Моя по умолчанию

Георгий

– Я не понимаю… – башка и впрямь гудит. Галстук душит, хотя я давно ослабил узел и даже расстегнул пуговку на воротничке. Домой бы. Отдохнуть. Завалиться в кровать и, наконец, выспаться. Но прежде, чтобы уж закрыть этот вопрос до конца: – Можно русским языком? Что конкретно случилось?

Главврач клиники, в которой мы с покойной женой проводили процедуру ЭКО, отводит взгляд и начинает перебирать хаотично разбросанные по столу бумажки. Сказать, что мне не нравится происходящее – не сказать вообще ничего. За столько лет в большом бизнесе я научился читать людей получше всяких экстрасенсов. И то, что я считываю сейчас, обостряет мои инстинкты. Я подбираюсь на стуле, как животное, учуявшее опасность.

– Да. Конечно. Я постараюсь.

– Будьте любезны. У меня правда мало времени.

– Мы все понимаем, Георгий Святославович. И ценим вас, ведь…

– Давайте без всего этого заискивающего дерьма. – Жестко? Может быть. Но я терпеть не могу, когда мне лижут задницу. Особенно в надежде задобрить. – Как я понял, произошла какая-то ошибка, – возвращаю нас к теме беседы.

– Да. И поверьте, это первый такой случай в нашей практике. Ничего подобного раньше не происходило! – Сергей Борисович вскакивает. Берет платок, протирает взмокший лоб. Ну, и чего же ты так боишься, голубчик?

– Допустим, – сощуриваюсь я. – И?

– Во время проведения процедуры экстракорпорального оплодотворения произошел сбой.

Морщусь. Я не люблю возвращаться к этой истории. Все еще не люблю, хотя с момента гибели жены и нашего не родившегося ребенка прошло уже почти три года.

– Моя супруга благополучно забеременела, – холодно напоминаю я. – О каком сбое речь?

– В ходе процедуры были использованы не те образцы, – выпаливает Сергей Борисович и падает на стул, как подкошенный. Оглядываюсь на своего телохранителя, который мнется у порога, плохо справляясь с ролью, что его здесь вроде как нет. Макс глазами интересуется – может, скорую вызвать болезному? Перевожу взгляд на главврача – тот и впрямь выглядит хреново. Лицо красное – хоть прикуривай, в руках – тремор. Да неужели я такой страшный? Невольно залипаю на своем отражении в небольшом зеркале, висящем по правую руку. Мужик как мужик. Ну, ладно, может быть, жесткий. Непонятно откуда взявшиеся морщины в уголках глаз и губ. Циничный взгляд. Седина… Вот это неожиданно. Наверное, мне надо почаще смотреться в зеркало. Хмыкаю.

– Что значит – не те? – факт того, что я как гребанный попугай должен повторять за горе-доктором – бесит.

– Не ваши. Яйцеклетка Елизаветы Игоревны была оплодотворена не вашим биологическим материалом.

Приплыли. Картина Репина, блин. Переглядываемся с Максом. У меня от этого бандитского вида парня нет никаких секретов. Их просто не может быть от человека, который находится рядом с тобой в режиме двадцать четыре на семь. Надо заметить, обычно бесстрастный, сейчас он явно впечатлен. Видно, сказанное до него доходит чуть быстрей, чем до меня.

– Я правильно понимаю, что это был биологически не мой ребенок?

– Все верно. – Сергей Борисович вновь проводит скомканным платком по лбу. И знаете что? Его волнение вполне оправдано. За это действительно можно огрести. Все ж не самые простые люди обращаются в его клинику. Но я в таком шоке, что возмездие – последнее, что мне приходит на ум.

Нет, я не то чтобы очень хотел еще одного ребенка. Скорее, это была Лизкина блажь. Но к моменту аварии я привык к мысли о скором отцовстве. Я, мать его, переживал. Я оплакивал. Не один год. А теперь мне говорят, что… моего сына не существовало? Ну, и как это все уложить в голове?

С силой растираю лицо. Встаю и иду к двери. С меня достаточно разговоров. Тут бы понять, что делать с тем, что уже выяснилось. Мысли мечутся по кругу, и прежде, чем я успеваю переступить порог, у меня рождается вполне закономерный вопрос:

– Так, стоп. А что с моей… моим материалом? – резко оборачиваюсь. Красномордый док бледнеет. Может, и впрямь скорая – не такой уж плохой вариант?

– Как я уже сказал, биоматериал был перепутан. В тот день производилась еще одна процедура. У другой женщины.

Один из моих топ-менеджеров в разговоре с другим как-то сравнил мой мозг с суперкомпьютером. Так вот – сейчас даже он сбоит. Трясу головой, как пес, в надежде, что программа отвиснет.

– То есть вы хотите сказать, что какая-то другая женщина родила моего ребенка? – к концу предложения мой голос становится едва слышным. Те, кому со мной приходилось сталкиваться, уже в курсе, что это – предвестник бури. То есть если я ору – ситуация не критична. Если говорю тихо – все. Хана. И док, кстати, это тоже безошибочно считывает.

– Нет-нет! Не родила. Еще… Видите ли – эмбрионы, полученные в результате оплодотворения, либо переносятся в матку, либо криоконсервируются. Так сказать, до лучших времен.

С облегчением выдыхаю. Веду плечом, сбрасывая сковавшее их чудовищное напряжение. Мысль о том, что где-то там, в чужой семье, все это время рос мой ребенок – завязывает в узел кишки. Я готов простить любой косяк за одно то, что этого все-таки не случилось. Подумаешь, криоконсервация. На фоне того, что могло быть – такой поворот кажется сущим пустяком. Хотя глобально, конечно, и это – непростительная ошибка. Ошибка, которая ни за что не смогла бы прокрасться в мой мир, если бы все в нем зависело лишь от меня.

– Тогда я не вижу проблем. Просто утилизируйте эти эмбрионы, – цежу сквозь стиснутые зубы. Желание позвонить в скорую сменяется диаметрально противоположным. Добить уж этого идиота, чтобы не мучился. И видно, что-то такое мелькает в моих глазах, что заставляет Сергея Борисовича вжаться в кресло. – Надеюсь, мы поняли друг друга, – чеканю, уже не скрывая ярости.

– Боюсь, это невозможно.

– И почему же? Я могу распоряжаться своим материалом, как мне угодно.

– Да. Но это не только ваш материал. И к тому же четыре месяца назад мы все же подсадили эмбрион биологической матери, и он благополучно прижился.

Макс за спиной присвистывает. Я застываю посреди кабинета, сжав кулаки. Все происходящее напоминает плохое кино. Ну, или кошмар – что угодно, но не мою действительность. Это настолько не из моей жизни, что кажется, я вот-вот проснусь. И все исчезнет.

– Кто она?

– Она? – лепечет Сергей Борисович.

– Да. Та женщина, которая… – осекаюсь, не в силах подобрать слов. Носит моего ребенка? – да, так, пожалуй, правильнее всего. Но ведь один черт язык не поворачивается сказать это чертовое «мой ребенок».

– Послушайте, Георгий Святославович, нам в самом деле очень жаль. Мы только-только узнали об этом происшествии. И поскольку в практике еще не было подобного прецедента, наши специалисты не вполне уверены, что мы имеем право разглашать подобную информацию. Сейчас нанятые нами юристы проводят анализ действующего законодательства и…

– Достаточно! – рявкаю я, окончательно потеряв терпение. – Я вас услышал. Теперь послушайте вы меня. Я, конечно, не юрист, но вполне допускаю, что в обычных условиях вы гарантируете клиенту анонимность. Но это, мать его так, не вполне обычные условия! Не нужно быть юристом, чтобы понимать – никакого права на использование моей спермы у вас не было. Один только этот факт сводит на нет всю вашу конфиденциальность. Мне нужно имя этой женщины. Это понятно?

– Я не могу… Это персональные данные! И опять же – конфиденциальная информация. Дайте время моим юристам…

– До завтра. У вас есть время до завтра.

Это ровно на один день больше, чем я готов дать этому идиоту. Собственно, я иду на уступки лишь потому, что мне и самому нужно немного времени, чтобы… хер его знает! Свыкнуться с этой мыслью. И придумать какой-никакой план действий. С другой стороны, как тут что-то придумывать, если не знаешь, с кем тебе в принципе придется столкнуться? Вдруг это какая-то совершенно безмозглая курица, которой ребенка и на пять минут нельзя доверить? А вдруг она страшная, как смертный грех? Или у нее в роду шизофреники?

В глазах темнеет. Выскакиваю в заботливо приоткрытую Максом дверь. Несусь, ничего перед собой не видя. Пока со всех ног не врубаюсь в… женщину.

