Мужчина и Звезда

В этом году морозы в Москве были нестерпимо крепкими, словно матушка природа, не обращая внимания на растущую озабоченность человечества глобальным потеплением, которое, по словам экологов, должно изменить вскоре облик земного шара, решила, что к России эти прогнозы не относятся, и прошлась по стране с трескучими морозами и воющими метелями. Москве досталось особенно, и город совершенно преобразился. Если бы не разряженный холодный воздух, можно было бы подумать, что россияне дружно поменяли вероисповедание и теперь вовсю внедряли мусульманские порядки. Одетые в бесформенные халаты-дубленки и халаты-шубы, прикрыв лица шарфами, так что видны только глаза с заледеневшими ресницами, москвичи, напоминая косолапых медвежат, неуклюже перебегают по улицам, жмутся к домам. Автобусные остановки пустеют, улицы тоже, наличие населения подтверждается только в магазинах и метро, куда, похожие на воинов ниндзя, с закрытыми лицами, заходят замерзшие люди, нерешительно открывают красные от мороза лица. На покидающих теплое метро и прочие отапливаемые помещения смотрят, как на идущих на верную смерть героев, чье имя неизвестно, но подвиг вечен. С работы друг друга провожают, как будто не чают встретиться снова. Да и работать за эти морозы москвичи разучились – если ты проснулся утром и увидел  замерзший термометр за окном, и тебе не стало его жалко – ты бездушный человек. Присоединяться к термометрам и выходить на улицу отваживались немногие.
Следователь Мишин подул на руки и несколько раз согнул и разогнул замерзшие пальцы: его рабочее место было около окна, и ему все время казалось, что он находится на улице и на его подоконнике в комнате тоже лежит снег. Два свитера и куртка, наброшенная на плечи, от холода не спасали. «Похоже, - уныло подумал Мишин, - придется переходить на новую спецформу – шапку и валенки».
На столе перед ним лежал протокол с места преступления, его принесли утром, но только сейчас, после обеда, когда пища, поступив топливом в организм, хоть немного разогрела мыслительную способность, следователь Мишин нашел в себе силы взять листок в руки. 
- Погибший – Валерий Юрьевич Нечаев, - прочитал он зачем-то вслух. Потом следователь замолчал и задумался. Тело Нечаева было найдено домработницей в гостиной его особняка. В прихожей лежало тело собаки Нечаева – на фотографии Мишин увидел огромного черного с белыми пятнами дога, больше похожего на теленка, чем на собаку. Собаке перегрызли горло, да так, что голова была закинута далеко назад, обнажая рваную рану с запекшейся кровью. Малоприятное зрелище. Мишин отложил фотографию в сторону. Видно, на дога натравили собаку посильнее, которая справилась с этим мощным теленком, но вот хозяин… Валерий Нечаев умер от остановки сердца, никаких ран или следов отравления, ничего. Просто сильный испуг. Из дома ничего украдено не было, документы и деньги лежали на месте.  Что могло так напугать предпринимателя, Мишин не представлял, но воображение рисовало ему картины в духе собаки Баскервилей. В самом деле, проще было бы пристрелить собаку и хозяина, ведь Нечаев мог оказаться человеком с крепкими нервами и позвать на помощь… Подобный случай был первым в практике Мишина, но он решил начать с самого простого – разыскать компаньонов по бизнесу.
Через несколько часов следователь Мишин устало болтал ложкой в чашке с остывшим чаем, дожидаясь конца рабочего дня. Дело Нечаева, как и другие дела, что он вел, пока никак не продвинулись. Казалось, что в городе замерзают не только люди, но и телефонные кабели, потому что везде, куда бы он не позвонил, возникали проблемы со связью. Все, что удалось выяснить, так это то, что Нечаев держал совместно с предпринимателем и другом Николаем Заречинским сеть магазинов по продаже бытовой техники. Заречинский должен был приехать с минуты на минуту, но опаздывал, Мишин ждал его, сидя в холодном кабинете и наблюдая, как за окном сгущаются зимние сумерки.

- Так значит, вы не единственный компаньон Нечаева? – спрашивал Мишин у подтянутого пятидесятилетнего Заречинского, сидящего напротив него.
- Сейчас, то есть, до сегодняшнего дня, я его единственный компаньон, но начинали мы это дело вчетвером. Валера Нечаев, я и наши друзья: Вячеслав Непогодько и Максим Ворожеев. Непогодько недавно решил уйти в шоу-бизнес, заработанный капитал вложил в новую музыкальную группу – может, видели: девушки-скрипачки поют и здорово играют на электронных скрипках. 
