Моя обратная тяга

«Этот засранец еще и отлично танцует!» — уныло подумала Моника и загрустила окончательно.

Хотя чего-то подобного вполне можно было ожидать. Во время тренировок в спортзале Моника не раз видела, как он двигается, боксируя. После каждого точного, попавшего в цель удара внутри все сжималось, но она все равно заставляла себя смотреть на спарринги. Кажется, в Леона она так и влюбилась, наблюдая, как он дерется… Нет, неправильно! Не дерется, не бьет другого человека, чтобы причинить ему боль, унизить его, а именно боксирует, занимается спортом. Для собственного удовольствия и удовольствия партнера, которому тоже просто нравится таким образом выпустить пар, снять накопившееся напряжение.

Леон был так хорош, а все эти мысли Моники, не раз повторенные ей психологом, такими правильными, что, когда этот роскошный парень предложил и ей надеть перчатки и потренироваться вместе, она согласилась. Вот только потом…

Об этом Моника вспоминать не любила. Это было… стыдно. Нет, какое-то время она даже держалась, ставила блоки, следуя подсказкам Леона, двигалась в том же танце, что и он, даже ударила, увидев такую возможность, и более того, попала, потому что противник ничего такого не ждал… Попала, успела увидеть, как ей в лицо летит ответный кулак, обтянутый обманчиво мягкой боксерской перчаткой, и заистерила, как последняя дура: упала на колени и сжалась, прикрывая руками голову, а локтями бока и хотя бы немного живот…

Кто-то из ребят, наблюдавших за их спаррингом, кинулся к Монике, другие налетели с упреками на Леона, обвиняя его в том, чего он не делал. Потому что он совершенно точно и пальцем не тронул Монику, не ударил, вообще не задел. Но если бы она признала это, пришлось бы объяснять собственную реакцию, а вот этого точно никак нельзя было допустить. Еще не хватало, чтобы по части, среди сослуживцев-пожарных, поползли слухи; чтобы ребята стали обсуждать прошлое Моники… И чтобы Леон смотрел на нее и не понимал, как же получилось, что она так долго позволяла…

Короче говоря, она максимально быстро оборвала расспросы, постаралась избавиться от утешителей и все замять. И повторила то же самое, когда Леон неожиданно нагрянул к ней домой — выяснять, что же на самом деле произошло и из-за чего его теперь не склоняет в смене только ленивый. Даже капитан Джек Мейсон и тот вызвал к себе для беседы.

— Я поговорю с ним, — пообещала Моника, с отвращением к себе и к своей трусости понимая: ситуация такова, что ее молчание действительно может сказаться на карьере Леона и вообще на его жизни. — Не беспокойся. Все нормально.

И она действительно поговорила, даже приоткрыв ту часть своей биографии, в которую не собиралась пускать никого. Капитан, искренне сочувствуя Монике, пообещал молчать, а с Леона снять любые обвинения. Казалось, на этом все, но Леон по-прежнему лез с вопросами, пытался что-то выяснять, заглядывал в лицо, щуря темно-карие бархатные глаза южанина. Как же он, зараза, был хорош! И как при этом пугающе опасен! Слишком большой, слишком сильный, слишком… Моника вздохнула: слишком мужчина.

Пришлось его выставить прочь в довольно резкой форме. А потом сидеть в кресле перед выключенным телевизором и убеждать себя, что он — типичное не то. И потому что служебные романы в принципе отстой. И потому что… потому. А интерес… Ну, просто получилось так, что с самого начала этот здоровенный смуглый парень стал для Моники настоящим вызовом. Человеком, которому так хотелось доказать что-то важное, работать с ним плечом к плечу, демонстрируя равные возможности, умение и профессионализм. По крайней мере, когда доводилось задумываться о причинах неугасающего интереса к Леону Адану, Моника все объясняла себе именно так…

И вот теперь она стояла и смотрела, как Леон танцует, и с некоторым раздражением думала, что, несмотря на рост под два места и сто килограммов тренированных мышц, этот парень по-настоящему грациозен. Причем умудряется оставаться таким даже в защитном костюме пожарного. С кислородным баллоном за спиной и с дыхательным аппаратом на лице он двигался с той же самой почти танцевальной легкостью!

Чтобы немного притушить внезапный внутренний жар, Моника глотнула пива, которым угостил ее один из коллег — симпатичный афроамериканец по имени Джанго. Они все большой компанией выбрались посидеть в хорошо знакомом им всем ночном клубе рядом с пожарной частью и вот теперь оттягивались кто как хотел. Кто-то выпивал и болтал, а кто-то, зараза такая, танцевал…

Притопывая ногой в ритм популярной в этом сезоне мелодии, Моника обвела взглядом толпу. Капитан Мейсон сидел уткнувшись в телефон и, судя по теплой улыбке на лице, переписывался со своей подругой Агнес. Монике эта ухоженная и, как казалось, слишком самовлюбленная девица, работавшая на каком-то из местных телеканалов, если честно, не нравилась, но известное «любовь зла» было слишком хорошим объяснением всему. Да и случалось не с одним лишь капитаном, но с многими… Гм… Включая саму Моникой. Когда-то давно… И, кажется, теперь снова…

Она опять взглянула на Леона. Он был одет в белую футболку, которая так плотно облегала его торс и бицепсы, что выглядела будто бы нарисованной. Да и джинсы… Ох уж эти джинсы! Вот казалось бы: что в этих штанах, которые когда-то считались простой рабочей одеждой? Почему они такие сексуально привлекательные? Или дело все-таки не в джинсах, а в том, что они скрывают? В этих длинных сильных ногах, крепкой заднице и выразительном бугре, который нагло распирает застегнутую на болты ширинку?..

Моника раздраженно притопнула (уже не в такт музыке, а, скорее, своим мыслям), а потом отхлебнула еще пива из начавшей согреваться в руке бутылки. Не лучший способ избавиться от накатившего возбуждения, изрядно замешанного на чем-то отвратно похожем на ревность, но хоть какой-то! Всяко лучше, чем стоять столбом и с ненавистью пялиться на огненно-рыжую девицу, с которой сейчас танцевал Леон и которой, по мнению Моники, вместо того, чтобы тратиться на краску для волос, следовало бы купить себе бюстгальтер.

В танце впечатляющий бюст этой сучки прыгал и болтался из стороны в сторону откровенно вызывающе. «Насколько же надо себя не уважать, чтобы вот так завлекать мужчин, — подумала Моника, стараясь унять нарастающее недовольство. — Не умом, не профессиональными качествами, а вот так — тупо сиськами!» Но ведь работало! По крайней мере, Леон, крутивший девицу вокруг себя в довольно быстром рокенрольном ритме, точно выглядел более чем увлеченным. «Я была о нем лучшего мнения! — с максимальной убедительностью сказала себе Моника и опять отхлебнула уже совсем теплого пива. — Это каким одноклеточным надо быть, чтобы связаться с такой дешевкой!»

