все деньги из кошелька и обеих мешочков, я установила общую сумму – сто семьдесят три ферка, пятьдесят два фанка и восемнадцать корнов. Все монеты были номиналом в один, два или пять единиц.

Я точно знала, что мне делать с этим богатством: срочно нужна консультация юриста, ну, или как его назвала Берта, законника. К Берте я и отправилась с вопросами.

Поняв, что у меня есть деньги заплатить законнику, Берта стала несколько почтительней. Через слово добавляя «кёрста Элен», она принялась тараторить, объясняя дорогу, и я поняла, что ничего не поняла. Беспомощно оглянулась на Линка и спросила:

— Ты знаешь где это?

Кажется, мой вопрос его обрадовал, потому что он часто закивал головой и ответил:

— Конечно знаю! Я тебе всё-всё покажу!

— Тогда собирайся.

Немного подумав, я достала серебряный фанк, протянула Берте и сказала:

— Берта, это тебе в благодарность за помощь. Сейчас мы уедем, Эжен и кёрста Рангер останутся на твоём попечении, надеюсь, к моему возвращению всё будет в порядке.

Берта закивала головой, как китайский болванчик, поражённая величиной суммы, прикладывая к груди зажатую в кулаке монету:

— Всё, как велели, исполню, кёрста Элен!

— Посмотри, что осталось из продуктов, и приготовь что-нибудь ещё – экономить не нужно.

После этого я отправилась одеваться в свою комнату. Распахнула шкаф и растерялась. Ничего похожего на зимнюю одежду здесь просто не было. В дверь нетерпеливо постучали, заглянул Линк:

— Я готов!

— Зайди сюда, Линк.

Назвать его тепло одетым у меня не повернулся бы язык. На мальчике было что-то вроде тяжёлого суконного пончо и такой же суконной шапки, больше всего напоминающей треух. Я с сомнением посмотрела на эту одежду и спросила:

— А тебе не будет холодно?

— Если быстро идти, то не очень.

— Линк, а где моя верхняя одежда?

Тут Линк замялся и сказал:

— У тебя, наверное, нет. Ты зимой из дома не выходишь.

Я растерялась, но желание Линка выбраться на улицу было так велико, что он быстро сообразил:

— Ты можешь накинуть папин плед. Сейчас я тебе принесу заколку! — и он убежал.

Вернулся через пару минут, протянув мне какую-то гнутую медяшку:

— Вот, возьми, это мамина.

Идти в таком виде по городу мне решительно не хотелось, но и выбора не было. Отправив Линка за извозчиком, я принялась драпироваться. Плед, конечно, тёплый, но выглядело это, с моей точки зрения, очень смешно – накинутый на голову, он был скреплён под подбородком той самой заколкой, и в зеркале отражался нелепый кокон, перечёркнутый по лбу чёрной траурной полосой.

Хуже было с обувью – мои башмаки явно не для зимней прогулки. Придётся идти в таких. Впрочем, мне было сейчас наплевать, как я выгляжу. Даже если немного замёрзну – не страшно.

Открытая коляска, которую пригнал Линк, была старой, обшарпанной, с толстым слоем мокрой, грязной соломы на полу. Верх коляски не поднимался – он был сломан, возница что-то недовольно буркнул на мой вопрос и тряхнул вожжи – худо кормленная, пожилая лошадь тронулась, и коляска заскрипела.

Капризничать я не стала и с интересом, вертя головой в обе стороны, рассматривала новый, непривычный для меня мир.

Чем ближе к центру города мы двигались, тем меньше встречалось людей, закутанных как мы с Линком. Зато чаще попадались дородные мужчины в полураспахнутых шубах, сшитых мехом внутрь и крытых дорогими тканями, женщины в многослойных тёплых юбках и коротких меховых жакетках с весьма элегантными меховыми шапочками на сложных причёсках.

Больше становилось стеклянных витрин, освещённых, как ни странно, газом. Встречающиеся нам коляски и кареты были значительно роскошнее нашей. У меня невольно назрел вопрос:

— Линк, а что, наш дом находится в районе для бедных?

Он удивлённо воззрел на меня и ответил:

— Ты что, Элен?! У нас же не дом, а усадьба.