– Ма-а-амочки, боже мой! Ты куда, мудило такое, смотришь?! – кричит не та, которую я едва не сшиб с ног, а другая. Сопровождающая, что ли? Подруга. Или сестра.

– Ну-ка угомонись, – шикает на нее Макс. Краем глаза замечаю, как он оттаскивает брыкающуюся девицу в сторону. И снова возвращаюсь к той, кого продолжаю осторожно поддерживать под спину все это время. Это полный, совершенный идиотизм, но я, пожалуй, впервые в жизни не могу вымолвить ни слова. Потому что она… Как бы это сказать? Так красива, что, глядя на нее, реально отнимает дар речи. А еще она довольно высокая. Наденет каблуки – я лишь немного выше буду. И ладная. Вся такая тонкая, несмотря на беременность, которую я чувствую, потому что наши животы соприкасаются.

«Озвереть!» – проносится током мысль.

– Отпусти меня, горилла! – визжит девица, яростно отбиваясь от Макса. – Данаюшка Васильевна, он вас зашиб?! Я сейчас! Я сейчас позову доктора. До-о-октор!

– Нюта, перестань. От твоего крика у меня болит голова, – морщит идеально гладкий нос… Даная?

– Простите! – тут же переходит на шепот мелкая истеричка. – Так лучше?

Красивые губы Данаи изгибаются. Будто ей хочется улыбнуться.

– Да. Спасибо. Эм… Вы тоже можете меня отпустить.

Ага. Точно. Уже, наверное, минуты три, как мог бы… Ну, разве не идиот?

– Думаю, вам лучше присесть, – подвожу ее к стулу. – Я точно вас не ударил?

– Нет, – она прикладывает ладошку к животу, прислушиваясь к себе. Кисть руки удивительно узкая. Пальцы длинные. Музыкальные. С красиво подпиленными ногтями вытянутой формы. Без лака. Не знаю, какого черта обращаю внимание на такие мелочи. Это глупо. Может, моему закипевшему мозгу просто нужно на что-нибудь переключиться – отсюда и эта ненормальная, прямо скажем, реакция. Но еще ведь и впрямь она какая-то совершенно необыкновенная! Даже Макс, и тот, вон, проникся. Невольно хмурюсь. Как если бы он себе позволил больше, чем следует. Тот влегкую считывает мою реакцию и удивленно вскидывает бровь.

– Вот, Данаюшка Васильевна, разве не об этом я вам говорю? Совсем в столице люди озверели! Бегут, ничего перед собой не видя. Хватают! – бросает на Макса злой взгляд через плечо. – Торопятся. И вы туда же. Разве можно столько работать? Все боитесь не успеть… – причитает девчонка, опускаясь перед Данаей на колени.

– Нюта, ну правда, не стоит так волноваться. Я в абсолютном порядке. Поднимайся.

Да уж, картина – закачаешься. Видно, что девчонка благоговеет перед своей старшей подругой. Впрочем, какое мне дело до их странных отношений? «Ну, все. Отомри, Астахов. Стоишь, как какой-нибудь придурок, открыв рот. Тебе вообще не до дел сердечных», – убеждаю себя, а вот ведь чудо – все равно не двигаюсь с места.

– Ну, что вы стоите? Загораживаете весь проход! Билетов на спектакль у нас нет. Или вам автограф?! – оборачивается ко мне Нюта. На фоне исключительной красавицы Данаи Нюта выглядит нелепым нахохлившимся воробьем. Но таким, что за своего птенца не побоится и на ястреба броситься. – Вот, Даная Васильна. – воробей лезет в безразмерную сумку. – Подпишите уж, и пойдемте к врачу! До спектакля три часа. Можем опоздать к гриму. А вам еще нужно отдохнуть.

Даная как-то растерянно глядит на свою фотографию. Потом пожимает плечами, быстро-быстро что-то на ней записывает и протягивает мне. А я, надо заметить, все еще дико туплю.

– Эм… Спасибо.

– Пожалуйста. На спектакль и впрямь билеты разгребают за полгода, – ее улыбка выглядит извиняющейся. И в то же время какой-то понимающей, что ли? Будто она с такой идиотской реакцией, как у меня, встречается по сто раз на дню.

Даная грациозно поднимается со своего места. Кивает. И обойдя меня по дуге, устремляется за своей… а хрен его знает, кем там ей доводится эта Нюта.

– Да отомри ты уже, – ржет Макс.

Я киваю. Отбрехаться бы от него… да как? Утыкаюсь во всученную мне фотографию.

– Она какая-то актриса, что ли? – туплю до последнего.

– Ты че, Георгий Святославович, с дуба рухнул? Это же Даная Дадина. На нее все худо-бедно толковые режиссёры молятся.

– Что ж. По крайней мере, у меня есть ее автограф, – хмыкаю я, направляясь к выходу. Наваждение постепенно сходит на нет, выветривается на ноябрьском морозе. Я усаживаюсь в машину и возвращаюсь в свою перевернувшуюся вверх ногами реальность.

Даная

– А он ничего так, да, Даная Васильна? – ухмыляется Нюта, демонстрируя острые выпирающие клыки. Они добавляют ее облику что-то воинствующее. Как и разноцветные рваные пряди волос, уложенные торчком при помощи щедрой порции лака. Но на деле более доброго, душевного человека, чем эта девочка, я не знаю.

– Кто? – обвожу взглядом совершенно пустой кабинет.

– Этот, – беспокойные руки Нюты взмывают вверх и расходятся на приличное расстояние. Будто нащупывая контур плеч оставшегося где-то там, за дверью, мужчины. Действительно очень широких плеч, надо заметить. Рассеянно улыбаюсь. Нюта – молоденькая и неопытная. Я же в своей профессии встречала столько красивых мужчин, что в какой-то момент их совершенство абсолютно перестало меня трогать. Да и не совершенен он… Этот тип. Его лицо я рассмотрела сразу. Как у любой профессиональной актрисы, у меня цепкий внимательный взгляд, который здорово выручает в работе. Это уже рефлекс – залипать на людях, перенимая их эмоции, мимику, жесты. В конце концов, я никогда не знаю, в кого мне придется перевоплотиться для новой роли. И все подмеченное когда-то может здорово пригодиться потом.

Так вот этот мужик – абсолютно не совершенен, да. Он весь как будто слишком. Слишком резкие черты лица, слишком выдающиеся нос и подбородок, слишком тонкие губы. Хотя… Возможно, тут дело в том, что он все время их поджимает. Как если бы разучился улыбаться. Или никогда не умел.

– Даная Васильевна! А я уж думал, вы не придете, – мои мысли прерывает вернувшийся в кабинет гинеколог.

– Вы же говорили, что это очень важный визит, – напоминаю мягко.

– Да-да. Говорила. А еще я говорила, что вам нельзя неподвижно сидеть в спектакле два часа кряду! А вы меня послушались? У меня кровь в жилах стынет, когда я вижу вас подвешенной под потолком!

– Ой! Вы все-таки попали на мой спектакль!

Маргарита Сергеевна хмурится:

– Попала. Но не думайте, что ваш талант как-то оправдывает то, что…

– Мне приходится висеть под потолком, – вздыхаю.

– Вот именно!

Гинеколог смотрит на меня поверх очков, а после переводит взгляд на Нюту, которая демонстративно сопит в углу. Мол «Я, конечно, в ваш разговор не лезу, кто я такая? Но целиком и полностью поддерживаю, что врач говорит». Мои губы невольно растягиваются в улыбке.

– Маргарита Сергеевна, послушайте, мы ведь это уже обсуждали. Благополучие ребенка для меня, безусловно, на первом месте. Но и без работы я жить не могу. Поэтому давайте сойдемся на том, что я действительно делаю все возможное, чтобы моя беременность протекала максимально благополучно.

– Например?

– Например, я пью витамины, много гуляю, посещаю бассейн, втираю в кожу крем от растяжек, ношу специальное белье и даже компрессионные чулки, – перечисляю, загибая пальцы. – Ну и, конечно, я посещаю рекомендованные вами курсы для будущих мам. А еще я очень хорошо питаюсь… Нют, подтверди!

– Ну, так… Более менее. Потому что я вас заставляю! – петушится Нюта, и мне даже кажется, что колючки у нее на голове возмущенно топорщатся, как иглы у дикобраза. Я улыбаюсь шире. Ну, разве это не счастье – иметь такую заботливую помощницу? Говоря откровенно, я действительно не слишком хорошо о себе заботилась. До нее. Но теперь все под контролем. Не могу нарадоваться, что два года назад взяла к себе эту девочку. Хотя о человеке, наверное, так говорить некрасиво. Она же не котенок! – И что касается курсов – вы были на них два раза!

