Мрак иных миров

Каша оказалась безвкусной. Вязкий клейстер скатался в комок и никак не хотел проваливаться в глотку.

— Посолить забыла, — с набитым ртом сказал Андрей. Он едва разлепил веки и хмуро уставился на тарелку. Мутное утро жгло глаза.

— Сам готовь, балбес, — сказала мать и поставила перед ним солонку. — Когда ты уже съедешь-то…

— Работу найду и съеду, — буркнул Андрей, поправляя наушники. Музыка в них не играла, наушники были привычным щитом от мира.

— Двадцать лет парню, а всё на шее у родителей…

Мать продолжала что-то говорить. Одни и те же реплики изо дня в день, словно запись на повторе. Андрей не слушал. Он вообще спросонья терпеть не мог, когда с ним разговаривают. Тем более, когда гонят на работу и попрекают куском хлеба.

Андрей мечтал стать диджеем. “Мужик должен работать руками!” — бурчал отец. “Или головой”, — добавляла мать, которая ещё не утратила надежду, что они не зря купили компьютер сыночке. К чёрту завод, офисные тесные рубашки, склады магазинов. Он хотел сводить музыку, заряжать танцпол!

Сегодня, уходя под утро из клуба, Андрей споткнулся о хилого чудика у входа. Парень, бледный, с мутными глазами, ухватил за его штанину. Сухие губы растрескались, шевелились беззвучно. Андрей хотел пнуть парня, но тот вдруг ловко подтянулся и сунул в карман куртки свёрток.

— Склей, — прошелестел голос.

Андрей выдернул штанину из ослабевшей хватки. Не хватало ещё, чтоб его застукали с этим обдолбышем. Андрей сунул руку в карман, но там лежал лишь смятый лист бумаги, который он сразу и выбросил, брезгливо обтерев руку об себя.

Андрей взял солонку и тряхнул над кашей. Вместо соли посыпался сор, мелкая бумажная крошка. Что за фигня?

Солонка из толстого стекла, уже пожелтевшего от времени, совершенно неубиваемая, вдруг смялась под пальцами, пошла морщинами. Андрей раскрыл ладонь, и солонка упала на стол, словно фантик. Каша зацементировала рот. Андрей подошел к раковине и сплюнул липкий комок. Вытряхнул туда же из миски всё остальное. Эмалированный край погнулся. Андрей хотел постучать по дну, но вместо этого палец с лёгкостью проскочил насквозь.

— Ты что это творишь, поганец!

Андрей повернулся, не обращая внимания на крик, и глянул на мать сквозь дырочку в миске. Но вместо матери стоял манекен. Точнее, не манекен, а плоская картонная копия матери в полный рост. В домашнем платье, с волосами в пучок и с разинутым ртом. Лицо на картоне задвигалось рывками, как в анимации, изображая то гнев, то изумление. Впрочем, звук остался прежним.

— Зачем продукты переводишь? А с миской что? Хватить придуриваться, не хочешь жрать, иди помоги отцу!

Мать шлёпнула его рукой по предплечью, и он ощутил, как картонная ладошка слегка приложилась к коже.

— Ай! — картонка схватилась за запястье. — Вымахал лось...

— Приснится же такое, — ухмыльнулся Андрей и ткнул картонку в живот. Снова на лице побежала рябь кадров: удивление, ужас, страдание. Из дырки посыпалось красное конфетти.

Мать со стоном сложилась пополам, заваливаясь набок. Андрей сначала подумал, что она рухнет плашмя, а сзади будут подпорки какие-нибудь, но тело оставалось плоским, словно для каждого момента падения делали новый картонный макет. Андрей попытался обойти, посмотреть с другой стороны, но как бы он ни менял ракурс, изображение матери оставалось плоским.

Самым ужасным был звук. Стон вышел совсем натуральным, будто и правда кто-то умирал. Андрей попятился в коридор. И так спешил уйти подальше, что не заметил, как смял дверной косяк плечом. Толкнул входную дверь, она прорвалась с треском, как лист кальки.

Дома огромными декорациями окружили Андрея со всех сторон. Изображая перспективу, плоские пятиэтажки теснились вокруг. И всё тот же странный эффект, какой Андрей наблюдал на кухне: как бы он ни обходил объекты: машины, прохожих, собак — всё казалось плоским и картонным, но постоянно меняющимся.

— Это мультик какой-то, — бормотал себе под нос Андрей, шлёпая босиком по асфальту.

Двинулся через дорогу, не обращая внимания на сигналы машин. Одна из них остановилась, чуть не задев его колено нарисованным бампером. Из окна высунулась картонка с изображением лысеющего мужика. Его нарисованный рот зашевелился, выдавая матерный поток слов. Андрей ухмыльнулся и со всей дури жахнул кулаком по капоту. Машина подпрыгнула, сворачиваясь в морщинистую воронку. Картонный водитель с перекошенным лицом невнятно захрипел. Его грудную клетку сдавило, лицо превратилось в сливу, из нарисованного рта посыпалось тёмное бумажное кружево.

— Круто! — восхитился Андрей. Приподнял ногу и топнул. От ступни изломанными полигонами пошли вмятины. Гудящие машины образовали затор. Кругом голосили, сигналили. Андрей поправил наушники и включил, наконец, плеер, чтоб не слышать адскую какофонию улицы.

Сначала ему преграждали путь, пытались толкнуть, но он легко раздвигал муляжи людей, сминая и корёжа их. Вскоре вокруг образовалась пустая область, некоторые бросились прочь, но большинство плотной массой сопровождало Андрея на безопасном расстоянии. Снимали на телефон, Андрей даже помахал несколько раз, будто эту процессию организовали в его честь.

— А вот и полиция, — сказал Андрей, услышав издалека звук сирены. Очень странно было наблюдать, как картонные мигалки испускают свет.

Во рту было вязко, противно после каши, Андрей давно хотел пить. Он направился к ближайшему продуктовому. На пути его встала машина с голубым огоньком. Из неё выкатились картонные полицейские, направили на него кружочки дул. Даже сквозь музыку Андрей услышал мегафонный голос с угрозами.

Ему стало смешно: бумажный мир сражается с монстром! Он пнул машину и она комком отлетела в зевак, которых еще не успели оттеснить на соседние улицы. Из толпы брызнул алый серпантин. Недолго думая, Андрей прошёл сквозь витрину, увлекая за собой прозрачные обрывки легчайшей паутины стекла. В спину тюкнуло несколько раз. Андрей обернулся — в него летели кружочки пуль. Вернее, долетали, шлёпались о футболку и откатывались в сторону, не причинив никакого вреда. Андрей заржал.

Но пить хотелось нестерпимо и он шагнул к витрине с водой. Тупо уставился на картонные бутылки, рядком стоящие на плоских полках. Взял одну, разломил. К ногам посыпалось нечто прозрачное, хрупкое, блестящее на солнце. Абсолютно несъедобное. Андрей попробовал затолкать в рот горсть ненастоящей воды, но она рассыпалась в руках, словно конфетти из прозрачной плёнки, вязла на зубах и совершенно не утоляла жажду. Может, поискать фонтан?

Андрей выбрался через витрину на улицу. На него тут же накинулись ребята в касках и со щитами. Но что щиты против него? Андрей отмахнулся от штурмовиков, как от назойливой мошкары. Но ребята, похоже, решили задавить его числом. Пришлось поотрывать некоторым головы, руки и ноги, только тогда стало спокойнее.