За то время, что нам понадобилось на дорогу до конторы законника, я успела узнать у Линка, что когда-то наш дом считался роскошным загородным поместьем, но, ещё до его рождения, город, быстро растущий в ту сторону, поглотил это поместье и, прихватив большую часть земель, продолжил свой рост.

Теперь самым ценным в нашем особняке был не сам дом, а огромный сад, который к нему прилегал. Когда Линк был совсем маленьким, родители часто приглашали гостей летом и отец очень любил выслушивать дифирамбы царящей вокруг цветущей зелени, клумбам и статуям.

— Там некоторые деревья ещё при муже прабабушки сажали! — несколько восторженно рассказывал мне брат.

Контора законника, к которой мы подъехали, располагалась на втором этаже довольно богатого здания с лепниной и огромным магазином одежды на первом этаже. Строгая вывеска на торце здания гласила: «Государственный законник, кёрст Форшер. Консультации по любым вопросам».

Оставив извозчика дожидаться, мы поднялись по широкой лестнице с красивыми коваными перилами, устланной слегка потёртой ковровой дорожкой, в большую и светлую приёмную.

За элегантным резным бюро сидел фатоватый мужчина лет тридцати пяти, отёчно-бледный, с тоненькими, подбритыми в нитку, тщательно завитыми усиками. Кинув на нас один только взгляд, он снова уткнулся носом в какой-то журнал, куда мелким, бисерным почерком вносил записи. Нам же оставалось только любоваться на тщательно зачёсанную плешь.

В приёмной было тепло, стояла недешёвая мебель – несколько кресел и диванчик для посетителей, обитый бархатом, высокий резной шкаф со множеством маленьких ящичков, напоминающий собой картотеку. У входа в комнату – массивная дубовая вешалка, где, очевидно, посетители могли оставить верхнюю одежду.

Однако центром и смыслом этой комнаты были роскошные двойные двери, ведущие в святая святых – кабинет кёрста Форшера. Это были двери с большой буквы «Д», покрытые сложным рисунком, щедро позолоченные, отбрасывающие надраенными «в жар» ручками солнечных зайчиков в глаза посетителям.

Молчание всё затягивалось, и я потеряла терпение:

— Любезный, быть может, вы соизволите оторваться от ваших, несомненно, важных бумаг и обратите на нас внимание?

«Любезный» поднял на меня чуть вытаращенные тёмно-карие глаза, картинно-изумлённо вскинул редкие бровки и надменно ответил:

— Разговор с кёрстом Форшером стоит целый ферк.

— У вас найдётся сдача с пяти ферков или мне придётся собирать мелочь?

Базедовые глазки секретаря стали, как мне показалось, ещё выпуклее. Бледные щёки окрасились пятнистым румянцем, и он несколько смущённо забормотал:

— Конечно-конечно… Впрочем, пожалуй, нет… Но я, безусловно, готов сбегать и разменять! Прошу не волноваться, почтенная кёрста! Когда вы выйдете, сдача уже будет готова!

После этого он вскочил, метнулся к роскошным дверям, деликатно постучал и, приоткрыв узкую щель, протиснулся туда. Положив на конторку монету в пять ферков, я усадила Линка в кресло, расстегнула заколку и, небрежно бросив плед на подлокотник дивана, присела рядом.

Впрочем, ждать долго мне не пришлось. Буквально через минуту обе створки широко распахнулись и сияющий любезной улыбкой секретарь проводил меня в «святилище», бесшумно закрыв за мной двери. Раздался хрипловатый, какой-то каркающий голос:

— Прошу садиться, кёрста. Слушаю вас.

Кабинет законника вовсе не был так роскошен, как обещали золоченые двери в приёмной. Удобный письменный стол с красивым бронзовым подсвечником, которым сейчас не пользовались, точная копия чернильного прибора отца Элен и несколько стопок бумаг, с которыми сейчас работали.

Книжный шкаф, прячущий за стеклом солидные тома, две открытые этажерки, заполненные стопками битком набитых кожаных папок и уютно потрескивающий в углу камин. Стены были обтянуты светло-серой тканью, что делало помещение несколько скучным.