В этот момент девица, снова крутнув своими чертовыми сиськами, что-то произнесла, потянувшись к уху склонившегося к ней Леона. Тот рассмеялся в ответ, закружил свою партнершу по танцу еще энергичнее, а после вдруг буквально опрокинул ее назад, перегибая в талии и хищно нависая над ней.

Он был настолько больше, настолько сильнее и настолько ярко показал желание и возможность подавлять и главенствовать, что это неожиданно ударило Монику, попав будто бы куда-то прямо в центр грудной клетки и по ощущениям так, словно кулаком или даже ногой: дыхание сбилось, ладони вспотели, рот наполнился отвратительно загустевшей слюной. Захотелось зажмуриться, убежать в угол, где присесть на корточки, привычным жестом прикрывая голову руками, заскулить маленьким перепуганным щенком, который слишком привык, что его постоянно бьют…

— Эй, Крюгер!

Моника вздрогнула, пивная бутылка поехала из влажной ладони и грохнулась на пол, громким звуком еще и самым мерзким образом привлекая общее внимание. И виной всему было накатившее воспоминание! Моника уже давно поняла, что, наверно, никогда не сможет избавиться от своего прошлого, но верила, что худшее все-таки позади. Воспоминания такого рода почти перестали тревожить ее, панические атаки отступили, и даже ночные кошмары стали совсем редкими. Но Леону вновь, уже второй раз за краткий срок удалось воскресить в памяти былой страх, который обхватил, оплел, начал душить, мешая думать, не позволяя жить…

— Крюгер? Эй, Моника, ты в порядке?

— Тут стекло, надо убрать…

— Во даешь, Крюгер! Ты привидение, что ли, увидела? Аж позеленела.

Эти встревоженные голоса немного отрезвили. Моника титаническим усилием воли все-таки справилась с собой и обернулась. Конечно, это были ребята из ее пожарной части! Кто ж еще? Все трое глазели на Монику с очевидным удивлением.

— Это от неожиданности, — сказала она им, улыбнувшись через силу. — Я… задумалась кое о чем, а тут вы под руку…

— Ты точно хорошо себя чувствуешь? — не поверил Рутгер Херст, всматриваясь Монике в лицо.

Он помогал ей, когда она, устраивалась на работу в их пожарную часть, проходила практику, и с тех пор, кажется, так и не смог проститься с мыслью, что несет за нее ответственность.

— Конечно. Я в норме.

Парни переглянулись.

— Прости, что из-за нас ты лишилась половины бутылки теплого пива. Большая потеря, — сказал Карл и вдруг подмигнул с характерной для него туповатой, но всегда добродушной шутливостью: — Мы просто стояли, смотрели на тебя и подумали, что такой красотке, как ты, Крюгер, глупо скучать в одиночестве.

— Я не скучаю, Карл. Эт-то очевидно, Карл, — нарочно подчеркивая свой жестковатый немецкий акцент, с улыбкой ответила Моника.

Шутка была так себе, но парни все равно заржали, подпихивая бедолагу кулаками в плечи. Смеялся и он, потому что ну а что ему еще оставалось с таким именем и после вирусно разлетевшегося по сети мема? А вот самой Монике пришлось сделать над собой усилие, чтобы поддержать тон, абсолютно естественный для решивших хорошенько отдохнуть после смены парней.

Вспомнилось, что, когда она впервые сумела отшутиться в ответ на чьи-то подколы, то почувствовала себя настоящей победительницей. Не потому, что сказала что-то умное. Ее острота (в точности как та, что удалось выдавить из себя сейчас!) была откровенно плоской в сравнении с шуточками некоторых ребят. Но важнее было другое: она смогла! Переломила свой страх, сумела возразить мужчине, который был больше и сильнее ее. Который мог…

— Оставьте в покое бедного Карла, ребята, — вклинился в ее мысли голос Джанго. — Лучше скажите: кто-нибудь знает, что за девчуля танцует с Аданом? Такие у нее… глаза красивые. Я прям засмотрелся, как она ими… вращает туда-сюда.

Рутгер и Карл незамедлительно повернулись к танцполу. Моника же, напротив, уставилась в сторону, с тоской думая, что сейчас будет вынуждена слушать типично мужские шуточки уровня ширинки, которые вынести будет крайне сложно. И не потому, что пошлятина, а потому что про Леона. Рутгер присвистнул. Карл протянул долгое «ооооо», а потом с притворным ужасом сообщил:

— Мамочка, роди меня обратно! Вы только посмотрите на это! В последний раз я видел такое на мальчишнике у одного моего приятеля, который решил как следует оттянуться перед началом семейной жизни. Ох и девки там были…

«Мне надо вот прямо сейчас развернуться и уйти», — уныло подумала Моника.

— Уоу, цыпочка! Такую красоту да мне бы в ладони, а ножки на…

— Эй, утихомирься, Карл, — оборвал его Рутгер. Моника подняла голову, удивленная резкостью в его голосе. Тот встретил ее взгляд и тут же вновь повернулся к Карлу. — Включи мозг, парень: Моника, конечно, своя в доску, но не до такой же степени!

Моника не знала, что и думать. Она действительно делала все, чтобы стать для коллег «своим парнем», доказать то, к чему и стремилась все время после развода: свою способность быть сильной и независимой, справляться даже с такой непростой, в общем-то совсем не женской работой пожарного наравне с мужчинами. Но сейчас сказанное Рутгером заставило ее почувствовать себя в их компании неловко. Просто потому, что вдруг накатило осознание очевидного: что бы она ни делала, в ней все равно прежде всего будут видеть женщину. Свою в доску, человека, который профессионально все сделает как надо… Да что там: с которым все они не раз мылись в общей душевой, которая в пожарной части была одна на всех, а потому называлась модно — гендерно нейтральной. И как теперь в нее ходить с этим внезапным осознанием?..

С другой стороны, это ведь нормально, что в ней видят то, что и есть от природы, не так ли?.. Она ведь и сама, оказываясь в той самой душевой, кабинки в которой были разделены обложенными кафелем стенками, но ничем не прикрыты спереди, нет-нет да скашивала глаза на парней. Ну, начала, по крайней мере, после того, как оправилась от первого шока, собрала в кулак всю свою волю и просто вошла в это царство горячей воды и обнаженных мужчин в первый, а потом и в десятый раз. Вошла… и поняла, что ничего ей тут не угрожает, что никто на нее не кинется, не начнет над ней насмехаться. И что, общаясь, смотреть ей там будут только в глаза. Подчеркнуто только в глаза!