Андрей досадливо отряхнулся от бумажной крови, и пошёл к площади. Там точно вчера работал фонтан, бьющий из плитки неровными струями. Детишки в одних трусах еще бегали сквозь них.

На улице стало безлюдно и тихо. Отряд с автоматами сопровождал Андрея, как зловещий эскорт. Уже издалека Андрей понял, что не суждено ему напиться. Фонтан изливался всё теми же блестящими кружочками, которые плавно струились и исчезали сквозь прутья решетки меж гранитных плит, заманчиво сверкая в лучах.

— Фак! — сказал Андрей.

Что делать-то?

— Иначе и не скажешь, — раздался рядом голос. Неподалёку на плоской скамейке развалился человек лет сорока, в темном костюме и голубой рубашке, расстёгнутой на груди. В руках у мужчины была бутылка воды, из которой он неторопливо прихлёбывал, поглядывая с прищуром на Андрея.

Андрей издалека почувствовал, какая это вкусная и прохладная вода. Неподдельная. Ступни горели от нагретого асфальта, под футболкой было влажно и едко жгло под мышками. Картонное солнце припекало как настоящее. А может оно и было настоящим? Как вот этот мужик на скамейке.

— Так и знал, что сюда придёшь, — сказал незнакомец, поднимаясь навстречу.

— Дай попить. Дайте, — поправился Андрей. Странно было видеть трёхмерного человека в этом мире бумажных фигур.

— После всего, что ты тут устроил? — мужчина сделал ещё глоток и тщательно завинтил крышку.

— А что устроил-то? Они же не настоящие. Бумажки.

— Настоящие, — возразил мужчина, подходя почти вплотную.

Андрей моргнул. Перед глазами встала кухня, засыпанная конфетти, муляж матери, скрючившейся от боли.

— Это бумажки, — повторил он и оглянулся на картонный спецназ.

— Как ты сюда провалился? — серые глаза внимательно изучали его.

— Куда — сюда? — Андрей моргнул. Пот заливал глаза.

— В это измерение.

— Так это параллельный мир? — он хотел сглотнуть, но во рту было погано, будто наелся песка.

— Нет, мир тот же самый. Просто с другой, скажем так, стороны. Но всё вокруг настоящее. Хочешь обратно? — мужчина протянул руку, как для рукопожатия.

Андрей вновь огляделся. Представил, что всё вокруг наливается объёмом, как накачиваемый матрас. Летят кружочки пуль, превращаясь в смертоносные снаряды. И где-то на кухне умирает мама…

Андрей замотал головой, отступил, наушники сползли на липкую от пота шею.

— Если останешься, то умрёшь от жажды, — мужчина усмехнулся, потёр седеющий висок. — Выбирай.

Это же сон. Просто сон. Но почему так хреново-то, а? И рожа эта ухмыляющаяся… Воду зажал, гад.

Андрей ударил его в лицо. Попытался ударить. Мужчина перехватил руку, вывернул запястье, легко обойдя Андрея сбоку. Вот он стоял, а вот уже лежит на земле и щурится от солнца.

Мужчина склонился над ним, на миг превратившись в плоскую тень. Солнце нимбом окружило его голову.

— Послушай...те. Вы же вот тоже настоящий, как я. — Андрей кривился от боли, пытаясь вырваться. — Я отравился? Это бред какой-то...Почему всё такое плоское?

— Ты испортил мой макет, — сказал мужчина и вдруг стал прозрачным, словно облако, медленно растворяясь в небе.

— Стой! — Андрей хотел ухватить его за пиджак, но рука прошла мимо. Серые глаза тускнели, исчезали.

— Я хочу воды, — скуксился Андрей.

Он брёл по улице второй день, ссутулившись, ни на кого не обращая внимания. Силился заплакать и не мог, лишь хныканье время от времени вырывалось из перекошенного рта. В злобе он сминал всё, что попадалось по пути: дома, скамьи, машины, брошенные их владельцами. Людей вокруг не было, лишь тихий шорох и слабое шевеление вдали напоминало, что за ним осторожно наблюдают.

Накануне смутное подозрение потянуло его в клуб. Но город вымер, он никого не встретил, ни у кого не мог спросить. Вчерашнего чудика не было, тот листок Андрей тоже не нашёл. Что значит — склей?! Голова не соображала, он хотел только одного — воды.

Впереди показался мост. Сверкающие воды реки слепили, манили. Андрей готов был бежать к ней, но сил уже почти не осталось. Он кубарем покатился с крутого песчаного берега. Тело его напоминало брошенную тряпичную куклу.

Волны, так похожие на настоящие, встретили его тихим шелестом. Плотная студенистая масса не пропускала его сквозь себя и будто отталкивала прочь. Андрей пошлёпал ладонями по зыбкой поверхности, потом поднялся и пошёл по воде.

Гладь озера проносилась подо мной, сверкая бликами. Глубокие тени манили у восточного берега, заросшего соснами до самой кромки воды. Я ныряю в них, чтобы потом снова скользнуть под розовые лучи. Громадное облако рассекли потоки света, и стало видно парящих в небе летунов.

Пришло уведомление: мама встала. Я решил посмотреть, что она делает, и закрыл глаза. Под веками возникло изображение: мама стояла у зеркала, расчёсывала длинные волосы. Густые пряди красиво стекали по плечам до самого пояса. Я вывел ей на табло дюжину смайликов и пожелание доброго утра. «Блинчики будешь?» — «Ага».

«Тестируешь новое крыло?» — это Джек. В его часовом поясе уже за полночь, засиделся за проектом. У меня на экране побежали строчки кода и графиков. Я замечаю ошибку и машинально ставлю редактуру в чертеже. «Ага, спасибо, глаз замылился уже» — «Иди спать, завтра допишешь, время есть ещё». Джек шлёт сонный смайл и закрывает проект. Под ногами у него крутится голодный кот.

Мог бы и автоматический дозатор корма поставить, думаю я, заходя на посадку. Конечно, я этого не скажу никогда. Но можно будет послать ему как подарок на ближайший праздник.

Посадка прошла не очень удачно: ногой зацепился за куст и свалился в траву, сминая каркас. Вязкое слово чуть не сорвалось с губ. Дыхание со свистом просочилось из лёгких, будто сдулся проткнутый шар. «Чистота мыслей — чистота поступков», — тут же всплыл баннер перед моим лицом. Он появляется с тех пор, как я запросил доступ к библиотеке доцифровой эпохи. И да, то слово я узнал из старых книг и теперь боюсь, что оно нечаянно вырвется.

На экран тут же выскочило предупреждение: поднялось сердцебиение и давление, уровень пота скакнул до критической отметки. «Братишка?» — «Сын?» — «Ваня?» — посыпались уведомления от тех, кто подписался на отслеживание моей жизни. «Приземлился неудачно, всё в порядке!» — сделал я рассылку сразу всем, но сообщения продолжали мельтешить перед глазами, перекрывая обзор. Теперь весь посёлок будет смотреть, как я сворачиваю крыло и плетусь пешком, потому что оставил машину на том берегу. Летуны, ещё оставшиеся в небе, слали шутки и ободряющие сообщения. Кто-то предложил подвезти, но я отмахнулся поблагодарив.