Больше всего кёрст Форшер напоминал мне Зиновия Гердта – те же чёрные кустистые брови при высоком залысом лбу с крупными морщинами, то же «складчатое», чуть обезьянье умное лицо. И внимательный взгляд небольших глазок.

Беседа с кёрстом Форшером оказалась весьма плодотворной. Не всё из того, что он сказал, мне понравилось, но радовало уже то, что почтенный кёрст, хоть и стребовал за свои услуги весьма солидную сумму, обещал лично заняться моим делом.

— Запрос в канцелярию градоправителя я пошлю сегодня же. Сами понимаете, кёрста Элен, с ответами они обычно не торопятся, но я знаю, как ускорить процесс. Там же я уточню все вопросы по поводу завещания.

— Кёрст Форшер, что будет в случае, если родственников не найдётся? Или никто из них не захочет взвалить на себя такую обузу?

Кёрст пожевал тонкими губами и, разведя сухонькие кисти рук в стороны, пожал плечами:

— Если вам, милая кёрста, есть хотя бы шестнадцать лет, отвечать за детей будете вы – разрешение «старшей в роду» я вам добуду. Конечно, можно подать прошение в канцелярию градоправителя и младших детей устроят в приют, но тогда и вам, милая кёрста, придётся подыскивать приличный дом, где вы сможете служить компаньонкой. В любом случае, если продажа дома покроет долги, то сколько бы не осталось – будет поделено между всеми детьми поровну. Ну, разумеется, ежели что-то другое не оговорено в завещании. Через пять дней приходите за ответом, раньше я вам всё равно ничего не скажу.

Мне очень не нравилась мысль становиться старшей в роду. Кёрст Форшер достаточно чётко объяснил, что такое разрешение выдаётся в случае отсутствия старших родственников.

Этот весьма странный документ даёт подростку временные права совершеннолетних, например, получив такую бумагу, я могу подписывать документы от имени своих подопечных, совершать финансовые сделки и распоряжаться своим и их имуществом. Грубо говоря, меня признают совершеннолетней раньше времени.

Мне было жаль детей, но я вовсе не собиралась им становиться опекуном и родной матерью. На кой чёрт мне такая обуза?! Идеальный для меня вариант – отдать их в семью родственников и спокойно заняться своей судьбой.

Пусть у меня нет каких-то особых умений, но уж прокормить себя я вполне смогу. Жаль, что придётся ждать пять дней и волей-неволей заботиться о детях. Кроме того, меня вполне обоснованно мучали сомнения – захочет ли кто-то из родственников взвалить на себя такую нагрузку?

Однако, особо предаваться тягостным размышлениям было некогда – предстояло купить на всех приличную одежду и еды на ближайшие дни.

Посоветовавшись с притихшим Линком, мы вернулись на пару кварталов назад, выбрали средне-приличный магазин готовой одежды, где я приобрела пару костюмов и несколько новых рубашек Линку, бельё и обувь ему же, два добротных тёплых платья для себя, к которым добавила сорочки, чулки и довольно элегантную тёплую накидку-пальто.

Для крошки Эжен я набрала фланелевых и шерстяных платьишек и несколько пар тёплых носков – ребёнок не должен мёрзнуть. Расплатившись и оставив адрес, куда следует доставить всё то добро, мы поехали искать продуктовую лавку.

Уже смеркалось, и вдоль улицы зажгли газовые фонари, извозчик ворчал всё отчётливее, а Линк, напуганный «непомерными» тратами, дёргал меня за рукав и уговаривал закупить продукты завтра, на рынке.

Решив прислушаться к голосу разума, я купила только небольшой кусок копчёной свинины и в соседних лавочках два каравая хорошего белого хлеба, приличный ломоть сыра, плотный «колобок» сливочного масла и чуть влажноватый бумажный кулёк с творогом.

Домой мы вернулись уже в полной темноте, благо, что один из фонарей скудно освещал подъездную аллею. Корзину с продуктами несла я, а Линк, очевидно, беспокоясь о сестрёнке, подбежал к дверям дома. Прямо в холле стояла Берта, держа на руках закутанную в кокон малышку Эжен.

— Кёрста Элен, вы как уехали, я малышку уложила и пошла проведать кёрсту Рангер…

Берта как-то таинственно замолчала. Я ждала продолжения, но она не торопилась, с каким-то испугом глядя на меня.