Мишин знал эту группу – его всегда удивляло, как продюсерам этой группы удалось найти шестерых талантливых высоких и красивых девушек, которые поют и еще, к тому же, так страстно играют на скрипках. 
- Ну, а Ворожеев? – спросил следователь, возвращаясь к делу.
- Ворожеев – это отдельная история. Дело в том, что он в нашем бизнесе участвовал мало, поэтому мы предложили ему выйти из доли, отдали вложенные деньги, расстались с ним. Но Ворожеев решением остался недоволен. Он все время приходил к нам, требовал взять его обратно, угрожал.
- Угрожал? – заинтересовался следователь.
- Да, но это не то, что вы думаете, - поспешил разочаровать Мишина Заречинский. - Видите ли, Ворожеев всегда был странным типом. Увлекался фантастикой, магией, сверхъестественным. Мне всегда казалось, что он на этих вещах повернут, недаром же его жена с ним развелась, чтобы увезти от него дочь, говорят, он пытался обучить девочку колдовству, а жена у него человек простой, верующий. Вот и решила дочку от него забрать, но виделись они всегда, дружили, встречались. А как Ворожеев от нас ушел, так и вовсе свихнулся. Приходил и грозил, что нашлет на нас порчу, молол такую чушь, что уши в трубочку сворачивались, несколько раз с охраной приходилось выставлять. А потом он вдруг перестал приходить. Уже месяца полтора не звонит и не приходит. Устал наверно. 

- Алло, добрый день, - Мишин дозвонился до квартиры Ворожеева только на третий раз.
- Добрый день, - раздался в трубке приятный женский  голос.
- Могу я поговорить с Максимом Ворожеевым?
В трубке возникла пауза, после которой женщина спросила:
- Простите, а кто его спрашивает?
- Это следователь Мишин беспокоит, я хотел бы поговорить с господином Ворожеевым о его бывшем друге Валерии Нечаеве.
- Мой отец умер месяц назад, - ответила женщина. 
- Примите мои соболезнования, - ляпнул Мишин. – А вы его дочь? Как вас зовут?
- Юлия.
- Видите ли, Юлия, я хотел поговорить с вашим отцом об очень важном деле, чтобы он рассказал о своих отношениях с Нечаевым и Заречинским.
- Не было у них никаких отношений, - резко бросила Юля. – Эти предатели просто кинули моего отца!
- Может, вы сможете прийти завтра к десяти ко мне и рассказать об этом?
- Хорошо. А что, собственно, случилось? Эта компания обанкротилась?
- Я все расскажу вам завтра.

- Так и должно было случиться. Он это заслужил, - нисколько не стесняясь следователя, спокойно говорила Юля. Она пришла на двадцать минут позже назначенного времени, вошла в кабинет к Мишину, как к себе домой, бросила черную шубку на стул рядом, села и положила ногу на ногу.
Мишину она не понравилась сразу – типичная длинноногая блондинка с аккуратно уложенными гладкими волосами, искусственными накладными ногтями с французским маникюром, который всегда так раздражал его, легким макияжем. Она была одета в фирменные обтягивающие джинсы, убранные в высокие черные сапоги, и дорогую стильную кофту. Все ее существо было словно сделано на заказ – как трехтысячная кукла Барби с идеальной фигурой, идеальным лицом, идеальными движениями. Мишин нисколько не удивился, узнав, что Юля работает в рекламном агентстве. 
Единственное, что смущало в ней, были необычные глаза. Светло-зеленые, почти прозрачные, с желтизной, они производили сначала неприятное впечатление, было такое ощущение, что ты под этим взглядом насквозь прозрачен, видны все внутренности, даже как вливается в желудок утренний кофе – Мишин елозил по стулу, не зная, как повернуться под этим рентгеновским всепроникающим наблюдением. Но через несколько минут он заметил, что стал искать возможности посмотреть в них снова, словно эти желто-зеленые глаза гипнотизировали и притягивали к себе взгляд. Юля смотрела на него спокойно, даже казалось, что он читает на ее лице легкую насмешку – девушка наверняка была осведомлена о том впечатлении, что производит.
- Так значит, - отводя с трудом взгляд от Юлиных глаз, спросил Мишин, - вашего отца вынудили уйти из фирмы?
- Да. С самого начала отец сделал для этой фирмы больше, чем остальные трое, это была его идея, его капитал был основным. А потом эти зажравшиеся коты просто вышвырнули его и стали править там втроем. 
- Ну, насколько нам известно, потом от них ушел Непогодько.
- Ну, этот ушел по собственному желанию.
- Но ведь вашему отцу вернули капитал. 