Окончательно же расслабиться и изменить свои взгляды на происходящее помогла Джейн — веселая молодая девчонка, которая в юности, как поговаривали, зарабатывала себе на жизнь в стриптизе, танцами на сцене в чем мама родила, пока не накопила денег, чтобы отучиться на пожарного и начать карьеру совсем иного рода. Так вот она, то ли благодаря своему прежнему опыту, то ли просто в силу натуры, не стеснялась своей наготы совсем. Да и интерес к мужской не скрывала. При этом делала все это так свободно и искренне, что сумела убедить, что ничего такого в этом всем нет, и Монику.

Так что после она даже стала позволять себе нет-нет да посмотреть на мокрые мужские ягодицы, проследить руку, которая скользит по только что намыленной коже — с покрытой темными волосками выпуклой груди вниз, к густым зарослям в паху, которые так красиво обрамляют тяжелый, аккуратно обрезанный член и крупные яички, покачивающиеся в такт движениям мощного тела… Леон… Господи ты боже мой!

Идея станцевать с Салли Браун показалась Леону хоть и рисковой, но рабочей. Потому что только покойник мог не заметить ее… э… прелестей. А значит, все только и будут пялиться на саму Салли и, как следствие, на ее партнера.

Моника… На что только не пойдешь, лишь бы расшевелить ее, привлечь внимание, вывести из равновесия, а значит, вынудить показать себя истинную — эмоциональную, яркую, открытую! Такую, какой Леон видел ее очень короткое время, до того, как сам же, дебилушка, решил пригласить ее немного побоксировать.

Что тогда произошло, он так и не понял, потому что действительно ни одного серьезного удара Монике не нанес. Да и не идиот же, чтобы бить не то что в полную силу, а даже вполсилы человека, который впервые в жизни надел боксерские перчатки! Тем более женщину. И тем более Монику…

И все же, едва он замахнулся на нее, планируя притормозить бьющую руку так, чтобы только коснуться места, в которое целил, Моника вдруг упала на колени, сжавшись в нервный комок и даже, кажется, заскулила перепуганно и тупо! Тупо! Как же все это было тупо! И реакция самой Моники, и то, как парни из смены накинулись после на самого Леона, кажется, до конца так и не поверив, что он коллегу по пожарной службе и пальцем не тронул. Потому что, если не тронул, с чего такая реакция? Логично? Да. Вот только…

Пытаясь разобраться в ситуации, как-то, что ли, дополнительно извиниться (хоть и было не за что), Леон даже сходил к Монике домой. И, кажется, свалял еще большего дурака, потому что после та закрылась от него еще плотнее. Закрылась, отдалилась, ушла в себя. И даже в раздевалке и в душе смотреть на Леона так, как раньше, перестала. Пыталась выгадать, чтобы помыться после или до. А если отслеживавший это Леон умудрялся схитрить, чтобы «совпасть», то поворачивалась спиной, и плечи ее — прямые и очень красивые, идеально сужавшиеся в гибкой талии — становились какими-то острыми, будто бы изломанными, напряженными.

Сначала главной мыслью было понять, разобраться, а когда это не вышло, накатила злоба. Нет, ну что такое, в самом деле?! Теперь еще и парни в смене уверены, что он — Леон Адан — сделал что-то плохое Монике Крюгер. Как-то особо это не обсуждалось, но во взгляде Рутгера, который с самого начала профессионально натаскивал и вообще опекал Монику, нет-нет да читался невысказанный вопрос и вроде бы даже укор. Это обижало и реально злило до темных мыслишек как-то отомстить, отыграться. И понимал, что так-то не за что, но… Но хотелось. И Салли с ее боевыми сиськами по задумке должна была стать как раз такой вот мелкой пакостью, адресованной именно Монике. Откровенно подростковая глупость, конечно, и все же что-то во взгляде Моники, который удалось перехватить, подтвердило: в цель!

Моника стояла в некотором отдалении, делая вид, что полностью увлечена болтовней с тремя пожарными из их смены, но нет-нет да скашивала глаза на Леона. Представилось, как вот прямо сейчас он передаст Салли на руки следующему жаждущему ее внимания партнеру и направится в сторону Моники и этой зависшей возле нее троицы. Он подойдет и вступит в беседу, спокойно и непринужденно спросит у Карла, как идут дела у его младшей сестры, которая, кажется, попала в какие-то неприятности. А после подковырнет Рауля Люмьера насчет его Софи, к которой тот сватался уже три раза, каждый раз получая отказ… Кстати, очень милая девушка. Вот только работает у какой-то известной на весь Нью-Йорк фотографической дамы, которая сделала себе имя, фотографируя голых мужиков. Хм… Вот ведь у человека работенка!

Салли что-то произнесла. Леон не расслышал, что именно — мешала громкая музыка. Но, видимо, сказано было что-то смешное, раз после она принялась хихикать. Леон засмеялся в ответ — чисто чтобы поддержать «беседу», но при этом думая совсем о другом. Еще раз прокрутив вокруг себя радостно взвизгнувшую партнершу, он как будто случайно переместился так, чтобы оказаться поближе к тому месту, где стояла Моника.

Теперь рядом с ней, помимо Рутгера, Карла и Джанго, оказался еще и Мэтт. «Слетаются, как пчелы на мед», — раздраженно подумал Леон. Задуманная мелкая месть, похоже, оказалась тем самым бумерангом, который вернулся и прямо в лоб! И ведь никто и никогда не смог бы сказать, что у Леона Адана мало опыта в подобных делах. Уж чем-чем, а вниманием представительниц слабого пола он никогда не был обделен. Не требовалось никаких усилий для того, чтобы уложить кого-то из них в постель. Самое сложное было просто выбрать из более чем впечатляющего числа круживших вокруг девиц. Сегодня одна, завтра другая… Все изменилось, когда в их пожарную часть пришла на работу Моника Крюгер. И ведь эта высокая холодноватая блондинка со строгим лицом и спортивной фигурой была совсем не во вкусе Леона! Вот просто совсем! А на ж тебе!