– Но ведь они проходят в съемочные дни! А у меня контракт.

– Все понятно. Спорить с вами, Даная, совершенно бесполезное дело. Так что давайте перейдем к делу. Вы сдали кровь на биохимию?

– Так точно!

– Все, как я вам рассказывала? Не ели, не пили? – очередной строгий взгляд из-подо лба.

– Все в точности с вашими инструкциями.

Пусть они ругаются и думают обо мне, что хотят, но я действительно очень ответственно подхожу… ко всему. От мысли, что скоро у меня родится ребенок – мне хочется петь и плясать. И кажется, что я никогда еще не была так счастлива.

– Тогда нам осталось сделать УЗИ. Записать для вас видео?

– Да, конечно!

– Плод уже достаточно крупный, и вы не увидите его целиком, как на первой процедуре. Лишь частями.

Киваю и в нетерпении вскакиваю со стула. Хочется поскорее услышать стук сердца. Ну, и увидеть. Да. Пусть даже частями.

Процедура проходит самым лучшим образом. Это трогает так, что не описать словами. Я вообще-то не из слезливых, но когда вижу крохотное личико своей дочери, во мне образуется течь. И я совершенно по-бабьи хлюпаю носом.

– Видите-видите, Даная Васильна, он грозит кулаком!

Почему он? Если она? Или он – это ребенок?

– Нам? – улыбаюсь сквозь слезы.

– Господь с вами! Наверное, тому козлу, что вас чуть с ног не сбил.

– Нюта!

– Ой, простите.

– И о каком козле речь? – любопытствует Маргарита Сергеевна.

– Да так. Бегают тут у вас. Беременных женщин с ног сшибают!

– Даная! Вы почему не сообщили мне о падении?!

– Я не упала. Нюта, как всегда, все преувеличивает. Малыш ведь в порядке? – меня настигает запоздалое беспокойство.

– Более чем. Малыш у нас, как я погляжу, крупный! И хулиганистый.

– А хулиганистый почему? – надуваю обиженно губы и, поймав себя на этой мысли, удивляюсь сама себе. Воистину беременность меняет женщин. Я даже не думала, что в принципе так могу. В смысле – не перед камерой.

– Так это не кулак. Смотрите, он нам дулю тычет! – смеется Маргарита Сергеевна.

– Ну, что вы? Это не нам. Это он обидчику матери. Защитник растёт! – восхищается Нюта.

Защитник… Ну, не знаю. От кого ему меня защищать? Если бы я в этом нуждалась, то остановилась бы на мальчике, когда оказалось, что мне, как заказчику, можно выбрать даже пол ребенка. Ну, разве это не чудеса? Еще какие! Ведь совсем недавно о таком нельзя было даже мечтать. Женщина вообще не могла стать матерью, не имея мужа. И это хорошо, если ей повезло встретить нужного мужчину. А если нет? Что делать? Переспать с первым встречным? А если у него в роду сплошные патологии? А если он, в конце концов, болен?! Презерватив-то в этом деле не помощник.

Как же хорошо, что за последние годы все так стремительно поменялось. Хочешь ребенка? Пожалуйста. Вот тебе целый каталог отборных здоровых и молодых самцов. Хочешь высокого брюнета с голубыми глазами? Без проблем! Хочешь невысокого блондина, кареглазого и рыжего… Да кого угодно! Только плати.

– Ой, Даная Васильна, мы уже совершенно не в графике, – спохватывается Нюта.

– А мы уже закончили, – возвращает подачу Маргарита Сергеевна. – Запись я сброшу вам на почту. Как и результаты исследований.

А дальше все как всегда. Гримм, два часа на сцене с не самым комфортным партнером. Автографы, цветы, а после – долгая дорога домой.

Утром я планировала попасть после спектакля в бассейн, но сил просто не остается. И даже Нюта, к удивлению, не бурчит, понимая, как я устала. Дома ем под бдительным контролем помощницы, иду в ванную. А пока ванна набирается, наношу на лицо питательную маску и неторопливо прокручиваю в голове, события минувшего дня. Их очень много… Событий. Но среди прочего память первым делом выдергивает на поверхность одно. Бах! Он твердый, как гранит. Непоколебимый. У него теплые руки и изумленный, очень внимательный прожигающий взгляд. А еще он очень-очень хорошо пахнет. Явно не козлом. Губы невольно разъезжаются. Чуть подсохшая глиняная маска идет трещинами. Боже, о чем я думаю? Неужели опять виноваты гормоны?

В ответ на этот вопрос ощущаю легкое шевеление в животе. Я почувствовала это впервые совсем недавно. И теперь каждый раз с жадностью прислушиваюсь к себе. Ну, давай, малыш! Пни мамочку… Я ложусь в воду, и мысли мгновенно переключаются на доченьку. Я все же не могу поверить, что мы с ней встретимся всего через четыре с половиной месяца. Заканчиваю с водными процедурами и тут же заваливаюсь спать.

Я пью единственную позволенную мне за день чашку кофе, когда телефон звонит. Нюта гремит посудой, складывая ту в посудомойку.

– Кому не спится в такую рань? – бормочет не то чтобы довольно.

– Это из клиники. Странно.

Нюта вздергивает брови, а я взволнованно хватаю трубку. Первая мысль – что-то не так с анализами. Маргарита Сергеевна четко дала понять, что сбросит их результаты мне на почту. И если она звонит, тем более в такую рань – есть ли у меня шансы услышать что-то хорошее? Хочется на это надеяться. Но когда гинеколог просит меня подъехать в клинику, и не просто так, а срочно, надежды практически не остается. Внутри все мелко-мелко дрожит, и эта дрожь, перекинувшись на мои руки, собирается на кончиках пальцев.

– Ну, и чего хотели? – Хоть Нюта и бодрится, я прекрасно понимаю, что она тоже взволнована.

– Говорят, мне нужно срочно подъехать. – Я тоже бодрюсь, да. В конце концов, кто из нас актриса?

– Зачем?

– Поедем – узнаем. Кстати, посмотри, что у нас там по расписанию.

– У нас в кои веки свободное утро. И это такая редкость, что в календарь можно не смотреть – я запомнила. – Бурчит. Но как-то так неуверенно. Будто подыгрывая. Подхожу к Нюте и с силой ее обнимаю, то ли выражая свою невыразимую, в общем-то, благодарность, то ли подпитываясь ее теплом.

На улице холодно. Я надеваю простые джинсы и объемный вязаный свитер. В прессу еще не просочилась новость о моей беременности. Хочется, чтобы так было и дальше. Благо оверсайз в моде, да и животик у меня только-только начал проступать.

Нас с Нютой встречают в регистратуре, как самых дорогих гостей.

– Даная Васильевна, разрешите вас проводить…

– Я знаю дорогу к Верник.

– А вам не туда. С вами у главврача разговор. Пройдемте.

Сердце, размеренно бьющееся в груди, резко останавливается. Делает кульбит и что есть силы летит куда-то вниз. На секунду перехватывает дыхание. И лишь ладошка Нюты, лежащая на моей спине, не позволяет упасть. А еще актерские навыки. Наверняка со стороны я выгляжу вполне спокойной и собранной. Но только я одна знаю, чего мне это стоит.

– Извините, вы должны остаться здесь, – говорит Нюте администратор.

– Я?! Это кто же так решил?

– Извините, Даная Васильевна, я думала, вас предупредили, что это – конфиденциальная беседа.

Я уже так накручена, что спорить – просто нет сил. Конфиденциальная – значит, конфиденциальная. Взглядом велю Нюте оставаться за дверью и захожу в кабинет главврача. От волнения зрение становится абсолютно тоннельным. Я вижу лишь сидящего за столом мужчину. При виде меня он вскакивает. Указывает мне на стул. Я сажусь. И словно сквозь вату слышу его сбивчивые объяснения. Он говорит совсем не то, чего я так боялась.

– Так. Погодите. То есть с результатами скрининга все в порядке? С ребенком все хорошо? – уточняю, пряча под столом руки. Я, конечно, актриса, но некоторые процессы в организме не зависят от моих актерских талантов. Тремор рук – в их числе.

– Результаты скрининга? Да-да. Наверное. Случись какая-то патология, вам бы непременно сообщили. Но ведь я не об этом. – Сергей Борисович проходится платком по лбу и косится куда-то в сторону. – Вы поняли, что я пытаюсь до вас донести?