Мне срочно нужна комната Уединения. Я хотел было забронировать, но график показал, что в текущем месяце это будет второй раз. Дешевле пройтись по лесу пешком. Да и лишние вопросы ни к чему, ещё отправят на тестирование, а проект передадут кому-нибудь другому. Справлюсь сам. Вдох-выдох. Вдох.

* * *

С тех пор, как вживили чипы всему населению Земли, мир стал прозрачным. Каждое действие, каждое слово, поступок становились мгновенно известными множеству лиц. Глобальная сеть человеческого разума объединилась и очистила постепенно саму себя от мутных незрелых умов. Люди избавились не только от засовов, но и от самих дверей. Утратили смысл понятия «обман», «воровство», «насилие». Под неусыпным надзором общества выросло новое поколение чисто мыслящих людей.

Никто не отлынивал от работы или учёбы. У каждого был свой график отдыха и занятий. Люди мгновенно коммуницировали и объединялись для решения общих задач. Да, были изгои, которых изолировали от общества, но незначительный процент.

* * *

Коридор тянулся далеко, размеченный лишь лампами вдоль стен. Впереди показалась стальная дверь. Сопровождающий мягко придерживал Ивана под локоть. На табло возник запрос ключа. Сопровождающий провёл ладонью с чипом и дверь отворилась.

«Мне кажется, или этого уже приводили? — высветилось у него на внутреннем табло в сетчатке глаза. — Тот самый парень…» Сопровождающий послал огорчённый смайл. «Ага, тот самый конструктор. В исследованиях наткнулся на запрещённую библиотеку. На этот раз форматируем полностью».

У соседа вчера умерла сова. Ангел покинул его, как говорят.

Вечером Андрюха выскочил из своей квартиры и принялся колотить во все двери. На вопросы не отвечал, от рыданий не мог связать и двух слов, лишь тянул ослабевшими руками к себе домой. Вой вырывался из его глотки, тонкой спицей вкручиваясь в мозг Пашки.

Пашка давно не заходил к соседу, потому был неприятно удивлён обстановкой. Продвигаясь вглубь квартиры, он пробирался между башнями книг и журналов на божественную тематику. Все стены у Андрюхи были обклеены постерами ангелов, в разных ракурсах и разных масштабах. Люди, которых охраняли совы, были уведены в тень, обезличены. Словно не имело значения, кто ангела выкормил.

Переступая через хлам, Пашка вышел к открытому балкону. На тонких прутьях перил болталась серая ветошь, с которой облетели последние перья. Непонятно было, где хвост, а где голова, огромные глаза исчезли, словно выпали после смерти ангела.

Ничего так вымахал, с овчарку размером, и это в домашних условиях! Пашка хмыкнул, покосился на своего ангела, парящего в полуметре над его головой. Кошка драная, а не ангел. «Чем ты его кормишь?» – спрашивали знакомые на улице, самодовольно поглаживая своих упитанных сов. Пашка уходил от ответа. Он старался поменьше общаться с религиозными фанатиками. Сова ему нужна, только чтобы выжить.

Мужик из квартиры напротив вызвал ангельский патруль. Спустя три минуты на пороге Андрюхиной норы уже стояли два молодца в чёрном, с непроницаемыми лицами. «Гражданин, покиньте место происшествия».

Сосед маялся в стороне, тихий и бледный. Босой и обросший, он был похож на бомжа. Патрульные подхватили его под руки и осторожно проводили Андрюху до своей машины, словно боялись, что он рассыплется по пути. Весь двор вышел посмотреть.

По сути, он не жилец. Сова даётся только раз, и если потерял её, то всё, не вознестись уже. Если в следующие три дня не сойдёт с ума, то первое же несчастье или болезнь прикончат его. И закопают тело в землю, как в старые времена.

– Как же так-то? – запричитала рядом с Пашкой баба Дуся. – Хороший был человек, набожный. И на тебе. Надо будет свечку в храме поставить.

Баба Дуся поглаживала ласково прильнувшую к её плечу толстую, почти круглую, сову. Перья лоснились и радужной рябью играли на солнце. От тёмных глаз, выглядывающих из-под век, бросало в дрожь. Пашка на свою сову смотреть не мог без страха, а чужие и вовсе вгоняли в тоску. И как Андрюха уморил соглядатая?

– Смотри, как бы тебя следом не увезли! – баба Дуся повернулась к Пашке, оглядела его тощую сову. – Еле дышит ангел твой.

* * *

В дверь позвонили, резко и неприятно. Пашка глянул на сову, та сжалась в углу комнаты под потолком и будто бы дремала. Значит, ничего опасного.

За дверью стояли трое парней из четвёртого подъезда. Андрюхины друганы.

– Разговор есть, – буркнул главный и, подвинув плечом Пашку, вошел внутрь. Не вынимая рук из карманов, прошёл на кухню и оседлал табурет. Сова на его плече, тёмная и незаметная, как тень, переглянулась с Пашкиной совой.

Считается, что ангелы общаются телепатически между собой. По крайней мере, люди никаких звуков от них никогда не слышали.

Пашка присел к столу, обхватил кружку с недопитым чаем. Двое друганов встали в дверях, словно на страже.

– Признавайся, ты грохнул Андрюхиного ангела?

– Зачем мне это? – Пашка поболтал ложечкой, разгоняя радужную плёнку.

– Ну, ты ж из этих... Кто не верит в пришествие богов. Думаете, инопланетное вторжение, все дела.

– И что? – Пашка поднял взгляд и уставился в выпученные бесцветные глаза гостя. Тот погладил недавно обритую голову, с которой еще не сошли коросты порезов. Краем глаза Пашка заметил, что его сова перелетела поближе и села за спиной лысого.

– Как что? Разве не вы втихаря ангелов мочите? На этой неделе уже третий.

– Я б тогда со своего начал, разве нет?

– А вы их тоже ангелами зовёте? – продолжал лысый, словно не слушал его. – Или как? Соглядатаи Высших? СоВы?

– Какая разница, как называть? Главное, что они от несчастья людей берегут. Ангелы они или инопланетные захватчики — что от этого изменится? Без совы человек гибнет, а уж что там после вознесения с телом происходит – какая разница? Мёртвым уже всё равно.

– Ты не пра-ав, – щека у лысого задёргалась, рот перекосился. – Как теперь Андрюха вознесётся? Ты ему ангела одолжишь? Он в земле будет гнить! А ты, гнида, на небо, да?

– Я его сову не трогал, – спокойно сказал Пашка. – Он вообще из дома давно не выходил.

Лысый поднялся, навис над столом. Парни у порога напряглись, кулаки сжали, словно перед дракой. Пашкина сова боком зашла и встала между гостем и хозяином, раскрыла крылья. В глазах потемнело.

Пашка затряс головой, прогоняя туман, словно оглох и ослеп на минуту. Когда зрение вернулось, парней на кухне не было. Если у тебя есть сова – никто не причинит вред, злой умысел пресекается на корню.

* * *

Как и все верующие, Андрюха дверей не запирал. Зачем – ведь теперь все под защитой ангелов. В первые годы после пришествия богов, были люди, которые отказались от сов и могли причинить кому-то вред. Но вскоре мир очистился от тех, кто сов избегал или уничтожал. В семье Пашки так погиб отец. А мать вознеслась одной из первых. На момент пришествия она уже была больна.