- Вернули? – Юля засмеялась. – Да, они вернули, но вернули именно столько, сколько вложил отец. Тогда в начале девяностых, это были большие деньги, а сейчас – копейки. Отец мне, вон, на эти деньги шубу купил, - Юля кивнула на черную коротенькую шубку, лежащую рядом. Я ее не очень люблю, но сейчас такие холода, больше ничего не наденешь. Осталась мне как память об отце и предательстве. «Юля, - повторял он все время, - носи эту шубу,  помни, что людям, даже очень близким, верить нельзя». Так и ношу. Чтобы помнить.
Юля невесело усмехнулась.
- Отчего умер ваш отец?
- Он долго болел. Обида у него была на его бывших друзей, он из-за этого предательства совсем неразговорчивый стал. Знаете, увлекался всякими магическими ритуалами, мог бы неплохо заработать, к нему приходили гадать, вроде как неплохо получалось, но он так был обижен на жизнь, что страдал и ни о чем другом думать не мог. Я думаю, это его обида так подкосила. Если бы он смог смириться с этим, то был бы жив и теперь. А как он умер, я в квартире ремонт затеяла, чтобы все эти оккультные штучки убрать, мама его за это боялась и к нему не ходила, хотя они продолжали общаться. 
- Скажите, у вас есть предположения по поводу того, кто мог убить Нечаева?
- Нет, - ответила Юля. – Наверно, партнеры по бизнесу, конкуренты… Мне все равно. Я их давно всех простила, и мне до них нет дела. У меня своя жизнь, свои заботы. Мне пора, - поднимаясь, сказала она. – Если у вас нет ко мне вопросов, я пойду.
Мишин проводил ее до выхода из кабинета, помогая надеть шубу. Потом вернулся к себе на место, взял ключи от своих Жигулей и поехал на место преступления – к особняку Нечаева.
Это было частью следствия: опросить всех соседей, узнать подробности жизни жертвы, поговорить со всеми, кто жил в особняке. Но выяснить удалось немного: Нечаев жил один, был убежденным холостяком, самым близким существом на земле для него была погибшая с ним собака. Казалось странным, что Нечаев не вызвал милицию, когда внизу напали на его собаку. Мишин все больше убеждался в том, что пес умер после того, как скончался от сердечного приступа его хозяин. Значит, Нечаев сам пустил убийцу в дом. Но что же было причиной приступа? Сильный испуг или стресс из-за смерти собаки? (Если допустить, что пса убивали у него на глазах)?
Вся надежда была на то, что соседи бизнесмена хоть что-нибудь заметили. Ну, и потом, конечно, охрана поселка должна была вести запись всех, кто приезжал в поселок в тот день. Проверяя записи охранников, Мишин заметил, что утро у Нечаева было напряженное – пять посетителей, но все они уехали за три-четыре часа до того, как Нечаев умер. На всякий случай Мишин пробежал глазами лист всех посетителей поселка и был неприятно удивлен: в дом 19 по улице Лесная просека, где проживала семья Филиппиных, приезжала некая Ворожеева Ю.М. и уехала она из поселка как раз спустя час после того, как Нечаев умер. Совпадение по инициалам было полное, но это не означало, что в Москве есть только одна Ю.М. Ворожеева. 
Мишин вернулся в отделение и сразу набрал один из телефонов, оставленных Юлией. 
- Да, я слушаю? 
- Юля, скажите, а вы бывали когда-нибудь в поселке Верхнем? – в кабинет к Мишину вошел его сотрудник, следователь сделал ему знак подождать.
- Да, - несколько удивленно сказала Юля, - у меня там подруга живет, Марина Филиппина.
- Скажите, а когда вы были в последний раз у Марины?
- Да дня два назад. Почему вы спрашиваете? Что-то случилось?
- Юлия, нам нужно будет еще раз поговорить с вами, вы можете подъехать к нам в отделение завтра? 
- Если только вечером. У меня с утра съемки.
- Хорошо, - Мишин поморщился – эти модели казались ему пустышками, и работа их была бесполезной. Модели приносят один вред, считал Мишин – его девушка из-за этих непонятных эталонов красоты мучалась комплексами. Кто их только придумал? Кто сказал, что красивая женщина должна обязательно быть стандартной? Красота тем и хороша, что она у каждого своя. 
- Ты чего хотел? – обратился Мишин к молодому парню, который мялся у входа, держа в руках папку. 
- Слушай, это, кажется, продолжение твоего дела, - протягивая ему тощую папку, сказал парень. – Сейчас ребята с вызова вернулись. Убили Вячеслава Непогодько, музыкального продюсера, слышал о таком?
- Да, - Мишин взял папку и кивнул следователю на стул. – Садись, в ногах правды нет, правда не уверен, что она в пятой точке присутствует. Что у тебя по этому делу?