– Да. Конечно, поняла. Так с малышом все в порядке? – ловлю себя на том, что как попугай повторяю одно и то же, но ничего не могу с собой поделать. На глаза помимо моей воли накатываются слезы. Приехали. Еще немного, и я заплачу…

– За исключением того, что он зачат не от того донора, которого вы выбрали! – в некотором, как мне показалось, отчаянии кричит главврач. И мне бы задуматься, что ж его, бедного, так разобрало, но мне вообще не до этого. Я растекаюсь по стулу от ненормального, превращающего кости в желе облегчения.

– Очень неприятная ситуация, – наконец, замечаю я.

– Еще какая. – Сергей Борисович снова трет лоб платком.

– Но, что уж теперь? Сделанного не исправить. А значит, не стоит и волноваться, – я так счастлива, что с моим малышом все в порядке, что готова закрыть глаза даже на такие, в общем-то, чудовищные косяки. – Только… – тру лоб. – Я, наверное, должна ознакомиться с анкетой донора. Ну, мало ли… Чтобы понимать, что собой представляет этот… этот… человек.

– Скажу вам больше. У вас есть уникальный шанс познакомиться с ним лично, – раздается из угла насмешливый низкий голос.

Георгий

В Сергее, мать его, Борисовиче явно умер великий конферансье. Он напрочь отказался сообщать мне хоть что-нибудь о матери моего сына, до того как она появится. Не самое умное решение, надо заметить. Я и так на грани взрыва. Казалось бы, зачем меня подогревать? Но, наверное, он видит в этом какой-то смысл, который от меня пока ускользает. Усилием воли беру себя в руки и в ожидании нового акта драмы демонстративно усаживаюсь на один из стульев, выстроенных в ряд вдоль стены. Сергей Борисыч косится на кнопку вызова охраны. Думает, та его спасет при случае? Это, конечно, вряд ли, но да ладно. Не буду же я его разубеждать.

В ожидании матери своего сына (я решил пока именовать ее так) утыкаюсь в телефон. Девушка не спешит, а у меня полно работы. Происходящее так не кстати, что мне приходится здорово перекроить свой график. Отменить сразу несколько важных встреч и перенести совещание.

Дверь щелкает. Я моментально вскидываюсь. И снова застываю, открыв, как идиот, рот.

Первая мысль – она вовсе не страшная. Мать моего ребенка. Пока непонятно, были ли в ее роду шизофреники, но то, что она не безмозглая курица – очевидно. А еще, если судить по тому, сколько раз она уточнила, все ли в порядке с нашим сыном, мамаша из нее выйдет заботливая и ответственная. Может быть, чересчур. Придется с ней поговорить на эту тему. Не дело это – душить дите заботой. Я сколько с Лизой боролся на этот счет?

Надо же! Поверить не могу. Даная… Хочется сказать «Ну, Гор! Ну, везучий же ты сукин сын», но почему-то я не уверен, что это – действительно гребаное везение.

Даная сидит отвернутой от меня, и даже спина у нее красивая. Только напряженная слишком. Пальцы зудят – так хочется немного ее размять, чтобы она, наконец, расслабилась. Ловлю себя на этой мысли и осекаюсь. Черте что! Да, она, безусловно, красавица, кто ж спорит? А еще Даная, если верить Максу, большой талант и весьма востребованная актриса. С такой наверняка будет гораздо сложнее договориться, чем с обычной бабой. Ведь красивые, да к тому же успешные женщины, как правило, капризны, непостоянны и самовлюбленны. К тому же у нее наверняка есть мужик. Который пребывает в полной уверенности, что вот-вот станет счастливым папашей. А тут – я. И ведь я не подвинусь. Ситуа-а-ация, мать его. Закачаешься. До сих пор не верю, что это происходит со мной.

Пока я размышляю, как докатился до такой жизни, из разговора Данаи с доктором становится очевидно, что ребенка она собиралась зачать от донора. С одной стороны, это все упрощает. Кажется, Даная не слишком-то и расстроилась от новостей. Похоже, что во вновь открывшихся обстоятельствах ее волнуют разве что анкетные данные парня, кончившего в баночку. Это и неудивительно, она ж еще не знает, кто этим парнем стал. Неожиданно мне становится ужасно весело. Лучшего случая вступить в разговор у меня совершенно точно не будет.

– Я, наверное, должна ознакомиться с анкетой донора. Ну, мало ли… Чтобы понимать, что собой представляет этот… этот… человек.

– Скажу вам больше. У вас есть уникальный шанс познакомиться с ним лично.

Напряженные плечи Данаи вконец каменеют. Она резко оборачивается. Соболиного цвета волосы бьют ее по щекам и опадают на грудь идеальными локонами.

– В каком смысле? – первые эмоции, которые я успеваю считать на ее лице, сменяются маской спокойствия. – Вы кто?

– Я – отец вашего ребенка.

– Если бы моему ребенку нужен был отец, я бы не стала прибегать к искусственному оплодотворению при помощи донора.

А она действительно хорошая актриса. Голос – весьма вежливый. Тон – сдержанный. Хотя, наверное, любая другая орала бы на ее месте, как припадочная. Ну, или прыгала бы до потолка. Потому как я, объективно, не самый плохой претендент на роль отца. Я многое могу дать. И не только ребенку.

Ощупываю взглядом ее фигуру. Это все-таки удивительно. Осознавать, что ты с этой женщиной навек спаян. Что где-то там, в ее чреве, в результате случайного смешения моих и ее генов, растет наше общее продолжение. Может, она поэтому так мне понравилась? Все же люди – животные. И инстинкты у них – будь здоров. Как бы те не сглаживала эволюция. Я просто почувствовал в ней свою самочку…

Так. Стоп. Разве об этом речь?

– Очень хорошо вас понимаю, – киваю.

– Что ж, тогда вы находитесь в более выигрышной позиции, потому как я не понимаю вообще ничего! – Даная переводит взгляд на Сергея Борисовича: – Как так вышло? – тот не находится с ответом, бурчит что-то совершенно невнятное. И понимая, что ответа ей не дождаться, мать моего сына обращается напрямую ко мне: – Зачем вам становиться донором?

Выходит, не только я на ней залипал. Она тоже обратила внимание на многое. По крайней мере, заметила то, что позволило ей судить о моем статусе. Сшитый на заказ костюм. А может, часы или запонки, или что-то еще. Ведь хрен его знает, что на самом деле дало ей понять, что мне не нужно сдавать сперму, чтобы подзаработать.

– Я не собирался становиться донором. Мой… эм… биоматериал, – почему-то улыбаюсь, хотя ситуация не то чтобы веселая, – предназначался, как бы это сказать? Для личного использования. Мы с женой планировали ребенка.

– О господи. Бедная женщина.

– Кто?

– Ваша жена! Могу только представить, что она сейчас чувствует.

Морщусь. Это, пожалуй, один из самых неприятных моментов. Но я должен все пояснить. Без этого никуда.

– Моя жена мертва. И ее ребенок, который, как я понимаю, был зачат от выбранного вами донора, мертв тоже.

Даная хлопает ресницами. Молчит некоторое время. А потом замечает тихо.

– Мне очень жаль.

Эту фразу мне говорили тысячу раз. Но из ее уст… не знаю, из ее уст она не звучит банально. Как будто ей действительно не все равно. И ведь в словах Данаи не впервые проскальзывает участие. Взять хотя бы эти ее: «Могу только представить, что она сейчас чувствует». В подобной ситуации думать о чувствах совершенно незнакомого ей человека… Это как вообще? Так бывает?

– Спасибо, – хмурюсь. – Как вы понимаете, я тоже – пострадавшая сторона. Клиника не имела права использовать мой материал для процедуры.

– Ясно. – Даная растирает лоб. – И что же… Как вы видите нашу ситуацию дальше?

«Моя ж ты умничка», – проносится в голове. Ну, ведь ни истерики, ни воплей. Собрана. Сдержана. Деликатна. В моем положении о лучшем друге по несчастью нельзя и мечтать. Хотя, конечно, может, я тороплюсь с выводами, и она еще не раз проявит себя. Но что-то внутри подсказывает – нет, она нормальная, с ней можно договориться. Вопрос только, о чем?

– Послушайте, кажется, здесь мы уже все выяснили… Как вы смотрите на то, чтобы все обсудить в более непринужденной атмосфере? Тут неподалеку есть хороший ресторан.

– Нет. Знаете, я думаю, для начала мне стоит как-то утрясти в голове эти… эти новости.

А с адвокатом, красавица, тебе не нужно поговорить? Угу. Держи карман шире. Понимаю прекрасно, что ее нужно тепленькой брать.