Почему-то именно с ней-то все оказалось по-другому. Иногда Леон думал: как бы все сложилось, если бы они оба не служили в одной пожарной части? Если бы их встреча произошла просто в каком-нибудь клубе, вроде этого… Ему бы тогда и в голову не пришло звать понравившуюся девушку на бокс. Если только в качестве зрительницы, чтобы поболеть за него на соревнованиях, которые периодически устраивались между разными городскими пожарными частями. Но он уж точно не стал бы ей предлагать натянуть на руки перчатки и встать в боксерскую стойку. Но Моника была «своим парнем», и вообще Леон как-то слышал, как она говорила, что хотела бы научиться постоять за себя в случае нападения… И в итоге получилось то, что получилось: он неожиданно увидел Монику совсем другой. Перепуганной, даже забитой… И это была какая-то натуральная ерунда, потому что, ну, кому вообще могло прийти в голову бить такую женщину? Причем так, чтобы это оставило в ней такой след, чтобы она, едва на нее замахнулся хорошо знакомый и точно совсем не злой мужчина, забилась в угол ринга, скорчилась, прикрывая голову руками…

С другой стороны… С другой стороны, а что если это было просто игрой? Очередным бабским обманом с какими-то непонятными целями?.. Впрочем, Леон, даже когда его теперь уже бывшая жена эти самые цели тех или иных своих действий объясняла, их все равно не понимал. Вот таким непонятливым он оказался! Никак не мог осознать, зачем прикидываться, дурить голову, хитрить, пытаться манипулировать вместо того, чтобы просто сказать напрямую. Собственно, это самое непонимание и стало причиной того, что брак его в конечном итоге остался в прошлом, а сам он клятвенно пообещал себе же, что более не вляпается во все это никогда.

Салли вскрикнула, и Леон все это время бездумно круживший ее в танце, будто бы очнулся. Кажется, он слишком сильно сжал в ладони пальцы своей партнерши и теперь та смотрела на него с обидой и непониманием.

— Прости, немного не рассчитал силу, — поорал он в общем гаме. — С меня пиво и следующий танец.

Салли расслабилась и кивнула благосклонно. Пришлось вести ее к бару, а значит, прочь от Моники. Зато это позволило размышлениям и дальше течь в прежнем русле. Все-таки есть что-то в том, чтобы иметь в качестве подружки на вечер такую вот дурочку, как Салли: сидит, несет какую-то чушь, сама шутит, сама над этими шутками смеется. Идеально. Скучно, правда, но Леон был достаточно опытным, чтобы понимать: за все в этой жизни надо платить.

Вот бы еще узнать, за что приходится делать сейчас. Причем речь вовсе не о Салли, которая прихлебывала купленное ей пиво и трещала о чем-то своем, склоняясь к Леону так, чтобы ему был получше виден ее бюст в низком вырезе платья. Нет! Мысли в очередной раз обратились к Монике. Почему все с ней так, а не иначе? Чем на самом деле было то шоу, которое она устроила на ринге, когда обставила все так, будто Леон ее сильно ударил, а после, когда он явился извиняться, сделала вид, что никогда ранее не демонстрировала к нему совершенно четкого чисто женского интереса?

Леон попытался докопаться до причин подобной реакции, зайдя с другой стороны: подкатил с вопросами к Джеку Мейсону — своему другу и командиру. Теперь он знал, что Моника переехала из своей родной Германии в Америку относительно недавно и, главное, вскоре после развода. Стало быть, ее брак там, на родине, не задался так же, как брак самого Леона здесь, в США… Интересно, почему? Измена с той или с другой стороны? Или Моника от своего мужа слишком многого хотела и добивалась этого не самыми честными приемами вроде того шоу в спортзале?

С другой стороны, как такого рода чисто женские приемчики могли соотноситься с феминизмом, приверженность которому Моника не раз озвучивала?.. Загадка. Непонимание, которое порождало все более острый интерес к этой женщине, так старательно демонстрировавшей свою независимость, как будто на это в ее жизни было завязано действительно что-то важное.

Нет, Леон ничего не имел против равноправия, за которое боролись женщины, хоть и кривился, наблюдая, как некоторых на этой почве слишком уж сильно заносит. Так, может, Моника из их числа, и муж ушел от нее просто потому, что больше с ней не смог? Ответы на все эти вопросы можно было бы получить, сблизившись с Моникой, а вот этого-то как раз пока что и не получалось.

И эта недоступность Моники только добавляла к тому, что уже имелось, окончательно подцепив его — известного женолюба Леона Адана — за жабры, будто крепкий крючок большую сильную рыбину. Он бился, пытаясь сорваться, но этот самый крючок лишь входил все глубже и глубже. Ранил, причинял боль…

И рождал желание причинить боль ответную!

Леон обернулся от барной стойки, чтобы еще раз взглянуть на Монику. Она смеялась… И, о господи, как же она была хороша! Густые белокурые волосы, как и всегда остриженные «под мальчика», сейчас были уложены как-то так, что выглядели очень женственно, яркие серо-голубые глаза лучились, губы так и манили мыслями о поцелуях… А фигура? Да она была идеальной! Вся. От кончиков аккуратных розовых пальцев на ногах (Леон отлично их рассмотрел в том же клятом гендерно нейтральном душе!), до таких же розовых ушей, украшенных совсем простыми сережками-колечками.

То-то вокруг Моники теперь толкутся чуть ли не все парни из их смены!

Раззадоренный бродившими в голове ревнивыми мыслями, Леон вновь повел Салли на танцпол, выполняя данное ей обещание. Это было что-то вроде танго, и пришлось… соответствовать, вспоминая балетный класс, на занятия в который Леона в раннем детстве таскала мама, считавшая, что ее сын – натуральный увалень и вообще косолап. Эта пытка длилась достаточно долго… Но сейчас было ощущение, что даже меньше, чем чертово танго!

Леон испытал натуральное счастье, когда мелодия наконец-то закончилась. Напоследок крутнув Салли, он картинно завалил ее в танце назад — так, что она прогнулась в талии, еще и мотнув у Леона перед носом грудями. О господи! Вокруг раздались хлопки и одобрительные выкрики. Салли, которой Леон помог распрямиться и утвердиться на ногах, теперь сияла и посматривала вокруг с видом победительницы, а на самого Леона так, что ему тут же захотелось сбежать и спрятаться где-нибудь понадежнее.

— Ты и впрямь неплохо танцуешь, — промурлыкала Салли и приобняла Леона, с очевидным намеком прижимаясь к нему.

— Спасибо, — откликнулся он и отстранился. — Ты тоже не слабо так… попрыгала.

— Правда? — Салли кокетливо захлопала ресницами. — Приятно слышать от такого крутого парня, как ты. Такого крутого, такого большо-о-ого. Ты везде такой большой?

Новая песня, рванувшая по ушам так, что, кажется, что-то лопнуло в голове, позволила не отвечать, но зато после первых тактов стало ясно, что это на самом деле томный, однозначно сексуально заряженный медляк, который диджей просто поначалу выкрутил на максимум, чтобы встряхнуть публику. Салли взвизгнула от восторга и прижалась к Леону, явно даже не предполагая, что он может предпочесть ей кого-то еще или просто не хотеть танцевать дальше:

— Как же я люблю эту песню! — воскликнула она, самым недвусмысленным образом отираясь о Леона не только грудью, но теперь еще и бедрами. — Давай, сладенький. Подвигайся со мной.