- Да та же чертовщина, - сказал следователь. – Ты только представь себе – беднягу всего разорвали и исполосовали острыми тонкими короткими лезвиями. Похоже на царапины. Горло выворочено. Он, судя по всему, боролся с убийцей, у него на руках в крови найдены короткие волоски, мы отправили их на экспертизу. Опять же – ограбления не было. Кто-то методично мстит предпринимателям…
- Да, - задумчиво сказал Мишин, - и, если Заречинский непричастен к убийствам, есть все причины считать его следующей жертвой.
У Мишина было странное ощущение, что во всем происходящем замешана Юлия Ворожеева. Слишком уж подозрительным было то, что Юля была в поселке, где жил Нечаев в день убийства, и наверняка, раз он не вызвал милицию и охрану, Нечаев сам впустил в дом убийцу, значит, он его знал. Но инкриминировать убийство собаки и несчастный случай с ее хозяином – одно, и совсем другое – жестокая расправа с Непогодько.  
- Проверь, есть ли у Юлии Ворожеевой собака, - сказал Мишин помощнику.
Сняв трубку, Мишин набрал номер Марины Филиппиной, представился и объяснил ей причину звонка. Марина визит Ворожеевой подтвердила и сказала, что та все время находилась у них дома, никуда не выходила и не отлучалась. Правда, после обеда у нее разболелась голова, но это не могло быть притворством: девушка побледнела, ослабла, Марина даже испугалась, что головная боль – это только внешнее проявление другой болезни и предложила вызвать врача. Пока врач ехал из соседнего поселка, Юля прилегла в комнате на втором этаже. 
- Скажите, а оттуда она выйти не могла? – спросил Мишин. 
Марина рассмеялась.
- Ей бы пришлось выпрыгивать из окна. Да нет, она совсем недолго полежала там, у нее начался озноб, она прикрылась шубой, одеялами, и когда врач пришел, то она уже стала приходить в себя. 
- Вы не замечали в тот день, что она вела себя странно? Может, была возбуждена?
- Скорее наоборот – подавлена и пассивна. Я не хотела, чтобы она уезжала от меня в таком состоянии, но у нее наутро должны были состояться съемки…
Мишин поблагодарил Марину и задумался. Ворожеева на убийцу не тянула, но ее странные глаза притягивали, их Мишин забыть не мог, как ни пытался. 

Юлия закурила тонкую сигарету, щелкнув по зажигалке Мишина ногтями. Следователь на всякий случай покосился на ее руки – ногти были подпилены в форме лопаточки – такими не расцарапаешься особо. Юлия выглядела усталой и сонной, вокруг накрашенных светло-зеленых глаз легли синие тени. Девушка с облегчением выдохнула струйку дыма.
- Я плохо сплю в последнее время, - сказала она, заметив изучающий взгляд Мишина. – Бессонница. Много работы, постоянные проекты…
- Можете не рассказывать, - оборвал ее Мишин. – Лучше скажите, вы знаете уже об убийстве Непогодько?
- Да, - Юлия покачала головой. – Не понимаю, ведь он же давно ушел из фирмы, зачем они его убили?
 - А почему вы думаете, что Нечаева убили конкуренты?
- Ну, это самое простое предположение, вам не кажется? Вот смотрю я на все это и понимаю, как прав был папа, когда говорил, что рано или поздно, как бы человек не старался, прошлое настигает его и наказывает. Прошлое можно похоронить, сжечь, развеять по ветру воспоминания, но оно оживет, восстанет из пепла и вновь станет преследовать тебя. Папа пытался забыть прошлое, в последние дни, он даже сам начал сжигать и выбрасывать все свои книги и амулеты, словно хотел начать заново… Он… - Юлия грустно усмехнулась, - он даже просил меня, чтобы я выбросила шубу, которую он купил на эти деньги, которыми от него откупились эти бизнесмены… Он боялся, что воспоминания снова оживут, он хотел стереть с лица земли все, что хоть немного напоминало ему о его бизнесе и друзьях. Но ведь это невозможно… 

Неожиданно, дверь кабинета отворилась настежь с такой силой, что ударилась об стену. Вбежавший мужчина придержал возвращающуюся от стены дверь рукой. Он был взволнован, испуган, растрепан. Это был последний из оставшихся в живых четверки основателей фирмы – Заречинский.
- Остановите это безобразие! – крикнул он. – Ведь они убьют меня!
Увидев Юлию, он немного утих и поздоровался. Ворожеева сочувственно протянула ему сигарету, он схватил ее и жадно закурил. Плюхнулся в кресло и, выдыхая мощные клубы дыма, продолжил:
- Это кто-то из прежних, из старых, иначе они не стали бы Непогодько убивать. 