Сова её очень быстро выросла, когда мать обратилась к богу. Она везде ходила с ангелом в обнимку, и Пашке перед смертью успела сказать, чтоб ангела своего берёг. Пашка тогда школу заканчивал, мать не смел ослушаться, хотя сову к себе не подпускал, держал на расстоянии. Он, как и отец, считал, что это пришельцы, с неведомой целью захватившие людей. То ли опекать, то ли изучать. А кто-то говорил, что это приборы слежки, что они просто собирают информацию. С появлением сов исчезли преступность и насилие, и люди начали сов обожествлять.

Пашка пробирался в темноте на ощупь. Что-то пробудило его среди ночи, смутное желание толкнуло проверить, что осталось от совы соседа.

Балкон так и стоял открытый, как его оставили вчера. Ангельский патруль ничего не тронул. Пашка вышел на свежий воздух. Перила были пусты, ни следа не осталось. Зато в углу, в куче старой битой плитки, пыльных кастрюль и горшков что-то блеснуло.

Стоило Пашке заметить это, как вдруг сова спикировала из-за его плеча и склонилась над двумя шариками из тёмного стекла. Из-под серых перьев вытянулись губы – Пашка впервые увидел, что у сов есть рот! Они ж не едят земной пищи! И клюва, как у земных сов, у них нет. Губы дотянулись до шарика, обхватили его и медленно втянули в себя. Потом потянулись к следующему. Но тут Пашка успел выхватить его из-под совиной морды. Губы шлёпнули его по руке, и Пашка передёрнулся от брезгливости. Сова уставилась на него немигающим взором.

– Это я нашёл, – сказал он. – Он мой!

Сова молчала.

Когда Пашка поднялся и пошёл к себе, она просто последовала за ним, как всегда.

Заперевшись дома, Пашка сел на кухне изучать находку. Тяжёлый шарик словно излучал тепло. В тёмной глубине вспыхивали еле заметные искры. Глаза погибшей совы? Передатчик? Пашка задумчиво крутил шар на столе. Сова сидела в углу под потолком, уцепившись за стены, и неотрывно следила за ним. Она не пошевелилась, когда Пашка взял молоток.

– Думаешь, не грохну?

Сова молчала.

Покачав в руке инструмент, Пашка замахнулся и ударил. Шар отскочил и завертелся на полу. На столе осталась вмятина. На стекле, если это было стекло – ни царапины. Пашка, ухватив щипцами, подержал шар над горелкой плиты, но он даже не нагрелся. Сова наблюдала, не шелохнувшись.

Надо показать Лере, решил Пашка и лёг спать, засунув находку глубоко в карман толстовки и сжав в кулаке.

* * *

За ночь сова выросла. Пашка подумал, что к нему кто-то зашёл – он не узнал своего соглядатая. Нависнув над ним, сова смотрела, как он спит. Но стоило Пашке открыть глаза, как она вспорхнула к потолку. С раскрытыми крыльями теперь казалось, что она занимает полкомнаты. Морда её стала широкой и странной. Спросонья не сразу дошло, что у совы появился третий глаз.

Пашка достал руку из кармана, пальцы на шаре за ночь свело.

– Этот я тебе не дам проглотить, гадина, – прошептал он, глядя в морду совы.

* * *

– Лера, это я, – Пашка поморщился от того, каким голос его показался жалким и просящим.

– Чего тебе? – сухо сказала Лера. Конечно, она не простила его.

– У соседа сова умерла, – Пашка чувствовал себя виноватым. Но кому он ещё мог позвонить?

– И? Это не мы, – Лера повесила трубку.

На второй звонок она долго не отвечала, Пашка считал гудки и катал в руке шар.

– Что ты от меня хочешь? – вопрос прозвучал так неожиданно, что Пашка выронил шар.

– Я у него кое-что нашел, – торопливо заговорил он. – От совы остались шарики, наверно, глаза.

– Дальше.

– И один моя сова слопала. А утром она в два раза вымахала и у неё третий глаз вылупился, представляешь?

– Приезжай в клуб, разберёмся. Шар прихвати.

– Само собой, – сказал Пашка в пустоту. Лера уже отключилась.

С Лерой он познакомился в клубе, где считают ангелов пришельцами. Если участники клуба ничего не предпринимали, не вредили людям и соглядатаям, то совы не разгоняли их, давали поговорить. Но и только.

Сначала Пашка увлёкся, ходил на собрания, а потом как-то сразу охладел. Что давало это сотрясение воздуха? Ребята выдвигали теории, спорили, а толку? Совы не давали изучать себя. Либо гибли, либо дезориентировали, отключали людей на время. С тех пор, как совы появились, ничего нового человечество о них не узнало. Кроме того, что они оберегают людей, растут от внимания и ласки, от молитв, а после смерти облачают тело в совиный саван, облепляют со всех сторон и возносят на небеса. Проследить за этими телами также не удаётся, все приборы падают, выходят из строя.

Он уж было решил бросить собрания, но тут в клуб пришла Лера, и на какое-то время Пашке стало не до сов.

* * *

В клубе было темно, сумрачно. Шторы плотно задёрнуты, на столе небольшой светильник, которого едва хватало осветить лица собравшихся. Когда-то уютная и таинственная атмосфера, сейчас Пашку раздражала. Членов клуба прибавилось, много новых лиц, молодых, с лихорадочным румянцем на щеках. А посреди восседал Слава Светленький – один из основателей клуба, из тех, кто выжил. Его сова также выделялась на фоне других. Весь потолок облепили соглядатаи, как летучие мыши, повиснув вниз головами. Сова Светленького была крупнее и толще. Кормит он её, что ли?

– А вот и наш дезертир, – улыбнулся Слава, по-доброму так, с грустинкой. И за этот отеческий тон Пашка возненавидел его ещё сильнее. После их расставания, Лера ушла к Светленькому. Не хватало ещё разыгрывать тут возвращение блудного сына.

– Где глаз? – сразу к делу приступила Лера.

Пашка вытянул шар из кармана, но не торопился передавать его, держал в руке. Все уставились на его трёхглазую сову. Сразу посыпались предположения и возражения. «Она поглотила передатчик, чтоб потом унести его в гнездо...»; «Они так восполняют силу. Видели сов у епископов? Может, они тоже поглощают остатки пропавших ангелов?»; « Ага, тогда они многоглазые, как пауки, были бы». «А кто мешает им скрывать лишние глаза?»; «А эта чего не скрывает?»; «Так это сова отступника, может, она на нашей стороне». Послышались смешки.

Слава поднялся, мягко забрал шар.

– Интересно. На камень похоже. Не могу понять, на какой, – задумчиво сказал он, поднося шар к светильнику.

– Я его разбить пытался. И поджечь, – Пашка спрятал руки в карманы. Он чувствовал себя подростком перед взрослым умным дядей. Хотя Слава знал не больше его, призрачная надежда, что он разберётся, объяснит, таилась в глубине души. Жить с трёхглазым чудовищем до конца своих дней? А вдруг у совы и поведение, свойства изменились? Хотя другие соглядатаи никак на Пашкину сову не среагировали, просто потеснились на потолке.

Слава поднялся, вскинул руку вверх. Никто ахнуть не успел, как сова Светленького вытянула трубочку губ и всосала шар в себя.

– Ты что?! – заорал Пашка. Он потрясённо посмотрел на Светленького и вдруг бросился на него.