– Я думал, вам интересно мое видение сложившейся ситуации, – щурюсь, прекрасно понимая, как выгляжу при этом со стороны. И пусть мне меньше всего хочется, чтобы она боялась, добавить жесткости, думаю, не повредит.

– Хорошо, – Даная ожидаемо ведется на провокацию и, отлично это осознавая, гордо запрокидывает голову. – Назовите адрес, мы подъедем.

Глотаю готовое сорваться «Кто это – мы?», без спроса беру из стопки листов для заметок один – розовый – и записываю адрес.

– Я знаю, где это, – кивает Даная. Теперь, когда я так близко к ней, до меня доносится ее тонкий аромат. Крылья носа непроизвольно дергаются. Моя реакция на эту женщину носит совершенно определенный характер. И это плохо. Это усложняет и без того патовую ситуацию. Дерьмо.

– Можно ваш телефончик?

– Боитесь, что я сбегу?

– От меня не сбежишь, Даная. Но со мной можно договориться.

Ее подбородок приподнимается еще чуть выше. В глазах мелькает холод. А она ведь тоже непростая – факт. Может, нам и впрямь не стоило встречаться по горячим следам? Вероятно, нужно было дать себе паузу, чтобы все хорошенько обдумать? Взвесить каждое слово, что теперь на вес золота? Ведь так легко все испортить. Но… Но! Отпустить ее прямо сейчас кажется мне неправильным.

– Ну, что ж… Вбивайте, – соглашается она, сопровождая слова царственным взмахом руки.

Обмениваемся номерами и выходим прочь из приемной под облегченный выдох Сергея Борисовича. Это он, конечно, зря. Я еще до конца не решил, что делать. И вовсе не факт, что я не натравлю на него адвокатов. Ну, не оставлять же это дело вот так?!

К Данае тут же подбегает ее… черт, я так и не выяснил, кем ей приходится эта Нюта. Навстречу мне идет Макс. Переводит взгляд с меня на удаляющуюся парочку и обратно.

– Да ладно. Только не говори, что сделал ребенка Данае Дадиной?

– Если ты помнишь, это сделали за меня. Черт… – кажется, только сейчас, когда отошел от нее на расстояние, до меня начинает доходить, куда я вляпался. Ведь далеко не факт, что нам удастся с ней договориться. И что тогда? Война?

– Да уж такое забудешь, – хмыкает Макс. – Что будешь делать?

– Для начала попробую поговорить. Гони в Щи, мы там встречаемся.

– Прямо сейчас?

– Угу.

– У тебя весь день расписан.

– Как будто я не знаю. – Усаживаюсь на заднее сиденье. Откидываю голову и, глядя в потолок, велю усевшемуся за руль Максу. – Подключай Степаныча. Мне нужно знать о ней все.

– Для этого тебе достаточно открыть интернет, – язвит охранник.

– Хватит косить под идиота! Мне нужно знать то, что не напишут в Википедии.

– Не думаю, что даже Степаныч нароет на нее какой-нибудь компромат.

– Почему? – и бровью не веду.

– Потому что она – святая. Ты все же, и правда, хоть с Википедии начни.

Демонстративно достаю из кармана телефон. Глаза Макса в зеркале заднего вида смеются. Весело ему, видите ли. Придурок! Гуглю заветные «Даная Дадина». А в голове звучит ее мелодичный голос:

– Если бы моему ребенку нужен был отец, я бы не стала прибегать к искусственному оплодотворению при помощи донора.

А почему, собственно, не нужен? Она что – мужененавистница? Или заядлая феминистка? Внимательно вчитываюсь в расплывающиеся перед глазами буквы статьи. Ну, ничего так, да. Впечатляет. Даная Дадина, оказывается, не просто артистка театра и кино, а целая народная! Лауреат нескольких государственных премий и Серебряного медведя Берлинале за лучшую женскую роль. А еще она – соучредитель благотворительного фонда… Нет, не так. ФОНДА. Одного из самых крупных в стране. Помнится, я несколько раз переводил туда достаточно серьезные суммы.

Ну, и что мне с этим всем делать? С какого бока подступиться? На что давить? Уж точно не играть мускулами.

Макс водит так, что к ресторану мы подъезжаем за несколько минут до самой Данаи.

– Ты отвлекаешь ее цепного пса, – командую телохранителю.

– Эту дьяволицу?! И не жалко тебе меня? К тому же я сам жуть как хочу послушать, о чем вы будете перетирать.

– Макс! – рявкаю я. – Мне не до шуток.

– Так мне тоже, Георгий Святославыч. Какие уж тут шутки?

К чести Макса, тот все же попытался отвлечь Нюту. Но та и с места не сдвинулась, пока не проконтролировала, кажется, все, что можно было проконтролировать.

– Вы что кушать будете, Данаюшка Васильна? – интересуется, открывая меню.

– Все равно, – отмахивается та.

– Нужно что-нибудь диетическое… – исчадие ада утыкается в меню и задумчиво стучит ноготком по губам. Макс, как дурак, топчется в стороне. Дурдом.

– Здесь отличная куриная лапша.

– О господи! Не произносите этого. Вы что?! – кричит на меня Нюта. И тут же, сбавив обороты, обращается к Данае: – Данаюшка Васильевна, вам нехорошо?

Да что я, мать его, такого сказал?!

– Мне хорошо, Нюта. Давай уж что-нибудь выберем, – как-то устало отвечает та.

– Да-да, конечно. Но только не барсука?

– Да. Барсука я, пожалуй, до конца жизни наелась.

Барсука?! Какого барсука? Они не в себе? Или это я спятил?

– Не уверен, что здесь подают такое экзотичное мясо.

– Много вы понимаете, – высокомерно задирает нос Нюта. – Сейчас все будет, Данаюшка Васильна.

– Я не сомневаюсь, – слабо улыбается та.

Слава богу, Нюта уходит. И мы остаемся одни. Даная закусывает губу и, наконец, одаривает мою скромную персону своим вниманием. Наши взгляды встречаются. Несколько секунд она меня просто разглядывает. А потом совершенно неожиданно ее губы складываются в улыбку. Наверное, я все же не смог скрыть своего изумления. Иначе чем та вызвана? Даная проводит по столу рукой. Накрывает мои пальцы и поясняет:

– Вы не переживайте. Я вообще-то адекватная. А эта история с барсуком совершенно безобидная. Просто однажды мне жутко захотелось курицы, – ее передергивает. - Ну, знаете, у беременных бывают всякие странности в пищевом поведении? Так вот, мне не огурцов соленых хотелось, не селедки с тортом, а самой обычной курицы. Хотелось так, что я в один присест съела целую тушку! Можете себе представить? И так переела, что с тех пор меня тошнит от одного только слова. Вот мы с Нютой и придумали заменять его.

– На барсука?

– Ну, да. Глупо, правда? Я, наверное, совсем вас заболтала.

Черта с два! Во-первых, я рад убедиться, что она не тю-тю. А во-вторых… Это ведь и мой ребенок!

– Нет. Кхе-кхе. Мне интересно узнать, как у вас все протекало. Ведь это мой сын.

– Сын? – брови Данаи взлетают едва ли не до кромки роста волос. Что ж… Выходит, ее красота натуральная. Никакого ботокса.

– Ну, да. А вы что… Вы хотели дочь, да?

Даная судорожно вздыхает и прячет лицо в ладонях.

Даная

Сцена не прощает несобранности. Поэтому выходя на неё, я обычно оставляю за кулисами свои мысли, страхи, сомнения. Оставляю всю себя. И перевоплощаюсь. Влезаю в кожу своего персонажа и на время спектакля буквально срастаюсь с ним. Способность к этому и отличает хорошего актера от плохого. В свете софитов фальшь видна даже с последнего ряда. Я не могу себе позволить фальши. И это благо. Потому что у меня появляется, по крайней мере, два часа, чтобы не думать о том, что случилось. Но софиты гаснут, аплодисменты стихают, и я снова остаюсь наедине со своими воспоминаниями.

– Мне интересно узнать, как у вас все протекало. Ведь это мой сын, – прокатывается эхом в ушах. Несколько секунд уходит на то, чтобы дошло. С губ срывается удивленное:

– Сын?

– Ну, да. А вы что… Вы хотели дочь, да?

Да! Я хотела дочь. Маленького белокурого ангела, которого я буду любить. Синеглазого белокурого ангела. Я уже нарисовала ее портрет в голове. Я придумала даже имя. Я решила, что стану для нее самой лучшей мамой на свете. Потому что папы у нас не будет! Я мечтала о том, как мы будем гулять с ней в парке. Как я буду петь ей песенки и качать. Целовать сладкие пяточки и сахарные щечки. Как я буду приводить ее в театр на репетиции, когда она станет постарше. И все будут непременно ей восхищаться.