- А если это разные дела?
- Нет! Я знаю…
- Так все же, у вас были недоброжелатели? – поинтересовался Мишин. Он спрашивал себя, не играет ли сейчас Заречинский роль жертвы.
- Я пойду, - поднялась Юля. – Я вам, наверно, больше не нужна. 
- Юленька! – Заречинский поднялся, грузный и растерянный, - Ты еще раз прими мои соболезнования… Честно, не знал, что твой отец скончался… Жаль, что так получилось, ты уж прости….
- Ничего, - Юля прикрыла лениво свои странные шокирующие глаза, пожимая руку Заречинскому. – Забудем. Удачи.
- Юля, я вам помогу, - Мишин взял шубку Юли и помог ей одеться. Когда Юля вышла, Мишин достал из ящика маленький пакетик для вещдоков и запихнул туда несколько черных волосков с Юлиной шубы.
- Держите нас в курсе всех своих передвижений, Николай Георгиевич, - обратился следователь к Заречинскому. 
- Да я хотел на дачу к себе съездить на пару деньков, нервы поправить. Я вам адрес оставлю. Вы уж пожалуйста не бросайте этого дела, а то…
- У вас охрана есть?
- Есть, охранник на даче живет. Там я спокойней себя буду чувствовать, чем в городе.

На следующий день Мишина разбудил ранний звонок. Не вылезая из-под одеяла, он отыскал на прикроватной тумбочке телефон и, поморщившись оттого, что трубка такая холодная, сказал:
- Слушаю.
- Это я, - раздался взволнованный голос его помощника. – У Ворожеевой нет собаки. 
Мишин опять лег на подушку. 
- Это хорошо, - протянул он. – Но не стоило меня ради этого будить.
- Да ведь есть и хорошая новость – волоски с шубы идентичны тем, что нашли на месте преступления. Сейчас проверяем алиби Ворожеевой, жаль, отпечатков не оставила…
Мишин сел на кровати и потянулся за халатом. В квартире, несмотря на усиленное отопление, все равно было холодно. 
- Проверяйте, я с ней свяжусь, приглашу на допрос. 

В квартире Ворожеевой трубку никто не брал. Мишин стал звонить ей на сотовый. Юля ответила.
- Да? Следователь? Да, здравствуйте. Доброе утро. Я сейчас немного занята. Я вам перезвоню через полтора часа. Хорошо. 
Как только Мишин нажал отбой, телефон зазвонил снова.
- Это Заречинский. Звоню, чтобы, как вы просили, держать вас в курсе своих передвижений, - Заречинский назвал ему адрес своей дачи. – Вернусь в Москву завтра утром. Не могу в городе сидеть, не по себе мне. Вы сообщите, если поймаете его?
«Наверно, ее», - мрачно подумал Мишин. Несмотря на то, что его подозрения насчет Юлии начинали оправдываться, он мог с трудом представить, каким образом она так жестоко расправлялась со своими жертвами. Воображению рисовалась забрызганная кровью девушка, в руках которой сверкал маленький загнутый нож для ритуальных жертвоприношений. Картина явно больше годилась для кадра какого-нибудь фильма ужасов, чем для реального расследования.
Когда он вошел в кабинет, помощник уже был на месте. 
- Живой? – спросил он, наблюдая, как Мишин развязывает закрывавший лицо шерстяной шарф. 
- Не знаю, - честно признался Мишин, сомневаясь, снимать ли дубленку. Его помощник сидел в трех свитерах и, судя по всему, жарко ему не было. – Как насчет алиби Ворожеевой?
- В день убийства продюсера Непогодько у нее были съемки, с которых она сбежала. 
- Как сбежала? – не понял Мишин.
- Вот так, - пожал плечами помощник. – Посреди съемок, ничего не объясняя сорвалась и выбежала. Позвонила только часа через четыре, просила извинить, клялась, что сама не понимает, как так получилось. Где она была, тоже объяснить не могла.
- Плохо, - заметил Мишин. – Убийцы обычно алиби себе продумывают тщательно.
Юлия не звонила. Мишин сам позвонил ей через два часа. 
Трубку взял мужчина.
- Добрый день, а Юлю можно? – поинтересовался Мишин.
- Ворожеева ушла. Плохо себя почувствовала. Еле закончили съемку, - мужчина был недоволен. – Убежала и сотовый бросила. Вы если дозвонитесь ей домой, скажите, что она сотовый в студии оставила.