Очнулся Пашка в парке на скамье. Рядом сидела сова и прижималась к нему мягким, тёплым боком. Три глаза были прикрыты, словно она задремала. Пашка отодвинулся от неё. Казалось, за это время она ещё подросла и доставала теперь до плеча. Пашка попробовал вспомнить, что произошло, но перед глазами видел лишь удивленного Славу и распахнутые крылья над головой. Зачем он это сделал?

Пашка поднялся и поплёлся в сторону дома. В парке зажгли фонари, быстро темнело осеннее небо. Сова парила рядом, отбрасывая на Пашку тень.

Стало тошно и тоскливо, щемящее чувство нарастало в груди. В бездонной синеве неба перемигивались звёзды. Никогда еще Пашка не ощущал так сильно давящую пустоту космоса над головой. Весь мир людской, с его суетой, домами, дорогами, казался муравьиной вознёй. Вселенная упиралась в макушку и кружилась в своём ритме, вовлекая каждую песчинку в танец.

Незаметно для себя Пашка добрёл до дома. Сова приземлилась на плечо, попыталась ухватиться за куртку лапами, но Пашка сбросил соглядатая, и заскочил в подъезд. Помчался по лестнице, чтобы хоть немного, хоть пару минут побыть одному, не видеть этих пристальных глаз. Сова всё равно просочится в дом, будет ждать его в комнате. Но хотя бы пару минут.

На площадке он вдруг свернул в Андрюхину квартиру. Башни журналов и книг рухнули, завалили пол горой. Кто-то здесь побывал. Пашка пробрался в сторону балкона, поскальзываясь на глянцевых обложках.

На балконе было хорошо. Хотелось раскинуть руки и полететь. Сова выпорхнула из соседнего окна и снова попыталась оседлать Пашку. Неожиданно острые когти впились в спину. Пашка испугался. Он никогда не слышал о том, как совы царапали кого-то или причиняли вред. Сова била крыльями, поднимала ветер, словно пыталась улететь с добычей. Рядом раздалось шипение. Под окнами загоготали. Пашка узнал голос лысого.

– Ну что, посмотрим, как ты вознесёшься, а?

Хлопок, и руку обожгло внезапной болью. Одно крыло у совы обмякло, но ангел не переставал тянуть Пашку прочь с балкона. Глаза бесстрастно смотрели тремя яркими звёздами.

– Это тебе за ангела Андрюхи, понял? – прокричали из темноты.

Повалил дым.

Пашка обнял сову и прыгнул.

Кондуктор прошел, даже не взглянув на неё. Черный плащ скользнул по ноге, словно приятельски похлопал, намекая: сейчас я прошел мимо, но я слежу за тобой и могу подойти в любую минуту.

Настя сгорбилась и поджала ноги еще сильнее. Ее безучастный взгляд провожал за окном электрички призрачную рощу берез. Они стояли как хатифнатты, тонкие, безмолвные, вечно ищущие неведомо что. Хатифнатты из книжки Милы.

Настя почувствовала, как ком подступает к горлу, и слезы, будто снежная лавина, готовы вот-вот сорваться вниз.

Она не должна была брать дочь с собой. Пашка будет ждать на вокзале её одну, без Милы.

Настя нащупала в кармане куртки клочок бумаги с цифрами.

«Если меня не будет на вокзале, позвони по номеру 038», − у Пашки голос был глухой, напряженный, − «Все устроится, все будет хорошо. Найдешь работу. Тихий город. И никакой войны».

Голос в трубке прерывался, потрескивал. Настя стояла у таксофона, наверно, единственного в мире, и молча глотала слезы. Мила держала ее за руку и все время повторяла: «Мама, не плачь!»

Настя лишь крепче сжимала маленькие пальчики, не в силах остановить страх и жалость к себе, что выплескивались из ее глаз соленой водой.

«Он обрадуется, − думала она, − конечно, обрадуется! Ведь последний раз видел дочь два года назад, она была совсем крохой, только встала на ноги».

Напротив сидела старуха с лицом, как иссушенная глина. В складках морщинистых век пропали глаза. Настя никак не могла разглядеть, куда старуха смотрит. Ей все время казалось, что под скамью, где пряталась Мила. Когда они садились в поезд, он казался пустым и заброшенным: лишь машинист да Настя с дочкой. Но постепенно, проезжая поселки и городки, вагоны наполнялись сутулыми фигурами. Настя замотала Милу в шарф, нахлобучила шапку, свой растянутый свитер - сделала все возможное, чтоб дочь была похожа на кучу тряпья, а не на ребенка.

Но старуха смотрела под скамью. Выдаст? Настя не знала, что будет, если дочь обнаружат. Ссадят их с поезда? Накажут?

Мила зашевелилась, легко погладила ее по ноге. Настя наклонилась, будто поправлять шнурки. Из-под шапки блестели глаза Милы.

«Хочешь в туалет?» − одними губами спросила Настя.

Девочка покачала головой. «Пить».

«Потерпи, скоро приедем к папе».

Настя разогнулась и встретилась взглядом со старухой. Веки поднялись, каменные кандалы сковывали выпуклые бесцветные шарики глаз.

Настя замерла, не в силах отвести взгляд. «Заметила!»

Старуха мелко покивала, или это голова у нее затряслась? Уставилась в окно.

Она кивала, что-то бормоча, а Настя чувствовала, как по спине стекает пот. Ей хотелось кричать, плакать, умолять, но она сидела, замерев. Скажет старуха кондуктору или нет, от нее это уже не зависит. Может и не скажет. Может, слепая, выжившая из ума? Главное, чтоб до конца дороги больше никто не подсел, никто не узнал ее секрет.

Электричка замедлила ход, показалась станция с аккуратно выбеленными домишками в паутине голой сирени, пустыми клумбами, заборчиками.

В их вагон зашли двое, один сразу сел у входа. Второй, крупный мужчина с брюшком, уверенным шагом бывалого прошел почти весь вагон и сел напротив Насти.

− Первый раз едете? − заулыбался зубастым ртом, оглядывая Настю. Старуху он подвинул, не заметив.

Настя повела плечом, стараясь смотреть в окно.

− А я с работы еду, представляете? − сказал мужчина, слегка касаясь Настиного колена, − командировка! Люблю, знаете, пошалить после работы. Захожу в дома, двигаю мебель, роняю посуду.

Пассажир хохотнул. Настя поежилась, вежливо улыбнулась уголками рта.

− Как вас зовут? − не отставал мужчина.

− Я замужем, − сухо ответила Настя.

− В Городе это уже не важно. Ну, ничего. Привыкнете. А муж где? Уже там, в Городе?

Она кивнула, глядя в окно.

− Вот увидите, это будет не важно, − повторил пассажир, пошлепал губами, − главное, найти хорошую работу. Не ходите на завод, там быстро обесцветитесь. Давайте лучше к нам! Командировки по всему миру, путешествия, свет живых, опять же.

Мужчина засуетился, зашарил пухлыми руками, будто ловил в пиджаке мышь. Выудил белый квадратик визитки. Настя, не глядя, сунула её в карман.

− Спасибо.

− Звоните, если будет плохо,− вдруг серьезным тоном сказал пассажир.

И Настя только сейчас заметила, какие у него темные, тусклые глаза. Как черные дыры, они затягивали в себя окружающий мир. Это глаза древнего чудовища, а не человека. Настю пробрал озноб.

Мужчина поднялся, встряхнулся.

− Если будет хорошо, тоже звоните, буду ждать, − на лицо мужчины вернулись сверкающие зубы.