Отвожу от лица руки. И еще раз очень внимательно на него смотрю. Что, в общем-то, совершенно бессмысленно. Он ничуть не изменился с нашей последней встречи. Разве что щетина немного короче. Он явно побрился с утра. Готовился? Хотел произвести впечатление? Смешно. Зачем ему это? Этот мужчина явно из тех, кто точно знает, чего стоит. Этот мужчина…

– Боже мой. Я ведь даже имени вашего не знаю! – понимаю вдруг, и это как будто становится последней каплей. Я растерянным жестом приглаживаю волосы, тру разгоряченный лоб и отворачиваюсь к окну. Но даже в нем – его отражение.

– Меня зовут Георгий. Астахов… если вам это о чем-то говорит.

– А должно?

– Моя популярность, конечно, весьма уступает вашей, но в определенных кругах я не последний человек.

С тем, что ему и в голову не придет прилагать какие-то усилия, чтобы кому-то понравиться, я уже определилась. Тогда что он хочет мне сказать? В его словах наверняка есть подтекст.

– Вы пытаетесь меня запугать?

– Я надеюсь, что мне не придется этого делать.

– Но вы попытаетесь, если я не пойду вам навстречу, так? – отвожу взгляд от окна и впиваюсь в его лицо. Контроль куда-то девается. Как и актерские навыки. Я боюсь. Боюсь, сама не зная, чего.

– Послушайте, Даная. Вы, конечно же, в шоке. Это понятно. Но давайте не будем упускать тот факт, что я тоже… Как бы это сказать? Пострадавшая сторона в этом контексте звучит как-то неправильно, но ничего другого не приходит на ум. Я тоже, знаете ли, не выбирал того, что случилось. И уж, конечно, не планировал становиться отцом.

– Вот и отлично! – нам приносят блюда, и я замолкаю. – Вам и не нужно. Я сама готова нести всю полноту ответственности за ребенка, – выпаливаю на одном дыхании, когда официант уходит.

– Стоп, – он выставляет перед собой ладонь, будто отгораживаясь от моих слов. Большую такую лапищу с совсем уж неожиданными мозолями на ней. – Я не планировал. Это бесспорно. Но теперь, когда ваша беременность – свершившийся факт, я не могу сделать вид, что меня это не касается. Это и мой сын тоже, – повторяет в который раз.

Да, конечно. Его слова справедливы. Я только одного не пойму, как мне теперь дальше жить? С поправкой на этого человека? Похоже на то. И это так страшно, потому что я ни черта о нем не знаю! Что, если он будет жесток к моему ребенку? Меня накрывает волной отчаяния.

– Я же просто хотела ребенка. Для себя. Маленькую белокурую девочку. Понимаете? Я очень тщательно выбирала донора. А вы… вы совсем не подходите! – выпаливаю и с опозданием понимаю, каким идиотизмом веет от моих слов. Вот и как тут спорить с тем, что все беременные тупеют? Я вообще себя не узнаю в последнее время.

Астахов поджимает губы и чуть сощуривается.

– Конечно, понимаю. Жаль, что я не подхожу под ваши высокие стандарты красоты. Но ничего поделать с этим нельзя.

– Вы не понимаете! Донором может стать лишь человек до определенного возраста. Чем старше мужчина, тем больше вероятность каких-нибудь патологий…

– Со своим возрастом я тоже ничего не могу поделать. Это тоже свершившийся факт. Но я могу гарантировать, что у меня отличный генофонд и здоровье. Если помните – такого рода обследование обязательно для двух родителей. А вы?

– Что я?

– Что у вас в плане наследственности?

Я возмущенно округляю губы, но практически в тот же миг понимаю, что и он имеет полное право на подобного рода вопросы. Я сама ему это право дала, когда озвучила свои идиотские, прямо скажем, претензии. Фактически сейчас он просто зеркалит их, указывая мне на место. Я злюсь, хотя и понимаю, что сама нарвалась. Каким бы не был сидящий передо мной мужик, он действительно ни в чем не виноват. Вымещать на нём свое зло – по меньшей мере, глупо. И несправедливо. А еще, я уверена, чревато.

– В плане наследственности у меня, как у всех – гипертоники, – вздыхаю и, взяв столовый нож со стола, начинаю вертеть в руках.

– Вы ешьте, Даная. Вам нужно поправиться.

Теперь уж сощуриваюсь я.

– Не думаю, что моя беременность дает вам право мною командовать.

Астахов молчит. Лишь его мощные челюсти работают, пережевывая сочный телячий стейк.

– Ваше питание напрямую касается моего ребенка.

– Он очень хорошо набирает вес.

– Правда? – в глазах Астахова мелькает истинно мужское довольство. – А как вы это определили?

– На УЗИ. Я вчера проходила положенный скрининг, – неохотно делюсь.

– Мой старший сын родился весом под пять килограмм.

– Значит, у вас есть сын?

– Ну, да. Ему четырнадцать. Много же нам придется друг о друге узнать, правда, Даная? – улыбается Астахов, озвучивая вслух мелькнувшую в моей голове мысль. И ведь не скажешь «нет». Потому что я не могу доверить ребенка незнакомцу. Наверное, это самый лучший вариант – познакомиться с ним, как следует. Но я не представляю, как это сделать.

– Возможно, нам стоит провести какое-то… эм… анкетирование.

Астахов давится. Деликатно откашливается в кулак. Манеры у него отличные, этого не отнять. Тревожит то, что под этой видимостью светского лоска иногда в нем проступает какая-то первобытная дикость. Не знаю, как это объяснить. Я ее чувствую кожей. Вздыбившимися тонкими волосками на теле.

– Анкетирование?

– Да. Создать некий опросник. А что? По-моему, отличная идея. Думаю, мне понадобится пара дней, чтобы ничего не упустить из виду. Вам будет достаточно этого срока?

– А что не так со старыми добрыми способами знакомства?

Восторг от пришедшей было в голову гениальной идеи рассеивается. Я закусываю губу.

– Это не слишком удобно.

– Почему? – Астахов наклоняет голову к правому плечу. Кажется, за то недолгое время, что мы здесь сидим, его щеки стали еще темнее. Сколько бы ему ни было лет, с тестостероном у этого мужика явный порядок. Интересно, зачем им с женой было прибегать к процедуре ЭКО?

– Потому что мы очень занятые люди. Да и какой смысл нам встречаться, тратить на это время, когда ребенок еще даже не родился?

– Я хочу видеть, как он развивается. Хочу принимать участие в процессе.

– Моей беременности?

– Ага.

– И как вы себе это видите?

– Я еще об этом не думал. Мы можем просто встречаться иногда. Посещать врача…

– Вам не кажется, что это весьма интимный процесс?

– Визиты к врачу? Да, наверное. Но и мы ж друг другу не чужие люди.

– Послушайте, Георгий, как вас, извините, по батюшке?

– Просто Георгий, – чеканит тот.

– Хорошо, – прикрываю глаза и делаю глубокий вдох. – Наша с вами проблема как раз и заключается в том, что мы чужие. Абсолютно чужие друг другу люди.

– Тут все решаемо. Мы же об этом и говорим, разве нет? Вот, хотя бы это ваше анкетирование… – напоминает, оскалив зубы в хищной улыбочке.

– Да никакое анкетирование не сможет нас сблизить!

– Стоп. Выдыхай. Не нужно так нервничать. Это вредно. А что касается близости… Все в наших руках, не так ли? – Астахов откладывает в сторону нож, тянется ко мне и, прежде чем я успеваю отшатнуться, осторожно заправляет за ухо упавшие на лицо волосы. Его пальцы мозолистые даже на кончиках. Такие… шершавые. Покрытые темной короткой порослью у основания снаружи ладони. В ответ на их касание моим телом проносится дрожь. Он моментально ее улавливает и ведет дальше, будто стремясь догнаться разбегающихся кто-куда мурашек. Его взгляд тяжелеет, становясь совсем уж невыносимым. А ведь у него вовсе не черные глаза, как я подумала. А темно-темно синего, скорее даже кобальтового цвета. – Вот видишь, это несложно, – добавляет царапающим своей хрипотцой шепотом.

– Все понятно, – разочарованно вздыхаю. – А я-то ломаю голову…

– Над чем?

– Над вашими так неожиданно быстро проснувшимися отцовскими чувствами.

– А что с ними не так? – тон Астахова моментально меняется.

– Да бросьте, Георгий.

– Мы перешли на ты!

– Вы перешли, да. Я не переходила.

– Что ж ты въедливая такая? Как антипригарное средство, ей богу.