Мишин стал звонить домой к Ворожеевой, но там никто не подходил.  Беспокойство стало расти в нем с каждым гудком в телефоне. Наконец, он не выдержал и, оставив своего помощника на телефоне, спустился вниз к машине. Он решил, что, если поедет на дачу к Заречинскому, возможно, сможет поймать Юлию. Заречинскому он позвонил и попросил оставаться в доме и никому не открывать, предупредив, что скоро подъедет. 

Юля Ворожеева сидела в машине, с трудом контролируя наступающий озноб. Марина права, это что-то серьезное. Пора отказаться от съемок и заняться здоровьем. В последнее время приступы плохого самочувствия становились все чаще.
Потерев виски в надежде, что головная боль немного отступит, она завела машину, включила на полную мощность обогреватель. Как же все ломит, болит. Хочется залезть в кровать, укрыться тремя одеялами и спать-спать-спать. Машинально, она стащила с пассажирского сидения рядом шубку и надела ее: так теплее.

Мишин был удивлен, обнаружив, что дом Заречинского располагается не в элитном дачном поселке, а на краю деревни. Места здесь были красивые – поля, леса, деревянные домики. Жигули Мишина с трудом пробивались через заснеженные дороги и сугробы. Он не рискнул углубляться в узкую улочку, в конце которой находился дом Заречинского. Следователь вылез из машины и побежал к дому, замерзая на бегу, задерживая дыхание, чтобы не вдыхать слишком холодный и разреженный воздух. На улице стояло несколько припаркованных у других участков машин, ворота гаража дома Заречинского были закрыты, машины во дворе не было. Мишин позвонил в дом. Потом постучал. Потом еще раз позвонил. Никто не открывал. Охранника тоже нигде не было видно. Мишин позвонил Заречинскому – внезапно тот взял трубку и начал кричать что-то несвязное, истеричное, было ясно, что он испуган, но вскоре послышался звук падения сотового, и крики отдалились. Мишин начал дергать за ручку двери, потом подбежал к окну, подтянулся, разбил пистолетом стекло и спрыгнул в комнату. Крики, переходящие в хрип были слышны на втором этаже. Мишин, сняв пистолет с предохранителя, перескакивая через две ступеньки широкой деревянной лестницы, понесся на второй этаж.
Когда он ворвался в комнату, то застыл на пороге, не в силах сказать ни слова, задыхаясь от бега, волнения и холодного воздуха, который врывался в комнату через широко распахнутое окно. 
Комната второго этажа представляла из себя большой зал, отделанный под кабинет. Здесь вдоль стен шли мощные книжные шкафы, в углу стоял гигантский бар в виде глобуса. Массивный дубовый стол стоял посередине, напротив раскрытого окна. По кабинету были разбросаны разлетевшиеся от ветра бумаги. Чернильница и бронзовые часы были сброшены на пол. Яркий красный ковер покрывал деревянный пол под столом, его кисти пообтрепались и спутались от времени.  Заречинский был уже мертв. Его тело было раскинуто возле стола, кровь из его разорванного горла хлестала на ковер, кисти, пол, расплываясь красной лужей. Но что ужаснуло Мишина, был не вид поверженной жертвы, а убийца, что наблюдал за ним, стоя на теле бизнесмена.
Упираясь мощными лапами в грудь Заречинского, прямо напротив следователя стояла пантера. Ее черная, лоснящаяся и ухоженная шелковистая шкура блестела, переливаясь от каждого движения. На морде не было видно крови, но она была темной от влаги. Мишин растерялся. Он не ожидал столкнуться с таким экзотичным противником и испытывал страх. Огромная черная кошка, казалось, знала об этом. Между ними возникла пауза, словно никто из них не знал, что делать дальше. 
Кошка посмотрела на него исподлобья своими странными и красивыми глазами. В них было что-то знакомое… Вспыхнувшие в светло-зеленых глазах желтые искорки напомнили ему магнетический взгляд Юлии. И ему даже показалось, что он прочитал в глазах пантеры ту же насмешку. Он понимал, что нужно стрелять, но он стоял завороженный волшебным зрелищем. Кошка, медленно загибая язык, облизнула усы, с которых капала кровь, и шагнула с тела Заречинского прямо на следователя. Все ее тело грациозно и мягко изгибалось, хвост черной змеей подергивался в воздухе. В ней торжествовала природная естественность и дикость, колдовское первоначало, которому подчиняется весь мир. Словно понимая, что он любуется ею, она продефилировала мимо, следователя, ставя одну лапу впереди другой, как манекенщицы на подиуме, и оставляя на деревянном полу кровавые следы, потом подошла к окну и оглянулась. Мишин вдруг понял, что она замышляет.