Когда за ним хлопнула дверь между вагонами, Настя выдохнула. Руки дрожали, и женщина спрятала ладони между колен. Поезд медленно отъезжал от станции.

Как подъехали к Городу, Настя не заметила. Только что тянулись поля, перелески, и вот уже замелькали дома, новостройки, люди. Ни одной машины на улицах не было. Поезд, как заноза из другого мира, вкатился на вокзал, зашипел.

Их полупустой вагон быстро обезлюдел. Настя ждала, когда уйдут все, но старуха напротив продолжала сидеть, глядя в окно. По перрону шли бесконечные шеренги из военных вагонов. Солдаты в разных формах, с разными флагами шли плечом к плечу, исчезая в дверях вокзала, вливаясь в Город. Мила зашевелилась под скамьёй, Настя прижала дочь ногой, не двигаясь с места.

« Ну что ты сидишь! Уходи же!» − хотела она крикнуть старухе в лицо.

Поезд дернулся: перецепляли тепловоз. Скоро он тронется в обратный путь.

А старуха продолжала сидеть. Настя вскочила. «Все равно она уже знает!»

Заглянула под скамью. Мила спала, свернувшись клубочком.

«Девочка моя», − с нежностью и болью подумала Настя и стала тормошить ребенка. Мила проснулась, потянулась на руки. Настя обняла дочь, подхватила. Холодные пальцы вдруг стиснули ее запястье. Старуха смотрела на девочку со страхом и изумлением.

− Прячь! − проскрипела она, загораживая Милу.

В вагон вошел Кондуктор.

− Всем умершим просьба покинуть вагон! Поезд отправляется назад! − огласил он, проходя мимо них. Настю обдало ветром. Хлопнули двери, в вагоне остались только трое.

− Спасибо, − расплакалась Настя. Старуха не отводила взгляд от девочки.

− Можно? − спросила она, протягивая желтые шишковатые пальцы к шапке Милы.

Настя кивнула, хотя и сжалась вся внутри. «Нет! Это моя девочка!», − кричала она про себя, глядя, как старуха гладит дочь по голове. У старухи заиграл румянец, разгорелись, потеплели глаза. Она будто бы помолодела на десяток лет.

− Нам пора, − пробормотала Настя, схватила в охапку дочь и понеслась прочь из вагона, прочь из этого мира.

На перроне Пашки не было. Ветер гонял окурки и клочки бумаги. В пыли отпечатались следы тысяч ног. Потертые скамьи с облупившейся краской, затянутые паутиной окна, как памятники прошлой жизни, навевали тоску. Под навесом было тихо, и лишь вдали звенел о колеса поезда молоток. Вагоны тянулись далеко за горизонт.

Настя углядела на стене диск с черной глянцевой трубкой. Спустила Милу с рук, нашла бумажку. Ноль, три, восемь. Диск туго, неохотно провернулся, с шумом возвращаясь назад. Длинный оборот, короткий, снова длинный. Трубка молчала.

− Паша? − тихо позвала Настя, вслушиваясь в треск, − мы приехали, Паш!

Трубка молчала.

− Мама, − задергала за полу куртки Мила. Настя посмотрела, куда указывает дочь. Локон провода свился у ног пыльным клубком. Настя чуть не заплакала от обиды.

− Давай поищем другой, − сказала она бодро, беря Милу за руку, − и воду купим.

Девочка закивала. Шапка съехала ей на глаза, маленькие пальчики казались еще меньше из-за громады свитера.

Настя подошла к окнам вокзала, попыталась рассмотреть сквозь мутное стекло, что там внутри. Ей показалось, что там кто-то движется, белые тени, неторопливые, как рыбы в аквариуме. На стекле отпечатались чьи-то ладони. Еще и еще. Она отпрянула.

− Настя! − окликнули сзади.

На перроне стоял Пашка. Худой, серый, в мешковатой робе. Щетина и глаза синели на лице, волосы сбриты. Настя никогда не видела мужа без бороды и с трудом узнала.

− Пашка… − всхлипнула она, бросаясь на шею. Ноги подкосились, она повисла на муже, заливаясь слезами, обрушивая поцелуи на его грудь, шею.

− Ну что ты, − приговаривал Пашка, робко гладя жену по плечам, − в Городе так не принято. Как от тебя вкусно пахнет…

Он крепко сжал ее в объятиях, несколько раз приподнял и поставил на землю.

− А это у нас кто? Неужели и Мила тоже?.. − Пашка не договорил. Притихшая Мила старалась спрятаться за маму. Он стянул с дочери шапку и отшатнулся.

− Зачем? Настя, что ты наделала… − Пашка побледнел, отступил. Шапка упала в пыль, сникла.

− Я не могла ее оставить там одну, − Настя крепко сжала руку дочери, − куда бы она попала? В Сиротский дом? В поселение «Дети войны»? Нет! Никогда!

− Зачем ты притащила ее в Город? − просипел он.

Настя онемела. Пашка обхватил руками голову.

− Нас казнят! Ты понимаешь? Обесцветят! Станем трухой, пылью! Уничтожат!

− Но почему?!

− Она же живая! Ж-и-в-а-я! Это наркотик!

− Разве нельзя спрятаться на окраине… Тут полно брошенных домов.

− Уходи.

− Что?

− Верни её в тот мир.

− Я не понимаю… Она останется со мной! Я думала, ты будешь рад! − Настя разрыдалась.

− Мама, не плачь! − потянула снизу испуганно Мила.

Настя рухнула на колени, обняла дочку.

− Ей здесь не место, − бесцветным голосом сказал Пашка. Он стоял в стороне, будто боясь заразиться, − попадет или к торговцам живыми или к Патрулю. Город никогда не примет ее.

− Что же нам делать? Я ее не оставлю, − Настя резко вытерла рукавом слезы, поднялась.

− Я должен сообщить Патрулю.

− Что за Патруль? Что они с ней сделают?

Пашка молчал.

− Ты все это время была рядом с ней? − вдруг спросил он.

− Конечно, − сказала Настя.

− Лучше отпусти её. Это погубит и тебя, и дочь. Рядом с ней ты остаешься живой. Ты многое помнишь из той жизни, чувства, эмоции. Тебе кажется, что ты испытываешь их. Многие в Городе отдадут все, что у них есть, чтобы хоть на мгновение прикоснуться к Миле, ощутить Жизнь. Отведи ее в горы, в Храм, там есть проход на ту сторону. Проводи и возвращайся в Город. Говорят, в Храме живет отшельник, может, он её приютит. Иди вдоль путей, там увидишь тропу, − сказал Пашка, отходя все дальше.

− А ты куда?

− А я сообщить в Патруль. Иначе привлекут за соучастие. Я не буду говорить, что ты моя жена. Просто скажу, женщина с живым. Беги!

Пашка развернулся и быстро зашагал прочь. Казалось, он сдерживает себя, чтобы не перейти на бег.

− Это папа? − спросила Мила, разрушая вязкую тишину. Настя закрыла лицо руками.

− Да, солнышко. Это был наш папа.

− Нет, это не папа, − возразила Мила и потянула мать куда-то в сторону, за здание вокзала.

Настя послушно побрела, влекомая дочерью.

− Водичка! Мама, идем!

Настя пригляделась: впереди, сквозь кусты белела река. Неспешные волны перекатывались, закручивались водоворотами на маленьких порогах.