— Дальше-то что Берта? Что сказала кёрста Рангер?

Берта ловко пересадила девочку с правой руки на левую, тем же странным жестом, что и раньше, коснулась левой брови, правой и губ и шёпотом сказала:

— Померла кёрста Рангер-то, померла… Я уже и в храм сообщила. Они, как водится, фанк затребовали! Так я того… Отдала! — и она ожидающе уставилась на меня.

Следующий день я провела, вычищая и обустраивая тёплую комнату для себя и детей. Пока не решатся все вопросы с их устройством, я считала себя обязанной присмотреть за ними.

В моей комнате, наконец-то, затопили камин, я лично собрала с потолка тряпкой, намотанной на швабру, всю паутину, вымела и отмыла полы, пока Берта сидела с детьми на кухне.

Не постеснялась снять хорошие шторы в спальне папаши и приволокла большой ковёр. Нашла в комоде отцовской комнаты чистое бельё, застелила кровать и, содрав пододеяльник, перетащила в свою комнату его пуховое одеяло – на моей кровати пока будут спать дети.

Себе я устроила спальное место на небольшой кушетке, которую мы с Линком перетащили ко мне из пустующей комнаты. В своё время её, похоже, не смогли продать, потому что одна из ножек была надломлена. Камень, который Линк притащил с улицы, прекрасно решил эту проблему.

Через день мы с ним, оставив Эжен на попечение Берты, отстояли службу в храме, где я очень внимательно следила за действиями других прихожан и успевала «креститься» на местный манер вместе со всеми. Заупокойную службу по кёрсте Рангер я выдержала достойно, не привлекая к себе внимания.

Гроб кёрсты, достаточно простой, обитый какой-то серой тканью, стоял на специальном каменном постаменте, накрытый белой тканью. Я так и не увидела лицо покойницы, о чём, впрочем, совсем не жалела.

Во время молитвы Линк прослезился и шёпотом сообщил мне, что бабушка Рангер была немножко сумасшедшая, но не злая. Мне стало жаль мальчишку, который в течение нескольких дней потерял большую часть своего привычного мирка.

Кроме нас с Линком присутствовала ещё одна пожилая дама, которая выразила нам своё соболезнование и, по окончании службы, ушла, так и не представившись. Возможно, дочь одной из подруг? Больше прабабушку в последний путь не провожал никто – она была слишком стара, и похоже, все её знакомые умерли раньше.

На кладбище, как выяснилось, нам ехать не нужно, зато мне пришлось выделить ещё целый ферк служащим храма за предоставленный гроб, в который они вложили, в голову и ноги покойницы, какие-то листочки с молитвами. И за то, что служители отвезут её тело и облагородят могилу. Услуги церкви обходились очень дорого.

Мы вернулись домой, выслушали соболезнования Берты, и вечером она покинула нас – пять дней закончились. Я передала с горничной благодарственное письмо соседке, кёрсте Монкер – помощь служанки и в самом деле оказалась очень нужной для нас.

Осталась я в огромном холодном доме с двумя совершенно чужими детьми и, признаться, очень слабо представляла, что нужно делать дальше. Больше всего нервировала маленькая Эжен, мне казалось, что она слишком молчалива для ребёнка её возраста.

Зато я убедилась, что на Линка вполне можно положиться. Нисколько не морщась, он привычно высаживал девочку на горшок, сумел сам покормить её на ужин кашей, а вечером, когда я уложила их в кровать, даже рассказал ей какую-то сказку.

Сама я, после всей этой суматохи, решила перед сном выпить чаю и спустилась на кухню. Чайник на плите уже остыл, но Линк ещё перед ужином показал мне небольшое металлическое приспособление, напоминающее проволочную решётку на ножках, которое ставилось в печь и сильно помогало экономить дрова. Мне понадобилось всего пять минут и несколько щепок, чтобы нагреть себе кружку воды.

Сидела в пустой, быстро промерзающей кухне, куталась в шерстяной плед и грела руки о большую чашку чая. Мысли у меня были самые невесёлые. Завтра я узнаю, есть ли у детей хоть какие-то родственники, способные их принять и заняться продажей особняка с садом и всех вещей. Я до сих пор слабо разбиралась в местных ценах и не знала, перекроет ли прибыль от продажи дома долги семьи.