Изумленно моргаю. С антипригарным средством меня, признаться, сравнивают в первый раз. Нет, это смешно… Откидываю голову и, не видя ни одной причины сдерживаться, хохочу. Наверное, это нервное. Но мне уже все равно. Невольно соскальзываю ладонью на живот. Свитер натягивается, являя взору Астахова мой только-только обозначившийся животик. Он с жадностью сканирует мое тело. Я меняю положение, чтобы это поскорей прекратить. Его взгляд непривычно волнует.

– Так что там с моими вдруг проснувшимися отцовскими чувствами?

Я не вижу смысла ходить вокруг да около, поэтому, смело глядя ему в глаза, интересуюсь:

– Насколько ваш интерес к моей персоне завязан на них? А насколько – на вашем личном интересе…

– К вашей персоне?

– Вот видите. Все вы понимаете. Так что?

– Да ты вроде тоже неглупая. И наверняка знаешь, какое производишь впечатление. Нравишься ли ты мне? Да. Радует ли меня это? Не очень. С другой стороны, для нашего сына будет лучше, если мы поладим. А если мы поладим во всех отношениях, у него будет полноценная семья.

– А вы не романтик, Георгий.

– Ты на пятом месяце. Нет времени ходить вокруг да около. Сразу прыгать ко мне в койку я тебя не прошу. Ты сама завела эту тему. А вот присмотреться получше друг к другу было бы неплохо. Вдруг ты мне разонравишься при более тщательном знакомстве? – он шутит. Он, конечно же шутит, и я это понимаю. Но все равно – как же дико, как же это все ди-ко! И неромантично совсем, да. Зато обезоруживающе честно. Как я люблю.

Воспоминания прерывает шум открывающейся двери.

– Это я, Данаюшка Васильна. Вот ваша матча! – в руки мне сунут высокий картонный стакан. – Угадайте, кто поджидает нас у выхода.

– Господи, а что, еще не все разошлись? – от мысли, что сейчас мне, ко всему прочему, придется задержаться, чтобы раздать автографы, сводит зубы.

– Да так. Еще несколько человек болтается. Но я не про них! Там Астахов! С букетище-е-ем. Наверное, все розы в округе скупил. Хотела его сначала по мордам отходить этим веником. А потом подумала, что он же не виноват. Правда? А тут еще эта его… горилла.

– А что он? – тянусь к брелоку, напрочь забыв о том, что отдала машину в ремонт.

– На свидание меня зовет. Вот болезный. Как будто я дура последняя и не понимаю, зачем ему это.

– Зачем?

– Конечно, он надеется разнюхать что-нибудь о вас.

– Ну, если так, переживать мне не о чем, правда? Ты же ничего ему не расскажешь. Зато сможешь на халяву поесть. И выпытать что-нибудь про Астахова.

– А это идея! – Нюта хлопает в ладоши и коварно смеется. – Он такой тупой, что наверняка даже не поймет, что я обвела его вокруг пальца.

– Не стоит недооценивать противника, – вздыхаю я. – Ну, что, пойдем?

– А с Астаховым чего делать?

– Не знаю. Буду решать по обстоятельствам, – отмахиваюсь я и выхожу из гримерки. В театре еще полно народа. Хотя уже одиннадцатый час. Прохожу по извилистым знакомым коридорам. Выхожу на улицу. И сразу замечаю его высокую фигуру.

– А где же букет? – вздыхаю.

– В машине. Пока тебя дождешься, все цветы замерзнут.

– Так не ждали бы.

– А домой тебя кто отвезет?

Резко торможу.

– Ты что, устроил за мной слежку?

– Ты сама сказала, что оставила Мерс на станции. Так мы поедем? Или будем тут стоять?

– В гости не приглашу. Поздно, – сощуриваюсь я.

– Ничего. Я это как-нибудь переживу.

Георгий

И ведь не соврала. Не позвала. В гости. Утешаю себя тем, что я бы все равно не пошел. На дворе, считай, ночь. Я не спал толком хрен его знает, сколько времени. И до того, как узнал, что скоро стану отцом во второй раз, и уж тем более после. Все свободное время, стыдно сказать, я трачу на просмотр фильмов. Тех фильмов, в которых снималась Даная, естественно. А снималась она, надо заметить, много где. И в популярных отечественных картинах, и во всяком артхаусе, и даже в нашумевших больших проектах, снятых на западе. Мне кажется, я видел Данаю любой. Ее способность перевоплощаться поражает. Я абсолютно и совершенно заворожен. Я очарован. Гоню коней и, наверное, тем самым все порчу. Но не могу. Банально не могу держать при себе руки. Касаюсь ее волос, а они мягкие, как пух. Заправляю за ухо соболиную прядь.

– А что касается близости… все в наших руках, не так ли?

Но ведь то, что мне так хочется, не означает, что так и есть. И Даная, не скрывая своего разочарования, мягко ставит меня на место.

– Все понятно. А я-то ломаю голову… – усмехается как-то горько. Я злюсь. Не на нее. На себя. За то, что все вот так, и кажется, что по-другому уж и не будет.

– Над чем?

– Над вашими так неожиданно быстро проснувшимися отцовскими чувствами… Насколько ваш интерес к моей персоне завязан на них? А насколько – на вашем личном интересе? – припирает она меня к стенке. И я снова говорю то, что еще пару часов назад не планировал вовсе. Что-то о своем мужском интересе, и даже о семье. Давя на то, что так будет лучше для ребенка. Ну, не идиот ли?

И ведь особенно унизительно это все ей втирать после того, как она прямо дала понять, что я, мать его, не прошел фейс-контроль. И возраст у меня не тот, видите ли, и масть. Белокурого она, значит, хотела? Что ж… И впрямь вышел облом. Кошусь на свою почерневшую морду. Интересно, седые относятся к блондинам? Хорошо, уже поздно для того, чтобы обзаводиться комплексами. Не то я с ее легкой подачи непременно бы заполучил целый букет. С нее станется. Кривлю губы в циничной улыбке.

– Домой, Георгий Святославович? – интересуется Макс, когда за Данаей и Нютой закрывается дверь парадной. Видимо, актерство – довольно прибыльное дело. Квартира у Данаи находится в элитном жилищном комплексе, расположенном практически в самом центре. Сколько может стоить такая недвижимость? Миллиона два баксов? Это ж сколько она на нее пахала? Или все проще? И это подарок. Какого-нибудь богатенького любовника…

Стискиваю челюсти:

– Да. Домой. Степаныч чего-нибудь нарыл?

– Ага. Скинул тебе на почту.

Просматриваю информацию. Родилась-училась-снималась. Пролистываю. Интересно. Но я не это ищу. Мне важно понять, что у нее с личным. В тех редких интервью, что дает Даная, об этом абсолютно ничего не сказано. СМИ пишут, что она хранит свою личную жизнь в строжайшем секрете. И это действительно так. В сети много фото, на которых она запечатлена под ручку с самыми разными мужичинами. Но все они либо ее коллеги по работе, либо какие-то режиссеры, либо спонсоры Фонда. Среди последних – сплошная бизнес-элита. Так, может, кто-то спонсирует не только Фонд?

Сворачиваю отчет и набираю главного по безопасности.

– Степаныч, а с мужиками у нее что?

– Ничего. Встречалась с кем-то в институте, а с тех пор вообще никакой информации. Ноль.

– За что я вам только плачу?

Сбрасываю вызов и откидываю телефон на сиденье.

– Эх, как тебя проняло, Георгий Святосла-а-авыч, – тянет Макс.

– Хватит трепаться. Лучше делом займись!

– Так я уже, – насмешливо кивает на зажатый в руках руль.

– А с этой… Нютой, что? Она согласилась с тобой куда-нибудь сходить?

– Ага. – Макс скалится. Шрам у него на щеке чуть перетягивает, и от этого его улыбка несколько кривовата. – Похоже, мне повезло больше, чем вам. Дать парочку уроков?

– Не борзей! – рявкаю я, но даже окрик выходит каким-то совершенно беззлобным.

Добираюсь до дома в двенадцатом часу. На звук открывшейся двери выходит дед.

– Ты с каждым днем все позже, – хмурит белые, как у Деда Мороза, брови.

– Дела. А ты чего не спишь?

– Сердце не на месте. Думаешь, я не вижу, что ты в последние дни сам не свой?

– Да ну, дед. Тебе показалось. Мы-то с тобой видимся от силы полчаса в день.

– Это и плохо. Сын-то тоже тебя не видит, – бурчит, взмахом руки приглашая присоединиться к нему в столовой. – Пойдем. Хоть покормлю тебя. Небось же, опять не ел? А потом у него гастрит!