Они протиснулись в просвет, между веток, сучья скрежетали о куртку, цепляли за волосы, будто стараясь удержать Настю. Еще не понимая, что ее тревожит, женщина сбавила шаг, потянула дочь назад, к вокзалу.

− Мама?

− Это не река, − тихо проговорила Настя, прислушиваясь. Не было привычных звуков воды. Белые волны катились бесшумно, монотонно. Кое-где можно было разглядеть ступни, головы, руки. Вдалеке, на другом берегу, темнел завод, из которого вытекала река.

Настя повернула назад, прикрывая глаза дочери, надеясь, что она не успела разглядеть.

− Я хочу пить!

− Эту воду нельзя пить, − сказала Настя, тихонько подталкивая упирающуюся девочку, − давай на вокзале поищем?

Под навесом было людно. Поезд уже ушел, на перроне толпились люди в черной форме. Мелькнула серая роба.

− Стой, − тихо сказала Настя, пригибаясь к земле. Мила присела на корточки, уткнулась лицом в куртку.

«Надо спрятаться», − соображала Настя. От группы людей стали отделяться по трое, расходиться в стороны. Пашка среди них, как побитый воробей среди ворон, что-то показывал в противоположной стороне. Мельтешил руками, как мельница, заглядывал Патрульным в лица, пока кто-то не опрокинул его на вокзальную скамью. И он сразу сник, замер, словно брошенная кукла.

С торца вокзала была дверь. Настя дернула на удачу: открыто. Заглянула внутрь и сразу юркнула в темноту. Мила еле поспевала за ней, быстро перебирая ножками, на ходу подхватывая размотавшийся шарф.

В зале ожидания стоял сумрак. Голые стены, столбы, железные сиденья кресел. Вдоль стен слонялись бледные тени. Они спотыкались друг о друга, расходились, упирались в колонны. Заляпанные окна плохо пропускали свет, но было видно, как по перрону мечутся хищные силуэты Патрульных.

Как только в зал ступила Мила, тени вдруг замерли, прислушиваясь. Взвился под потолок, зашелестел сонм голосов. Обесцвеченные разом шагнули в их сторону, сжимая кольцо. Тени толкались, тянули руки, мягкие, как медузы.

− Ма-ма! − слабо подала голос Мила и упала. Рык вырвался из груди Насти, она бросилась отталкивать всех в стороны. Но это было не так просто. Обесцвеченные, что стояли ближе к Миле, вдруг окрепли, бледность схлынула с лиц, голоса стали громче. Настя различала имена, угрозы, отдельные слова. Лицо девочки посерело, вокруг глаз очертились круги.

Настя подхватила Милу и бросилась прочь, на воздух, забыв, что снаружи их может поджидать не меньшая опасность.

Перрон был пуст. Ни Патрульных, ни Пашки. Настя уложила Милу на скамью, накрыла курткой. Наткнулась в кармане на кусочек картона.

Она подошла к таксофону. Покрутила оборванный провод. В кулак врезался белый квадратик визитки попутчика из поезда. На картоне было выбито три цифры. Ноль. Три. Восемь. Настя уставилась на них. «Один номер на всех? Это же Город… Тут свои правила». Настя вставила палец в отверстие и повернула диск.

Трубка встретила ее внимательным молчанием.

− Это Настя, − она посмотрела по сторонам, словно боясь, что ее примут за сумасшедшую у сломанного телефона, − вы дали мне визитку.

− А, девушка из поезда? Ну как? Устроились? Нашли работу в Городе? − заворковала трубка. Настя сразу представила зубастую улыбку и поёжилась.

− Нет, я хотела спросить…

− Сколько?

− Простите, что?

− Сколько вы хотите за девочку?

− Я не понимаю…

− Живых очень трудно провезти в Город. Это возможно, только если они добровольно последуют за кем-то умершим. Очень умно с вашей стороны захватить дочурку с собой.

Настя побагровела, бросила трубку. Закачался оборванный провод.

− Зря вы обижаетесь, − раздался голос позади. Мужчина стоял, заправив большие пальцы рук за брючный ремень, и покачивался с пятки на носок.

− Где девочка?

− Вы торговец?

− Нет, покупатель. Даю двойную цену.

Настя отступила.

− Город все равно заберет ее у тебя. Лучше продать, чем если она попадет к Патрулю.

− Я хочу увезти ее. Вернуть в мир живых.

Мужчина расхохотался.

− Глупая, зачем же брала ее с собой? Тебя Город уже не отпустит. Для этого нужно особое разрешение, вроде этого, − мужчина закатал рукав, показав глубокий шрам от клейма. 038.

− Я отведу ее в горы.

− А дальше что? Девочка уйдет, а ты обесцветишься. Утратишь разум, воспоминания, чувства. Станешь материалом для переработки на заводе. Вперед.

− Я отведу ее, − Настя поджала губы.

− Зачем позвонила мне? − тяжело вздохнул мужчина.

− Мне нужен билет на поезд. Мила, она заболела. Бледная, не приходит в сознание. Она не выдержит дороги.

− Билет на поезд нельзя купить. Если хочешь, я могу увезти ее.

− Нет! − Настя невольно отступила.

− Как пожелаешь. Знаешь, почему она заболела? Потому что ты выпиваешь ее. Вытягиваешь силы. Ты уже подсела на живых. Даже если девочка уедет, ты будешь искать общества живых снова и снова, и не сможешь обрести покой, как остальные души. Когда вас поймает Патруль, тебя отправят на переработку, а живую уничтожат. Никто не станет возвращать ее. Лучше продай ее мне, я надежно спрячу.

− Вы слышали про Храм?

− Храм? − мужчина хохотнул, − сказки для живых. Так продашь?

− Нет.

Улыбка сползла, губы вытянулись тонкой полосой.

− Удачи, − сказал он и хлестнул напоследок, − м-мам-маша.

Мила зарылась в сено. Мягкое и душистое, недавно скошенное, оно слегка покалывало травинками кожу. Вагон мерно раскачивался, набирая скорость. Девочка улыбалась, закапываясь в теплое нутро стога. Рядом копошились другие живые, устраиваясь на ночлег. Мужчина в клетчатой рубашке помахал Насте на прощание, взобрался наверх и пошел, то и дело проваливаясь, прочь.

Настя любовалась дочкой, тем, как вечернее солнце рыжими искрами рассыпается по тонким волосам. Вокруг тянулись поля, появлялись звуки другого мира, треск кузнечиков, перезвон птиц. Там уже созрело лето, и свежая трава готовилась взойти. Город остался позади.

Они пришли в Храм прошлым вечером. Дорога была трудной, петляла среди валунов в каменистых холмах. Мила выдохлась, еле слышно дышала. Настя несла ее на руках, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть. Чем ближе они подходили к горам, тем тяжелее ей было нести дочь. Мила же, напротив, наливалась румянцем, оживала на глазах. Чувствовалась близость границы.

Кованые врата в скале, несколько окон-бойниц. Это была крепость, а не храм.

Им открыл старик, высокий, с пышным ореолом белых волос над черной рясой. Глянул на девочку и молча отступил вглубь, пропуская Настю в темный проем. За вратами начинались каменные ступени, уходящие вниз. Настя осторожно спускалась, придерживаясь за скалу, ноги дрожали, подкашивались. Очень скоро ступени привели их в пещеру, освещенную световыми колодцами в своде. Кое-где мерцали маленькие очаги у стен. Возле огня сидели люди, передавали миски, кутались в шкуры.