Моника покинула собравшихся вокруг нее пожарных через несколько секунд после того, как партнерша Леона, кажется, решила вступить с ним в половые отношения прямо посреди танцпола в центре переполненного людьми клуба, а он и не подумал ей в этом отказывать.

Парни, ранее болтавшие с ней, ее уход удачно не заметили, слишком поглощенные обсуждением скандальной истории, которая сегодня стала чуть ли не новостью номер один на всех телеканалах. Какая-то дамочка сняла на телефон момент, когда из пробиравшейся через затор скорой вдруг вывалился пациент. Естественно, все это попало в эфир, естественно, вышел скандал, который теперь грозил сломать бригаде медиков карьеры. И мало кто из раскручивавших все это журналистов хотел принять на веру незатейливый факт: тот самый пациент проделал все это сам и с вполне конкретной целью. Дело в том, что та скорая везла в госпиталь арестанта, который, как теперь стало известно, нарочно нажрался какой-то бытовой химии с единственной целью: оказаться в скорой, из которой, как ему казалось, получится легко сбежать. Ну что сказать? К тяжелому отравлению, которого могло сделать парня калекой на всю жизнь, прибавился еще и перелом ноги.

Медики «прыгуна» подобрали, подлатали прямо на ходу, доставили в госпиталь… А теперь расхлебывали последствия того, что вся эта ерунда, заснятая на телефончик скучающей дамочкой, расползлась по всему интернету, приправленная громкими словами о жестокости и равнодушии врачей и спасателей.

Моника постояла, вслушиваясь в то, что говорили по этому поводу парни, а потом развернулась и пошла на выход. Она уже была в двух шагах от него, когда ее окликнул капитан.

— Привет, Моника! Уже уходишь? — Джек Мейсон улыбался, но смотрел очень внимательно, как показалось, испытующе.

— Не могу больше слушать эту историю…

— Ты про парня, выпрыгнувшего из скорой?

— Да, — вздохнула Моника. — И ведь всем понятно, что там было на самом деле, но из-за бучи в СМИ чинуши готовы на все, лишь бы прикрыть свои задницы.

Джек поморщился:

— Да уж...

— Вы про ту историю с выпрыгнувшим из скорой уголовником? — задала уже знакомый вопрос шагнувшая на них из плотной толпы Агнес, которая, как видно, все же решила не оставлять Джека одного в ночном клубе.

«Да и то, — подумала с легкой грустью Моника, — за такого парня, как он, — красивого, доброго, умного, спокойного, с отличными перспективами — стоит держаться очень крепко, чтобы его не увели прямо из-под носа».

— Про нее, — подтвердил Джек и потянулся к Агнес с поцелуем.

Та быстро чмокнула его в губы и продолжила возмущенно:

— Если ребят со скорой еще и накажут, будет ужасная несправедливость!

— В этой жизни многое несправедливо, любовь моя.

— Так-то оно так… — Тут Агнес умолкла, уставившись на что-то, происходящее за спиной Моники. — Оу… Все-таки интересно: она трахнет его прямо здесь и сейчас или дотерпит до номера в ближайшем отеле?

— Кто? — Моника, сбитая с толку неожиданной сменой темы, оглянулась через плечо.

— Та женщина, что танцует со Леоном. Мне кажется, еще немного, и она полезет к нему в штаны…

«Ну, конечно, — мрачно подумала Моника, вынужденная вновь увидеть то, от чего и попыталась только что сбежать, — о ком еще-то может идти речь, кроме как о Леоне Адане и его слишком уж привлекательных штанах?»

С другой стороны, какие у нее основания обижаться на него или тем более ревновать? Леон — мальчик взрослый, и, если ему охота вот так… вот с такой… ну и пусть! Моника было сделала движение, чтобы продолжить свой путь, но и Джек чуть сдвинулся, невольно заставив ее задержаться и, как следствие, опять услышать Агнес.

— А теперь он двигается как-то так, будто его неожиданно радикулит разбил! Или мешает то, что всегда мешает плохим танцорам? — Агнес захохотала, еще и подпихивая Монику в плечо. — Ну посмотри!

Делать этого совершенно точно не стоило, но Моника все-таки снова обернулась. «Кажется… кажется, Леону сейчас действительно неуютно», — решила она мстительно, некоторое время понаблюдав за танцующими. Если раньше действительно казалось, что между этими двумя кипит та особая химия, которая, как правило, в конце концов и приводит двоих взрослых людей в общую постель, то теперь ничего подобного не наблюдалось. Хотя и того, что было, вполне хватало, чтобы представить то… То, что Моника себе и представила, испытав при этом настоящую боль: обнаженные тела, тяжелое дыхание, движения, которые не спутать ни с чем другим… И смуглая рука Леона на чертовой сиське этой чертовой шлюхи, чтоб ей!

Именно такие — смуглые, темноволосые, высокие и вообще крупные мужики — всегда нравились Монике особо. Как говорили в таких случаях — это был ее типаж. Таких мальчиков она выбирала себе в качестве предмета для воздыханий еще в школе, да и после тоже. Таким был Вернер, в которого Моника влюбилась безоглядно и за которого вышла замуж…

«Ты будешь делать, что я велю, или…»

Моника прикрыла глаза, давя в себе абсолютно ненужное воспоминание. Все позади. Уже давно все позади! И вот, ей-богу, лучше мечтать о Леоне, чем думать о Вернере. И то, и то больно, но если второе утягивает прямиком в ад, то первое будто бы даже позволяет немного расправить крылья, начать надеяться на что-то в будущем. Ну или хотя бы о том, как та же самая смуглая рука с аккуратно остриженными ногтями ложится не на грудь той сисястой девицы, а ласкает ее, Монику! Касается живота, заставляя его невольно вздрагивать, скользит вверх — такая брутальная и смуглая на фоне совсем белой кожи самой Моники, а потом обхватывает полукружие груди… Да, не такой выразительной, как у сегодняшней спутницы Леона, но тоже очень даже ничего! А потом сосок накрывают губы…

Моника увидела это так ярко и живо, что даже воздух в себя втянула через сжатые до хруста зубы… И в этот самый момент Леон неожиданно повернулся и посмотрел в ее сторону. Прямо в глаза! И во взгляде его было что-то такое, от чего кровь бросилась в голову, дурманя, лишая возможности трезво мыслить и правильно действовать. Ну и, конечно же, только из-за этого не получилось возразить, когда Джек, что-то шепнув на ухо заулыбавшейся Агнес, подхватил Монику под локоток со словами:

— Мне кажется, наш с тобой боевой товарищ и сам не рад тому, во что влип. Его пора спасать. И мы с тобой сделаем это. Мы же, в конце концов, спасатели! Так что пойдем, разобьем эту сладкую парочку! Я возьму на себя деву с буферами, а ты — нашего общего друга Леона. Возьмешь ведь?..