Изрядно замёрзнув и так ничего и не решив, отправилась в свою комнату. Поправила одеяло у детей, подбросила дров в камин и улеглась на узкую кушетку. Сон не шёл.

Вспоминался Грей, мучали мысли о том, как я сама смогу устроиться в этом мире. Нужно ли разделить на всех деньги, которые нашла в кабинете папаши, или детям что-то останется с продажи дома? Как бы заполучить документ, что я могу жить одна и являюсь самостоятельной личностью? Задремала уже ближе к утру.

Сон, который мне приснился ночью, был очень тяжёлым. Там, во сне, я снова прижимала к себе слепого щенка Грея, но в ведре, которое я протянула своей хозяйке, у щенков уже были открыты глазки, и оба этих толстых и неуклюжих комка укоризненно смотрели на меня в полной тишине мутными, серо-голубыми бусинками.

Это было одно из самых неприятных для меня воспоминаний. Всю жизнь я избегала думать о судьбе тех, двоих, что остались в ведре… Помню эту сцену очень хорошо и точно знаю, что тогда всё было совсем не так. Щенки были слепые и они пищали, но сон был так реалистичен, что я даже чувствовала запах осени и зябкость того утра.

Проснулась я от какого-то странного писка и обнаружила, что камин потух, в комнате становится прохладно, а маленькая сестрёнка Линка сидела на подушке и хныкала. Сам же он беспробудно спал, завернувшись в одеяло.

Что делать с девочкой я представляла очень слабо, но и будить мальчишку мне было жалко, в последние дни на него и так обрушилось слишком много. Накинув платье, я подошла к своей бывшей кровати и, протянув руки, поманила малышку. Та на секунду прервалась, с подозрением посмотрела на меня, отрицательно помотала белокурой головой и, на всякий случай, отползла ещё дальше к стене. Я на секунду впала в ступор…

Что она хочет? Пить? Есть? Писать? Может быть, ей просто холодно? Не зная, что делать дальше, я решила пока что хотя бы растопить камин. Пока раздувала подёрнутые серым пеплом угли, аккуратно подкладывая в очаг кусочки коры, хныканье стихло.

Забросила в камин, на разгорающийся огонёк, пару поленьев и оглянулась – девочки на кровати не было. Впрочем, испугаться я не успела, сзади кто-то потянул меня за подол. От неожиданности повернулась слишком резко и Эжен, в длинной до пола фланелевой сорочке, шлёпнулась на попу. Секунду она молчала, а потом открыла рот и закричала от обиды так, что Линк проснулся мгновенно.

Я понимаю, что с его точки зрения всё выглядело не слишком хорошо – кричащий ребенок, валяющийся на холодном полу, и я, стоящая над ней с поднятыми руками, зажимающая уши. На самом деле, жест мой был совершенно непроизволен, когда девочка закричала, то за голову я схватилась от испуга.

Линк в секунду отбросил одеяло, соскочил с кровати и с криком: «Не бей ее! Не бей!» – начал хватать меня за руки. От этого дурдома я окончательно растерялась и выскочила из комнаты.

Только идти мне было особо некуда. Постояв несколько минут в холодном коридоре и дождавшись, когда детский плач стихнет, я несколько раз резко вдохнула-выдохнула, открыла дверь и вернулась в комнату.

Линк, в коротковатой сорочке, едва прикрывающей колени, и босой, уже угомонил свою сестру и, усадив на кровати, одевал её. Глаза от меня он прятал. В полном молчании я развернулась и пошла на кухню. Я, чёрт возьми, вообще не представляла, что с ними делать!

Растопила плиту, поставила кипятиться чайник и маленькую кастрюльку, в которую влила молоко – надо сварить кашу. Нарезала хлеб, копчёное мясо и сыр. Молоко закипело, и я высыпала крупу. Дождалась пока каша забулькает, посолила, бросила ложку сахара и сдвинула кастрюлю на край плиты – пусть томится. Дети не шли…

У меня не было злости на Линка. Возможно, его сестрица, тело которой я сейчас заняла, раньше позволяла себе срывать зло на малявке, но, пожалуй, следует поговорить с ним и объяснить, что произошло. Собралась с духом и отправилась в свою комнату. Кровать была заправлена, дети, оба – одеты и умыты, возле дверей стоял ночной горшок и на табуретке тазик для умывания.