Волосы у деда до сих пор густые, тоже белые. Сейчас собранные в короткий хвост. А когда тот служит заутреннюю или вечерню, так позволяет им свободно спадать на плечи.

Понимаю, что ему нужно как-то сказать о творящемся в моей жизни. Но мне ужасно не хочется волновать старика. Хотя, с другой стороны, к кому еще, как не к нему, мне идти за советом? Не к маме с папой – так точно.

– Люся картофельную запеканку сделала. Будешь?

– Ага. Да ты садись, дед. Я сам наложу. Егор спит?

– Конечно, спит. Ему завтра в школу. Ты когда в последний раз в его дневник заглядывал?

– Да, кажется, на той неделе. Там вроде неплохие оценки, или я что-то упустил?

– Ничего. Удивляюсь, как он умудряется. За уроками-то его не застать.

– Просто он – умный парень. Весь в батю, – тяжело опускаюсь на стул и с наслаждением протягиваю ноги. Пиджак небрежно сброшен. Дергаю пуговички. Как же я чертовски устал!

– Хорошие у тебя детки получаются, это правда. Жаль, что не хочешь родить еще.

– Разве ты не должен сейчас прочитать мне лекцию о вреде греха тщеславия? – не открывая глаз, растягиваю губы в улыбке.

– Ты безнадежен. А у меня осталось слишком мало времени, чтобы тратить его впустую.

Губы растягиваются еще чуть шире. Дед у меня мировой. Именно ему я во многом обязан тем, кем стал.

– Дед…

– М-м-м?

– А если я тебе скажу, что твои мечты скоро сбудутся?

– Это какие же?

– Те самые. Про правнука.

– Чего?! Ну-ка, посмотри на меня, Георгий! То есть… как же это? Тебе сколько лет, чтобы так неосторожно-то?!

– Да я-то как раз ни при чем. Если на что грешить, так это на божий промысел.

– Не богохульствуй! Этого даже от тебя не потерплю.

– Даже не пытался. Тут правда ситуация – закачаешься. Сам обалдеешь, когда расскажу.

– Тогда уж не томи и выкладывай! – торопит меня дед, и я начинаю свой рассказ с того момента, как мне позвонили из клиники. Дед слушает внимательно, не перебивая. Кивает время от времени головой и удивленно таращит выцветшие глаза.

– И что? Что собой представляет эта женщина? Ты ее видел?

– Угу. Это – Даная Дадина. Ты, как заядлый театрал, можешь ее знать.

– Постой! Актриса? Такая… невероятной красоты брюнетка?

– Она, – невольно хмурюсь. Если уж мой дед священник первым делом отметил именно это, то что говорить про других? В голове проносится картинка – Даная стоит посреди безлюдной пустыни, а вокруг нее кружат оскалившиеся, давящиеся слюной шакалы. И где-то под кожей во мне тоже просыпается зверь. Он рычит, как будто предупреждающе. Я чувствую, как от этого рыка вибрирует моя грудная клетка. Это что-то ненормальное. Родом из древности. Может быть, так себя вели неандертальцы десятки тысяч лет назад. И я даже допускаю, что тогда такое поведение считалось нормой. Но в двадцать первом веке – это ж ни в какие ворота, правда? Так какого же черта?

– О-о-о, братец, да ты, я посмотрю, влип! Что, так понравилась девочка?

Делаю вид, что мне нужно пережевать. Не вопрос. А картошку. В коридоре что-то падает. Переглядываемся с дедом.

– Ну, что ты затаился? Заходи, раз все равно уши греешь.

– Я вообще в туалет шел, – бурчит Егор, заходя в кухню. Высокий, в меня, и лицом… Интересно, а наш ребенок с Данаей тоже на меня похож будет? Представляю, каким это для нее станет разочарованием. Или… Я все же смогу переломить ситуацию? И снова этот вопрос – а надо ли? А стоит ли? А что я про нее знаю? Мало ли красивых баб. А тут один неверный шаг, не дай бог окрысится, бабам это – раз плюнуть, и что тогда? Я по опыту других мужиков знаю, каким рычагом давления может стать ребенок. Нужна ли мне такая нервотрепка? Не лучше ли оставить все как есть? Подключить юристов, составить договор…

– Нефиговый же ты круг сделал. До туалета, – иронично улыбаюсь я. Егор падает на стул рядом. Хмурится. Вижу, что парень услышал если не все, то многое.

– Хочешь что-нибудь уточнить?

– Он с нами будет жить… Ну этот…

– Твой брат?

– Ага.

– Совершенно точно он будет здесь бывать. Насчет жить – не знаю. Это зависит от многих факторов. У тебя с этим проблемы? Хочешь обсудить?

– Да нет, – выпаливает Егор, потом, чуть подумав, добавляет. – Нет. Точно.

– Ну, если появятся какие-то вопросы или сомнения, ты знаешь, где меня искать, – разговор с сыном у нас короткий. Характером он тоже в меня. Такой, если разговоры говорить, то строго по делу. Именно поэтому мне с ним настолько легко. – А раз вопросов пока нет, я на боковую. Спасибо за ужин, дед.

– У нее, кстати, на днях новый фильм вышел, – зевая в руку, замечает сын.

Делаю вид, что мне все равно на эту информацию, а сам, первым делом добравшись до спальни, гуглю список премьер и вывожу изображение на экран. Раздеваюсь под титры. Иду в душ. Включаю гидромассаж. И долго-долго стою, наслаждаясь тем, как вода расслабляет затекшие мышцы. Выхожу спустя минут двадцать. На ходу вытираю голову полотенцем. Залипаю на собственном отражении в зеркале. Что-что, а фигура у меня неплохая. Спасибо плавательной секции, которую я посещал в юности. И лечебной физкультуре. Точнее, с лечебной физкультуры все началось. А теперь уж это полноценные тренировки в спортзале. Я – натура увлекающаяся.

Может, ей показать себя голым? – мелькает глупая мысль. Ржу, представив, как это будет…

Нет, Георгий Святославыч. Совсем ты сбрендил на старости лет. А впрочем, когда ты в последний раз ломал голову над тем, чтобы кого-нибудь завоевать? И было ли такое в принципе?

Все так же скалясь, чищу зубы, когда бубнеж в телевизоре сменяется совершенно другими звуками. Сплевываю пену. И уже понимая, что сейчас увижу, толкаю дверь в комнату.

– Твою мать! – опускаюсь на кровать. Мылся я, похоже, зря. Меня бросает в жар, как пацана, от увиденного. Я покрываюсь плотной пленкой пота. И дело не только в том, что я вижу мать своего ребенка голой. Гораздо больше меня волнует, что ее трогает другой мужик. И что куча мужиков по другую сторону экрана видят ее такой. Взмыленной. Возбужденной. Страстной. Видят, как она лижет губы, как трутся её соски о его грудь. Как в пароксизме страсти искажается ее лицо, а изо рта рвутся те самые звуки, что заставляют меня выйти из ванной. Нет, это, конечно, не порно. Кино на уровне. Не подкопаться. Но… Жизнь меня к такому не готовила. Определенно. Мне хочется схватить трубку и ей проорать:

– Никогда больше!

Но я, конечно, этого не делаю. С трудом гашу свой идиотский порыв. А потом натягиваю трусы и бегу к сыну:

– Ты спишь?

– Поспишь тут с вами! – из-под подушки выныривает лохматая голова. – Ты чего хотел-то?

– Это кино с Данаей…

– Ну?

– Ты же его не успел посмотреть?

– Еще нет.

– И не смотри.

– Почему? – изумляется Егор.

– Потому что! Маленький еще. Там… там… – лепечу что-то невнятное, как последний придурок. И ведь дураку понятно, что в четырнадцать лет мой сын и не такое видел, но… думать о том, что он увидит в таком виде Данаю – невыносимо, неправильно. И хер его знает, почему. – Там не для детей.

– Ой, все, бать. Давай. Чудишь тоже.

Ага, блин. Не то слово. Злой, как черт, возвращаюсь к себе. Вместо сна, о котором я так мечтал, приходит бессонница. У бессонницы темные глаза Данаи. И совершенная совсем по-девичьи упругая грудь. Небольшая, но такая… красивая. У бессонницы зацелованный рот. Интересно, как мужья актрис это терпят? Я бы не смог.

Открываю телефон. Среди прочего мне скинули распорядок дня Данаи и ее маршруты. Если ребята ничего не напутали, в семь утра ее можно застать в бассейне. Дожить бы до этих семи часов. И не сдохнуть. Опускаю взгляд к паху. Хмыкаю. Похоже, это будет очень долгая ночь.