Когда внезапно возникший рядом капитан Джек как-то очень ловко избавил Леона от Салли, тот воспринял случившееся как дар богов. И в первую очередь потому, что медленная мелодия еще продолжалась, а прямо перед ним оказалась немного растерянная Моника.

— Потанцуешь со мной? — спросил ее Леон и даже дыхание задержал.

Моника вскинула голову:

— Эт-то ты меня теперь приглашаешь?

Ее акцент стал сильнее. Волнуется? Что ж, следовало признать, что и этот факт, да и просто то, как Моника Крюгер выговаривает знакомые английские слова, Леону всегда и очень сильно нравилось. Как-то доводилось читать, что даже есть такой отдельный кинк — когда люди балдеют от иностранной речи. А уж если слышат ее в постели…

— Конечно приглашаю! — кивнул Леон и, не удержавшись, даже принюхался почти по-звериному, вбирая Монику всю, не только взглядом, но и на уровне запахов.

Разум подсказывал, что на самом деле ничего такого в духоте переполненного людьми, прокуренного клуба не уловить, но вдруг показалось, что что-то все-таки есть — особенное, желанное, присущее только Монике.

Сегодня она была одета непривычно: пришла на службу не в джинсах, а в платье в милый и очень женственный горошек, чем вызвала среди парней настоящий переполох. И Леон как никто другой понимал их. Общая раздевалка и душевая иной раз просто убивали! По задумке, родившейся где-то наверху, в правительстве, они должны были стать доказательством того, что на службе нет женщин и мужчин, а есть только коллеги. И, наверно, была масса случаев, когда так все и работало. Но не в том случае, когда у этой самой коллеги ноги невероятной длины, крепкая попка совершенной формы и груди такие, что взял бы в ладони и никогда не выпускал. О да! Когда все именно так, то общий душ может стать проблемой. Очень большой проблемой! Той, что периодически вставала в полный рост и становилась видимой издалека, пропади оно все!

— Завтра, если не забыл, нам всем на дежурство, — напомнила Моника. — Не знаю, как тебе, а мне пора домой. Я, собственно, уже уходила, когда Джек перехватил меня, чтобы вызволить тебя. Ему, видите ли, показалось, что тебя пора спасать…

— Ну пожалуйста! Всего один коротенький танец.

— «Корот-тенький», — она сделала паузу, и ее глаза вдруг озорно заблестели, — вообще не твой размер, Леон Адан.

— Размер — вещь относительная, Моника Крюгер, — ответил он со смешком, вспомнив недавний подкат Салли.

Вот как такое возможно, что обе женщины говорили об одном и том же, но слова одной звучали предельно пошло, в то время как вторая именно шутила, ни в коей мере не переступая черту, за которой начиналась типичная «салли».

— Ммм? — уточнила Моника, вскидывая светлую бровь. — Эт-то ты о чем, Леон Адан?

Можно было бы развить шутку и дальше, но Леон решил, что не стоит. Монику его размеры и сила, с одной стороны, привлекали — это было заметно, но и, пожалуй, пугали. Как тогда, в спортзале... Но ведь сейчас, осторожно пошутив про «размерчик», Моника явно играла с Леоном, подкалывая его и даже немного провоцируя. И только дурак не попытался бы этим воспользоваться. Так что Леон склонил голову и подал замершей напротив Монике руку, приглашая ее к танцу.

В течение нескольких секунд он был почти уверен, что та сейчас уйдет. Ну или отгородится уже знакомым щитом радикального феминизма, за которым, похоже, привыкла прятаться во всех неоднозначных жизненных ситуациях. Вот добряку капитану Джеку она ничего такого никогда не демонстрировала. Да и самому Леону до того, как он вовлек ее в тот боксерский недопоединок, закончившийся так странно. Как же сделать так, чтобы и Моника вновь стала прежней, и сам Леон перестал подозревать ее в неискренности, в желании манипулировать… Чертов жизненный опыт, который хорошенько потоптался Леону по его способности доверять женщинам… и, будем честными, лишь укрепил его собственный сволочной характер!

Прав капитан Джек, когда говорит, что любая авария, любая катастрофа или пожар — это результат стечения сразу нескольких обстоятельств, вина сразу нескольких людей. Если накосячит кто-то один — все, вероятнее всего, обойдется. А вот если глупость одного наложится, например, на невезение и злой умысел другого — пиши пропало. Вот так и в браке. Когда дело доходит до развода, виноваты, как правило, оба. Просто это трудно признать. Та же Моника, если спросить ее о причинах того, почему распался ее брак, наверняка все свалит на мужа, но… Но и какая, собственно, разница? К чему все эти философствования, если Леон на ней жениться не собирался? Он просто хотел… Господи, да понятно, чего он хотел! Но для начала хотя бы просто потанцевать.

Леон ждал, по-прежнему приглашающе протягивая руку. Секунды шли… Ощущение, что вот прямо сейчас он получит отлуп с отказом усилилось, и тут Моника подняла голову и улыбнулась:

— Если ты действительно собрался танцевать со мной…

— Да, собрался, — подтвердил Леон и закивал очень решительно.

— Тогда… Тогда вынуждена тебя огорчить: музыка для нашего единственного танца уже закончилась.

— Так не честно! — возмущенно гаркнул Леон. — Нет, послушай, сейчас начнется следующая, и вот она-то и будет нашей. Идет?

Зазвучала довольно ритмичная композиция, Леон положил ладони Монике на талию и вопросительно качнулся, вовлекая в общее движение. И тут же стало ясно, что Моника чувствует себя скованно. Просто потому, что не умеет танцевать в паре такие вот энергичные танцы? Или дело в другом? Например, в том, что некий Леон Адан оказался к ней слишком близко? Спросить? Леон уже приготовился сделать это, когда Моника все-таки начала расслабляться, задвигалась свободнее и увереннее. Напряжение, охватившее ее стройное, хорошо тренированное тело, спало, дыхание замедлилось…

И ровно в этот момент музыка, будто бы уловив тайные мечты Леона, снизила ритм, сделалась куда более плавной, что позволило привлечь Монику к себе еще ближе. Ее ладони тоже скользнули вверх и сомкнулись у Леона на шее, при этом пальцы коснулись обнаженной кожи возле ворота футболки… И Леон ощутил это так, словно его током ударило. Моника не отиралась о него, как предыдущая партнерша. Но их тела были совсем рядом, и для Леона это стало настоящей пыткой. Впрочем, настолько сладкой, что мучиться таким вот образом он был готов вечно.

— Я боялся, что ты не пойдешь с парнями сюда, — шепнул он, вновь вдыхая ее запах ее, но стараясь сделать так, чтобы Моника не услышала его малоприличное сопение. — А потом увидел тебя.