- Стой! – он бросился к ней, но черная пантера, вскочив на подоконник, зашипела на него, прижав уши к голове. Она обнажила свои белые клыки и, подняв лапу, продемонстрировала острые как лезвия когти. Потом, развернувшись, прыгнула вниз. Подбежав к подоконнику и высунувшись наружу, следователь увидел, как черная тень прыжками убегает от дома по снегу в лес. Она ныряла, словно дельфин в волны, в высокие сугробы, и по ее красивой лоснящейся шубе рассыпалась снежная пудра. Она была прекрасна, и Мишин, глядя на то, как она уменьшалась, превращаясь в черную точку и скрываясь в лесу, почувствовал вдруг смертельную тоску, словно его разлучили с чем-то жизненно важным и необходимым, как глоток воздуха, существом. Медленно, словно усилием воли заставляя себя, он сжал в руке пистолет. Поднял его и прицелился. Пантера уже приближалась к лесу, когда прозвучал выстрел. Черная кошка, высоко и неестественно выгнувшись, с воплем подскочила и, перевернувшись в воздухе, упала в снег.
Мишин опустил руку. Он чувствовал себя последней скотиной и предателем по отношению к животному. В его памяти она все еще грациозно передвигалась по комнате и вспрыгивала на подоконник. Он подошел к телу, задумчиво посмотрел на рваные раны на шее, на лужу крови, растекшуюся вокруг, на кровавые отпечатки кошачьих лап. До приезда вызванной подмоги оставалось время, и он решил пойти и посмотреть на пантеру.
Утопая по колено в снегу, с трудом передвигаясь, широко размахивая руками, Мишин прошел по полю, следуя по следам кошки. Тело пантеры чернело невдалеке, присыпанное белым снегом. Приближаясь, Мишин заметил нечто совершенно инородное рядом с черной массой, похожее на желтую ткань, забрызганную кровью. Он ускорил шаг и, подойдя совсем близко, рухнул в сугроб подкосившимися коленями.Перед ним, одетая в черную шубу, широко раскинув руки, лежала Юлия Ворожеева. Ее странные желто-зеленые глаза были изумленно раскрыты, но магнетический кошачий блеск в них уже погас.

Честно говоря, не знаю, с чего начать... О том, как я оказалась в колодце для ведьм, наверно. Или с того, что я здесь уже в третий раз? И завтра меня опять будут сжигать на костре? Обещают, что на этот раз в последний. Что ж... поверю им на слово. А то, знаете ли, задыхаться от дыма и копоти не самое приятное времяпровождение. По правде сказать, уже самой хочется, чтобы все закончилось. В колодце страшно холодно и сыро. Я просила одежду – но два предыдущих комплекта на мне сгорело, а казна не предусматривает столько комплектов на одного осужденного. Кутаюсь в куцое одеялко, сидеть можно только на валуне, а от него такой холод, что я могу сдохнуть от простуды скорее, чем сгорю. Кстати, я уже начинала простужаться накануне первого сожжения, тогда я месяц протомилась в этом колодце, кашель был страшный, нос заложен, но после костра все прошло. Если останусь в живых, предложу этот метод в качестве очищения дыхательных путей: сухой раскаленный воздух, проникая в легкие, кажется, очищает их от мокроты. 
Так, ладно, не будем отвлекаться. Мне выдали бумагу и чернила для написания исповеди, поскольку я отказалась в третий раз от священника. Надеются прочесть здесь что-то новое, чего не узнали под пытками. Надо заметить, под пытками я признавалась во всем, чего хотели инквизиторы. Нет, вы сами можете стоять на своем, если ваши пальцы ног собираются раздробить в кашу? Точно? Я предпочла пойти на костер целой и невредимой. Сразу все подписала и созналась во всем. У инквизиторов вытянулись лица от разочарования. Они предвкушали помучить меня обнаженной, послушать мои вопли. Не дождались! И не дождутся: я даже во время двух предыдущих сожжений умудрялась сохранять выдержку и спокойствие. Просто, чтобы побесить палачей и разочаровать зевак. А в третий раз тем более… 
На самом деле, конечно же, никакая я не невеста Сатаны, никогда дьяволу не отдавалась, на метле по ночам не летала, не насылала проклятия бесплодия на какую-то Маринну Касерес – я ее даже не знаю!, не продала свою душу за оккультные знания и прочая, прочая, прочая. Ну, это же смешно! Сами подумайте, стал бы Сатана смотреть спокойно на все то, что я пережила, если бы я ему хоть чуточку нравилась? Серьезно? Он бы ваш город сжег к чертовой матери. А Вас, «многоуважаемый» мессир Рей, скрутил бы в узел, чего Вам искренне желаю. Да, я знаю, что Вы будете читать эту рукопись, я не дура. 