— Я сейчас вынесу!

Линк испуганно метнул в меня взгляд и тут же потупился. Похоже, он серьёзно думал, что я ударила девочку. Всё это было настолько тягостно, что я решила отложить разговор на потом.

— Линк, бери Эжен и пойдёмте завтракать.

Он торопливо соскочил со стула, спустил малышку с коленей на пол, дал ей руку, а потом поднял на меня глаза:

— Ты не ругайся, она просто медленно ходит, но она же старается!

— Я и не собиралась ругаться.

Я подошла к этой парочке и протянула руку малышке. Немного подумав, она уцепилась за мой палец и старательно заковыляла к дверям.

На кухне уже было достаточно тепло, и пока Линк кормил Эжен, я водрузила на плиту большую кастрюлю, вылила в неё полведра воды – понадобится мыть посуду – и заварила нам с Линком чай. Всё это происходило в полной тишине – мы дружно молчали.

Эжен доела кашу, выпила стакан молока и, получив печенюшку, отправилась в свой загончик на солому, а мы с Линком сели завтракать. Похоже, такие продукты, как мясо и сыр, были для него настоящим лакомством, потому что ел он с большим удовольствием.

Дождавшись, пока мальчик насытится, я сказала:

— Линк, я не собиралась бить Эжен. Я просто не слышала, как она слезла с кровати и, когда малышка потянула меня за подол, от неожиданности резко обернулась, поэтому она не устояла на ногах, а я просто испугалась за неё.

Линк молчал и смотрел на меня с подозрением и какой-то надеждой, похоже, он не мог решить, можно ли мне верить. Уж не знаю, как вела себя прежняя Элен, но я точно не собиралась пакостить детям. Тем более, что взгляд Линка до странности, до мороза по коже, напоминал взгляд щенка из моего сна…

Все утро я кашеварила. Сварила суп, потушила картошку со свиными рёбрышками, испекла простецкие пирожки с каким-то джемом, половину банки которого нашла в буфете.

Линк помогал мне весьма умело – он так тоненько чистил картошку и морковь для супа, что я поняла, как часто он делал это раньше.

Чем больше я присматривалась к нему, тем сильнее начинала ценить этого мальчишку. Не каждый в его возрасте, просто из желания помочь матери, будет возиться с сестрой и делать всякую нудную работу по дому, не возражая и не капризничая.

Приготовив обед, я попросила Линка найти мне извозчика, и пока он бегал, обратила внимание на то, что игрушки Эжен какие-то слишком уж убогие. В загончике на соломе лежал толстый крестьянский коврик, на котором она сидела, и валялись несколько странной формы деревяшек. Одна из них, слегка обточенная с двух концов, имела на себе нарисованное лицо и две нарисованные же по бокам косички. Я догадалась, что это была кукла.

Девочка что-то тихо бормотала себе под нос, практически не требуя внимания. И это тоже казалось мне неправильным.

Вошёл Линк:

— Извозчик ждёт тебя, Элен.

Я отправилась в контору законника. В этот раз секретарь кёрста Форшера встретил меня гораздо более приветливо. Сам кёрст был занят, и чтобы я не скучала, он предложил мне несколько журналов – скрасить ожидание.

Я с любопытством рассматривала чёрно-белые рисунки-гравюры. Судя по картинкам, в этом мире примерно конец восемнадцатого века – я, разумеется, не слишком хорошо помнила земную историю тех времён, но наличие газового освещения и примитивный паровоз, изображённый на одной из страничек, отчётливо объяснял мне, в каком мире я буду жить.

Даже успела подумать, что всё не так и плохо. По крайнем мере, это не средневековье с его чумными и оспенными поветриями. Можно сказать, что мне почти повезло.

Наконец, кёрст Форшер освободился – из его кабинета выплыла роскошно одетая дородная дама, утирающая слёзы крошечным носовым платочком. Секретарь вскочил, за локоток проводил её к креслу и, бесконечно расшаркиваясь и извиняясь, исчез в кабинете мэтра. Через минуту он вернулся и распахнул двери для меня.