Навстречу им поднялось несколько человек. Мужчина в красной клетчатой рубашке и с перевязанным коленом протянул навстречу руки.

«Еще живые», − раздавался шепот со всех сторон. Люди поднимались, чтобы поприветствовать их, пока одна женщина случайно не коснулась Настиной руки. Она пронзительно завизжала, все замерли. Мужчина с повязкой всмотрелся в Настино лицо.

− Ты из Города, − сказал он, раскидывая руки, загораживая живых.

− Я хочу увезти дочь, − проговорила Настя и обессилено опустилась на пол пещеры. Мила ни на миг не отпускала ее руку.

Люди настороженно присматривались.

− Она останется до утра, − объявил старец. Его голос, низкий и рокочущий, заполнил пещеру, − Завтра отправляется поезд на возрождение травы.

Они ночевали в углу, отдельно от всех. Рядом с живыми Настя набралась сил и даже смогла заснуть.

На следующий день, когда вокруг еще царствовал рассветный туман, монах всех вывел к железнодорожным путям. На отдельной колее стояли вагоны, груженные сеном на вывоз. Живые спрятались и ждали вечерний поезд, который увезет их из города домой.

Настя услышала хлопки и поднялась на вершину стога. К ним бежал недавний знакомый с повязкой, размахивая руками. Споткнулся, повалился в сено. За ним шла шеренга людей в черном. Они палили себе под ноги быстро и точно, направляя пистолет прямо в головы несчастным, укрывшимся в скошенной траве. Настя вздрагивала от каждого хлопка, вжимаясь крепче в сено.

− Патруль! − взвыла сиреной тетка слева.

Из-под сухой травы выбирались люди, кто-то сиганул через борт, покатился по откосу. Настя спустилась к дочке. Мила еще возилась, устраивая гнездо на ночлег.

«Надо прыгать!»

Настя подхватила дочь и замерла у края. Мелькали столбы вдоль дороги, поезд набрал уже приличную скорость. Хлопки слышались все ближе. Крики и плач неслись со всех сторон. «Зачем они это делают? Ведь живые уходят!» Слезы невольно покатились из глаз.

Из сена высунулся какой-то мужик, повел на Настю белыми глазами:

− Кидай ее! Это зачистка! Кидай!

Настя сжалась, Мила крепко обхватила ее шею.

Мужик вдруг рванул Милу к себе.

− Не-е-ет!

Он бросил девочку вниз, в траву. Настя тут же прыгнула следом. Поезд мчался мимо, увозя прочь живых, шеренгу темных фигур с пистолетами, плач, страх.

Мила лежала ничком и не двигалась. Настя склонилась, осторожно перевернула дочь, убрала с лица волосы. На лбу наливалась алыми бусинами ссадина. Девочка поморщилась, открыла глаза.

−Мама…

− Мы почти приехали, солнышко, осталось совсем чуть-чуть.

Поезд тянулся мимо Насти, и она не сразу заметила, что вдоль путей к ним приближаются три фигуры. У каждого черная форма, кобура на боку. Настя подхватила дочь и понеслась прочь, спотыкаясь о камни, кочки, карабкаясь по склону. Где-то рядом граница, о которой говорил старец. Она чувствовала это. Немели руки, теряли цвет, ноги отказывались слушаться. Она перестала чувствовать на коже тепло солнца, порывы ветра. Дочь на руках становилась с каждым шагом тяжелее.

− Мама, ты таешь, − прошептала девочка.

Настя оглянулась. Вверх по склону за ней взбирался Патруль. Однажды взяв след, они не отступят. Им не нужна Мила. Им нужна она, та, что нарушила законы Города.

− Дальше ты пойдешь одна, − сказала Настя и не узнала свой голос, − Иди и не оглядывайся.

Мила смотрела на нее снизу вверх во все глаза. Крепко обняла Настю за ноги.

− Прощай, мамочка.

Последний луч солнца сверкнул искрой в светлых волосах дочери. Настя обхватила дочь, вытерла рукавом набежавшую из ссадины кровь.

− Мама, они близко!

Настя плакала и не могла разжать рук. Хруст камешков из-под ног Патруля приближался.

− Мама!

Тепло уходило, ночь заливала небосвод густой синевой. Руки теряли силу. Мила вырвалась и побежала прочь.

В три часа ночи поступил сигнал. Прорыв. “Вот чёрт, как не вовремя, — подумал Денис, — завтра у Вальки день рождения!” Он тут теперь на трое суток застрянет, не меньше. Зачистка, ликвидация последствий, отчёты…

Они с женой купили Валику управляемый дельтаплан, хотели за городом отметить, пикник устроить. Сыну двенадцать — серьёзный возраст! Когда они вместе день рождения отмечали последний раз? Года три назад? Всё время чёртовы смены на праздники выпадают. И вот подменился так “удачно”, надо же…

Денис представил, как вытянется лицо у Ирки, как расстроится Валька. И Майя, которая не пойдёт в садик в этот день, будет дёргать всех: “А где папа? Он же обеща-ал!” И не предупредить никак: заходя на дежурство, сотрудники должны сдавать личные вещи, особенно телефоны. Секретный объект, как-никак.

Мерцающая лампа освещала руки Дениса, которые привычным движением набирали код доступа к карте. Поиск точки Прорыва, данные со спутников, уточнение координат, послать запрос начальству. Сирена нервировала, и, казалось, всё помещение дрожит от её воя.

В последнее время Прорывы стали появляться реже. Говорят, из-за того, что научились их подавлять в зародыше. Пока мутации не успели расползтись, надо сразу их прижигать. Все помнили тридцатые годы: по телевидению постоянно крутили ролики, хроники тех лет. Когда заражённые точки планеты пульсировали неведомым цветом, отравляя всё вокруг: воду, воздух, жизнь… Сколько же людей тогда унесло, сколько загублено мест. До сих пор в этих оспинах на поверхности земли ничего не приживается.

Карта на экране показалась подозрительно знакомой. В левой стороне груди кольнуло ледком. Уточнение координат. Вывод на экран. “Это же мой город, — подумал Денис, — лишь бы Зона была узкой, лишь бы не зацепило дом”.

Пальцы не дрожали, но Дениса всего трясло изнутри. На экране мигала точка на их улице. Прорыв находился точнёхонько под домом, будто целился в него в ответ. Код доступа к ракетам. “Их ещё можно спасти. Они ещё не заражены. Только один звонок”. В наушниках уже бушевал начальник: “Почему медлишь, Гашин?! Стреляй!”

Ещё минута, и надо будет стирать всю улицу. Через пять — весь район. Полчаса — весь город.

Кнопка под рукой сопротивлялась, шла туго. Денису пришлось навалиться всем телом, чтоб вжать её в стол. Экран моргнул. Красная точка пропала.

* * *

— Молодец, Гашин! Всего один дом зацепило. Ювелирно сработал! Обошлись малой кровью, так сказать, — начальник довольно потирал руки, — всю смену к награде обещали представить!

Денис молчал.

— Вот ещё что, — сказал начальник напоследок. Он был озадачен холодным спокойствием Дениса, когда весь отдел отмечал успешное завершение операции. — Заполни бумаги на компенсацию родственникам погибших.

Денис взял протянутые бланки. Скомканная бумага полетела на стол.