Моника отстранилась, подняла голову и взглянула на него. На лице ее читалась подозрительность, густо замешанная на чем-то еще. На чем именно? Вот бы понять…

— Ты меня специально высматривал?

— А ты как думаешь? Конечно высматривал.

Моника в ответ лишь иронично вскинула бровь:

— По-моему, ты врешь, Леон Адан. Тебе совершенно точно некогда было смотреть на входную дверь в ожидании моего появления.

— Ты имеешь в виду Салли? — спросил Леон, хотя и так все было понятно.

— Эт-то ее имя?

То, как был задан этот вопрос, Леону понравилось: «Да что б я сдох, если это не ревность! Ревнуешь, Моника Крюгер? Отлично! Именно то, чего и хотелось добиться!»

— Да. Мисс Салли Браун.

— Салли… — повторила Моника, а затем вдруг опустила голову, что-то тихо пробормотав.

Не получилось разобрать ни единого слова и вообще показалось, что говорила Моника сейчас по-немецки, но не было сомнений: вряд ли она сказала в адрес предыдущей партнерши Леона что-то приятное.

Секунд десять-пятнадцать они двигались молча. Краем глаза Леон заметил Джека Мейсона. Он уже освободится от необходимости танцевать с Салли и теперь стоял рядом со своей невестой. Кажется, они спорили, и, судя по взглядам в сторону танцпола и конкретной пары на нем, речь шла о них с Моникой. Интересно, о чем это они там судачат? Неужели его интерес к коллеге по службе Монике Крюгер настолько очевиден, что уже бросается в глаза даже людям посторонним вроде Агнес?..

Песня закончилась. Моника сняла руки с шеи Леона, напоследок опять скользнув пальцами по его коже у ворота футболки, и шагнула назад. И Леон, стиснув зубы, просто позволил ей сделать это.

Некоторое время она смотрела на него, находясь так близко, что Леон видел, как бьется жилка у основания ее шеи. Взгляд будто сам собой неудержимо сполз ниже. Грудь у Моники не была большой, как у той же Салли. Нет, в этом месте природа проявила вкус и создала то, что и нужно такому парню, как Леон Адан: чтобы нежное полукружие женской груди поместилось в ладони да так там и угрелось, нежась в ласке… Эх!

— Спасибо, — сказала Моника, вырывая Леона из его более чем приятных мечтаний, и посмотрела на часы.

— Я провожу тебя?

Моника снимала квартиру недалеко от работы, а потому никому из них и в голову не пришло брать такси. Вечер был прекрасным: тихим, безветренным, нежарким. Идеальным для неторопливой прогулки. Они шли, болтая и пересмеиваясь, и Леон ловил себя на том, что замедляет шаги, чтобы растянуть те полчаса, что были у него до момента прощания. Но, как известно, хорошее всегда кончается слишком быстро.

— Спасибо, чт-то проводил, — тихо сказала Моника, а потом вздохнула и решительно вскинула голову. — И прости меня за ту историю в спортзале. Я… Я испугалась просто. Со мной… Со мной эт-то бывает. Я рассказала об эт-том капитану, чтобы эт-то никак не отразилось на тебе…

— Да бог с ним, со всеми этими… отражениями. Я уж как-нибудь… Лучше скажи: из-за чего это у тебя? Какие-то проблемы в прошлом?

— Нет. Эт-то… Эт-то просто фобия. Всякий раз думаю, что справлюсь, но… Но эт-то сильнее меня.

Монику, и так-то взволнованную до опять усилившегося акцента, который и так-то выдавал ее состояние любому, теперь еще и заколотило. Пришлось даже обхватить себя руками за плечи. Леон, увидев это, шагнул ближе и обнял, привлекая ее к себе на грудь. Обнял, качнул будто в танце, подул в макушку, а дальше… Дальше произошло то, что оказалось сильнее уже не одной лишь Моники, а их обоих. Если бы кто-то позднее спросил ее, как получилось, что вот только что они совсем невинно, почти что дружески болтали, стоя у ее дома, а, кажется, секунду спустя оказались в спальне на кровати, она бы это смогла объяснить разве что магией. И даже не слишком сильно бы при этому шутила, потому что Леон действительно оказывал на нее какое-то колдовское влияние.

Шелковистая твердость его губ. Скольжение гладкого, ловкого языка… А руки, что творили его руки, проникшие под одежду!

«Как же я, оказывается, хотела этого», — призналась себе Моника и, робея, коснулась кожи на затылке Леона. Короткие, совсем недавно подбритые парикмахером волоски щекотно кололись, их хотелось трогать и трогать. И Моника трогала, наслаждаясь поцелуем и с замиранием сердца «прислушиваясь» к движению широкой ладони, которая сейчас двигалась вверх по ее бедру под подолом платья.

«Сейчас он доберется до…»

— Моника Крюгер, неужели ты в чулках? — Леон прервал поцелуй и отстранился.

Моника смущенно улыбнулась, но сказать «для тебя, потому что мечтала кое-о чем» так и не решилась.

— Хочу это увидеть!

Леон поднялся на колени, замерев над распростертой под ним Моникой, быстрым движением смахнул с себя футболку, а после просунул уже обе ладони под подол платья Моники и начал сдвигать его край вверх.

— Это… Это самое красивое и самое сексуальное, что я когда-либо видел…

Моника с этим утверждением могла бы и поспорить, потому что была убеждена, что это она сейчас видит перед собой кое-что самое красивое и сексуальное в мире — роскошный мужской торс. Нет, понятно, что она и ранее имела возможность хорошенько рассмотреть все это богатство — в раздевалке, и в душе, — но это точно не были те места, где можно было бы свободно наслаждаться увиденным и уж тем более трогать. Проходиться пальцами по смуглой гладкой коже, обводить валики мышц на животе и темные, матово блестящие соски…

Леон склонился и поцеловал Монику в живот, а потом начал водить губами по коже у кружевной резинки трусиков.

— Давай избавим тебя от платья, но вот эту всю красоту оставим? Черное кружево на твоей светлой коже… Мммм! Хочу тебя!

«И я! — подумала Моника. — Уже очень давно и очень сильно! Хочу и одновременно боюсь тебя, Леон. Только тебе совсем не нужно знать причин моих глупых страхов!»

После развода Моника раз и навсегда решила для себя, что станет независимой. Во всем. В поступках, взглядах, желаниях. Решила… И даже какое-то время ей казалось, что все у нее получается. До тех пор, пока в ее жизни не появился мужчина по имени Леон Адан. Мужчина, которого она захотела так, как никого другого ранее. Тогда-то и стало ясно, что не все с ней в порядке. Что она не может вести себя свободно, как другие женщины. Она постоянно чего-то боялась! Боялась показаться слишком настойчивой, а потому слишком доступной и вызвать осуждение. Боялась оттолкнуть сама и одновременно боялась получить отказ от Леона. В итоге и получалось, что вместо того, чтобы прямо высказать свои истинные стремления — как и полагается делать действительно независимому человеку! — она ждала действий от Леона.