Новости были разные. Как хорошие, так и плохие. К хорошим можно отнести то, что у детей нашлась родственница. К очень хорошей – то, что, по предварительной оценке, стоимость участка земли с домом должна покрыть все долги.

— Вы же знаете, кёрста Элен, оказывается, ваш батюшка уже не единожды получал предложения о продаже дома. Не знаете? Ну, бывает, бывает… Так вот, оценщики, в общем-то, знают, о какой сумме может идти речь. Поэтому мне и не составило труда навести справки. Скорее всего, у вас даже останется на руках небольшая сумма. Ну, разумеется, не у вас, а у вашего опекуна. Уже завтра вы можете переезжать в дом кёрсты Эгреж.

— Кто такая кёрста Эгреж?

— Это двоюродная сестра вашего отца по линии его матери.

Я на минуту задумалась. Получается, что эта самая кёрста, готовая принять под свой кров трёх сирот, ни разу не поинтересовалась, как живёт её бабушка. Более того, почтить своим присутствием её похороны тоже не сочла нужным. Конечно, в семье могут быть очень разные отношения, но всё же это странно.

К плохим новостям относилось то, что я должна была жить под её же опекой до двадцати двух лет. Иначе – никак. Немного подумав, я решила согласиться на этот вариант. Идти мне особенно некуда, а пристроив детей я развяжу себе руки. А там уже видно будет, чем заняться и на что жить.

— Укладывайтесь, к вечеру почтенная кёрста пришлёт за вами коляску, а я пока займусь оформлением документов. Думаю, за пару недель я управлюсь.

Договорившись с кёрстом Форшером, что завтра он пришлёт оценщиков, а я потрачу день на упаковку вещей и к вечеру переберусь в дом кёрсты Эгреж, отправилась домой.

По дороге я заехала в два магазина – надо было докупить продуктов и приобрести хоть пару человеческих игрушек для Эжен. Даже у Грея всегда был полный набор игрушек в виде косточек и мячиков, а тут ребёнок играет жуткими чурбаками.

Признаться, игрушки меня слегка разочаровали. Были, конечно, и очень красивые куклы, но стоимость их была так велика, что я только вздохнула. Лавку с детским добром я осмотрела сверху донизу несколько раз и, наконец, выбрала то, что меня устроило.

Дома всё было тихо. Забрав у меня в дверях корзину, мальчик потащил её в дом. Перемазанная джемом Эжен уснула на своём половичке, а Линк успел подмести кухню и натаскать воды. Я была приятно поражена его трудолюбием, кроме «спасибо» отблагодарить его мне было нечем – просто не додумалась купить что-то ему. Зато игрушки для сестры привели его в полный восторг.

— Элен, это что, правда для неё?! — он кивнул на спящую сестрёнку.

На самом деле, игрушки, которые я купила для малышки, были достаточно простыми – небольшой грубоватый медведь, сшитый из обрезков коричневого сукна и набитый чем-то вроде опилок, деревянный, ярко раскрашенный петушок и тряпичный мячик из четырёх клиньев разного цвета.

Посмотрев на лицо мальчика, я была просто поражена – он смотрел на эти довольно жалкие игрушки с восхищением и даже не вынимал их из корзины – боялся дотронуться. В его глазах это был просто верх великолепия.

Я испытывала очень странные чувства, глядя на Линка. Умный, преданный матери и сестре, заботливый – таким ребёнком мог бы гордиться любой отец. Эта жизнь явно была несправедлива к мальчишке. Выложив все новости, я сказала:

— Завтра с утра придут оценщики. Если ты помнишь, в кабинете отца есть книжный шкаф, неплохая мебель, вазочки и прочая ерунда. Когда дом продадут и мы расплатимся со всеми долгами, деньги за всё это барахло будут совсем не лишние.

Линк слушал меня молча и очень внимательно, но как-то настороженно. Похоже, ничего хорошего от жизни он не ждал.

— А какая она, кёрста Эгреж?

— Понятия не имею, но завтра мы уложим вещи и переберёмся в её дом. Выбора у нас всё равно нет. А сейчас давай обедать.