Да и мама ведь всегда говорила: первый шаг за мужчиной, мы, женщины, не должны… Дальше всегда шел длинный список этого самого «не должны». Многое в нем уже тогда казалось глупым и неправильным, но теперь-то Моника, которая немало часов провела на кушетке в кабинете психолога, отчетливо понимала: ее личность сформировалась в первую очередь под влиянием тех установок, которые она в детстве получила от матери. Об этом было неприятно думать, да и вообще выглядело скверно — винить в своих ошибках и неудачах других, но иногда думалось, что и брак, в который она вступила, будучи еще совсем юной девочкой, тоже стал следствием заданных матерью установок формата «женщина должна» и «женщина не должна».

Монике совершенно не хотелось оставаться в постели с мужчиной в чулках и кружевном поясе и выглядеть будто какая-нибудь шлюха из дешевого порно, но Леон ведь хотел другого. Отказаться и этим оттолкнуть? Попросить сделать так, как хотелось самой Монике? А что если он заставит умолять?..

Бывший муж очень любил выслушивать ее мольбы. Вернер знал, как унизить ее, как вынудить ее ползать на коленях и скулить, выпрашивая что-то. И она, влюбленная до безумия, отчаянно желающая ему угодить, раз за разом соглашалась играть по его правилам…

Оглядываясь в прошлое, Моника никогда не могла решить, что хуже. Сносить повседневную, какую-то даже бытовую жестокость было тяжело. Но то, что происходило между ними, когда Вернеру хотелось секса… Как пояснила потом женщина-психолог в феминистском центре, где Моника пыталась воссоздать себя из руин после того, как ушла от Вернера, именно постель привязывала ее к мужу, создавала те самые «эмоциональные качели», которыми и держали в подчинении своих жертв любители абьюза. Моника слушала ее и только поражалась: она-то была убеждена, что ее случай уникальный, а оказалось, что такого полно, просто большинство жертв абьюзеров предпочитают молчать. Иногда до того момента, когда становится поздно.

Моника и сама решилась порвать с Вернером только после того, как очнулась на больничной койке с переломами нескольких ребер, левой руки и распухшим от ударов сине-фиолетовым лицом. Медики вызвали полицию. Моника поначалу отнекивалась и отказывалась обвинять мужа, а потом… Потом к ней пришла та самая женщина-психолог, которая и открыла ей глаза на очень многое. В том числе и на постыдную типичность ее поведения. И, главное, на то, что на самом деле все, что проделывал с ней Вернер, — совершенно осознанная и психологически очень точно выстроенная игра. Ласки, которые муж дарил Монике в постели, каждый раз давали ей надежду, что все еще может пойти на лад. И она сама, добровольно, заходила на новый круг отношений, прощая, оставаясь рядом, позволяя вновь и вновь поднимать на себя руку, унижать себя…

Та же психологиня помогла Монике и в дальнейшем, когда Вернер, даже оказавшись за решеткой, вновь начал натягивать вынужденно ослабленный им поводок, на котором и удерживал в покорности жену.

— Ты ведь знаешь, что такое обратная тяга, Моника?

Моника в ответ кивнула. Как ей было не знать, если ее работа напрямую была связана с пожарами? Она не ездила тушить их — этим занимались куда более опытные и сильные мужчины. В ее профессиональные обязанности входила работа по предотвращению возможных возгораний. Моника училась, а после работала инженером по технике безопасности. Но даже тот факт, что лично с таким явлением, как обратная тяга во время пожара она никогда не сталкивалась, ничего не менял: нельзя было работать в пожарной службе и не знать о том, в чем ее суть.

— Расскажи мне об этом, — предложила психологиня, которая попросила Монику называть ее просто Анной. — В чем суть явления? Что о нем следует знать, чтобы обезопасить себя?

— Суть в том, что для сильного горения огню нужно достаточное количество кислорода. Если в замкнутом помещении он выгорает, а нового поступления нет, огонь будто бы замирает, кажется, что он еле горит. Но если в этот момент кто-то откроет окно или дверь и этим даст приток кислорода, то огонь сразу вспыхнет вновь с большой силой, взрывообразно. Очень опасно, потому что признаков того, что это произойдет, нет, а шар огня просто-таки выстреливает в сторону того окна или той двери, откуда и получил кислородную подпитку.

— И что всегда надо помнить пожарному касательно этого явления?

Моника тогда послушно принялась перечислять признаки, по которым можно понять, что горение продолжается при нехватке кислорода, а значит, возможно возникновение обратной тяги в случае, если пожарный откроет дверь в помещение.

— А если он ее не откроет?

— Без притока свежего кислорода огонь рано или поздно выдохнется, сожрет сам себя.

— Значит, главное держать дверь закрытой, Моника. Я правильно поняла?

— Да.

— А теперь просто запомни эту незамысловатую мысль. Когда ты возвращается к своему мужу-абьюзеру, прощаешь его, впускаешь его обратно в свою жизнь, ты всякий раз открываешь эту чертову дверь и… Пффф! — Анна выбросила перед собой руки, растопыривая пальцы. — Огонь получает подпитку, и следует неизбежный взрыв! Так что держи дверь закрытой, и все у тебя будет хорошо.

Это было так просто и так понятно. Так точно и доходчиво! Моника не один день размышляла, прикладывала хорошо знакомую ей науку противопожарной безопасности к личным отношениям, к себе и к Вернеру и всякий раз поражалась, понимая, что не замечала того, что теперь стало казаться таким очевидным. И тогда же она дала себе клятву, что больше никогда не откроет дверь, которой отгородила себя, свою жизнь от Вернера, лишая все еще тлевшую где-то в глубине души болезненную привязанность к нему главного: подпитки. Кислорода, из-за которого все могло вновь убийственно рвануть.

«Но ведь Леон не Вернер. Леон Адан другой! Так что теория обратной тяги и необходимость держать дверь закрытой — это не про него!» Моника проговорила про себя эти слова и, собравшись, попросила:

— Нет, Леон. Хочу в наш с тобой первый раз так, чтобы кожа к коже. Чтобы ничего не было между нами. Так что сними с меня все. И избавься уже от своих джинсов.

И… Леон засмеялся и сделал все, что Моника от него захотела! Она сказала, а он просто взял и сделал! И, кажется, именно это позволило окончательно принять тот факт, что они с Леоном вот-вот станут любовниками, станут по-настоящему близки, станут парой…