Укладывать вещи я начала с вечера, оставив Эжен охать и лепетать над новыми игрушками под присмотром брата. Линк показал мне комнатёнку в полуподвальном этаже, где раньше жили слуги, а потом поселился он с матерью и Эжен. Именно там я и обнаружила два составленных вдоль стены небольших сундука, на которых было устроено спальное место мальчика.

Задыхаясь от тяжести, мы вдвоем подняли эти сундуки в комнату, оставив ненадолго малышку в обществе сладкого пирожка и новых игрушек.

То жалкое тряпьё, которым до половины был набит один из них, я просто вывалила на узенькую койку, где раньше, похоже, спала мать Линка вместе с малышкой – носить эти лохмотья мальчик и его сестра больше не будут. На первое время хватит той одежды, что закупила я, а потом пусть об этом заботится опекун.

В один из сундуков я сложила всю новую одежду и те самые каменные фигурки, которые нашла в кабинете папаши. Во второй завтра я сложу плед, одеяла и подушки – эти вещи хорошего качества и могут нам ещё пригодиться. Осмотрела наш жалкий багаж, вздохнула и села разбирать бумаги главы семейства.

Ничего особо интересного там не было, кроме одной небольшой пачки деловых писем. Судя по этим бумажкам, у кёрста оставались во владении два небольших дома в черте города, которые он сдавал в аренду. Очевидно, это был последний источник дохода. Из договоров на аренду я поняла, что один дом приносил ему восемь фанков ежемесячно, а второй – целых десять фанков. Деньги, конечно, не слишком большие.

Эти письма меня очень обрадовали – дети не останутся совсем нищими, у них есть пусть и небольшой, но стабильный источник дохода, поэтому опекун сможет откладывать хотя бы по паре фанков в месяц на их будущее. Эти документы я упаковала вместе с одеждой – отдам их кёрсте Эгреж.

На следующее утро, прямо во время нашего завтрака, в дом явились присланные кёрстом Форшером оценщики – нагловатый трок в лоснящемся поношенном костюме и трое носильщиков, одетых, как рабочие. Я отвела их в кабинет отца и разрешила осматривать все комнаты и собирать всё, что годится на продажу. Запаковала наши сундуки – их снесли на кухню, где мы остались дожидаться повозки от опекунши.

После обеда, когда оценщики уже ушли, к дому подъехала громоздкая карета. Из неё вышла худощавая пожилая женщина с несколько рыбьим лицом и жиденькими седыми прядками, выбивающимися из-под неуклюжей суконной шляпки. Она представилась компаньонкой кёрсты Эгреж – трок Матон.

— Собирайтесь быстрее, — недовольным тоном сказала она, — Кёрста Эгреж не любит ждать, а мы можем опоздать к ужину!

Пока Линк одевался, я помогла закутать Эжен, а кучер, кряхтя, вынес наши сундуки. Внутри кареты истошно пахло тяжёлыми сладкими духами, тёмно-коричневые практичные подушки благоухали так, что у меня почти мгновенно разболелась голова. Притихшие, несколько напуганные дети молча сидели рядом со мной. Эжен крепко прижимала к груди так понравившегося ей медведя.

По пути мы заехали в контору законника, и я передала секретарю ключи от дома – больше мы туда не вернёмся.

Ехали долго – жила кёрста на другом краю города. Лёгкие сумерки уже опустились, но даже они не мешали рассмотреть наше новое место жительства – четырёхэтажный особняк с двумя подъездами.

Большие окна с ярким освещением и дорогими шторами, высокие крылечки с мраморными чёрными вазонами, добротные дубовые двери и ярко начищенные узорчатые ручки. Дорого. Солидно. В подъезде нас с поклоном встретил величественный швейцар.

— Этот дом принадлежит кёрсте Эгреж! — с немалой гордостью в голосе произнесла трок Матон.

Мы с Линком взяли Эжен за руки и все вместе начали подниматься по широкой лестнице. На каждом этаже было только по одной двери. Между вторым и третьим Эжен захныкала – пришлось взять её на руки – подниматься малышке было слишком тяжело.

Пыхтя от непривычного груза, я дотащила её до четвёртого этажа. В распахнутых дверях нас уже ждала горничная в белоснежном переднике.