Сейчас на Ваших тонких губах играет самодовольная улыбка. Вы чувствуете себя повелителем всего прекрасного Арастона. Вправе решать судьбы людей, больших и маленьких. Приятно же избавляться от неугодных тебе, брать все, что пожелаешь и как пожелаешь. Приятно расправиться с одной очень упрямой, гордой и неуступчивой девчонкой. Я очень рада, что мне принесли бумагу и чернила. Ей-богу, я счастлива, наконец, поговорить с Вами начистоту. Может, это и не дает огню пожрать меня? Тайна, которую я берегла все это время, должна выйти наружу. И когда Вам принесут бумаги и Вы прочтете их до конца, Ваш мир уже не будет прежним. Это я Вам обещаю.
Похоже, придется писать весь день и всю ночь без остановки, чтобы рассказать всю историю целиком. Но больше в этом колодце делать нечего. Время от времени я встаю на ноги, прыгаю, делаю отжимания, приседания, бег на месте, чтобы согреться, размяться, а потом заворачиваюсь в одеяло и снова сажусь за бумаги. Хорошо, что нынче конец августа, там, на воле, жарко, поля стоят золотыми от пшеницы, с яблонь с щелчком падают зрелые яблоки, жужжат насекомые на осенних уже цветах. Если бы меня осудили зимой, я бы в этом колодце не продержалась и пары часов. Как видите, мессир Рей, Провидению угодно сохранить мне здоровье и силы. 
Все проблемы начались из-за морковки. Нет, мессир Рей, я не о Вас, хоть раз в жизни прекратите думать о себе любимом. Я посеяла морковь прошлой весной. 
Надо сказать, мессир Рей, про наш маленький городишко. Вас там, к счастью для всех его обитателей, не было и, надеюсь, не придется Вам по долгу службы заехать в наши дикие места. Но там я была счастлива. Закрываю глаза, и встает передо мной наш большой дом, сад, скотный двор. Выйдешь за ворота, говорливые бабушки почти хором отвечают на твое приветствие. Они у нас вроде охраны и стражей, все подмечают. Да в нашем городе новых людей почти и не бывает, вокруг только те, кто тебе дорог. Вьется через весь городок пыльная дорога, важно вышагивают по ней курицы и вперевалочку шаркают гуси. Прямо как в Вашем дворе все эти графини и князья. Думают, что весь мир для них, а их готовят и откармливают для Вашего прожорливого эго. Но я отвлеклась. 
Наш городок лежит в ложбине между гор, там такой вкусный воздух и сладкая вода! А если обтереть ведро растущей в изобилии около источника мятой, то сладкая с мятным вкусом. Я мечтаю, несмотря на все мое прискорбное положение, выпить этой воды хоть раз еще. Хоть глоток.
В ручье возле источника много рыбы. Ребята приходят с сетями, встают внизу, а девушки бьют по воде выше по течению плоскими деревянными колотушками. Рыба пугается и сама забивается в сети. Вечером матушка делает тесто и запекает рыбу в пироге. Снимаешь корочку, ешь сочную рыбу... запиваешь родниковой водой или квасом. Нет ничего вкуснее матушкиного пирога. А все эти соловьиные языки и сердца медведей, что подают при Вашем дворе, мессир, и прожевать невозможно.
Я по счету у матушки старшая. Первая. Говорят, не отцовская я. Матушка приехала в наш городок уже будучи обремененной мной. Но у нас на такие вещи смотрят просто: матушка была красивая, работящая, так что еще до моего рождения вышла замуж за хорошего парня. Однажды я спросила ее, кто мой настоящий отец, она ответила, что настоящий не тот, кто обесчестил девушку, а тот, кто принял младенца на руки и улыбнулся ему. И больше я не задавала вопросов. Зачем? Мой папа нас семерых любил одинаково, и нам всем было хорошо. Никогда не чувствовала себя обделенной. 
Отец был лесорубом и погиб два года назад. Старая ель рядом с деревом, которое он рубил с приятелем, упала на обоих. Папа умер, а приятель пришел через три месяца к маме свататься. Но из семерых четверо уже были взрослыми, мы маме сказали, что она вольна поступать, как захочет, мы вырастим сестру и братьев, и ей поможем. Мама отказалась. Сватовство к вдове было делом привычным: приятель отца в какой-то мере чувствовал себя виноватым, у самого семьи не было, а мама даже в возрасте красива. 
Мне исполнилось шестнадцать, моим двум братьям по пятнадцать, а третьему четырнадцать. Они быстро нашли работу: один заменил отца и стал лесорубом, другой стал столяром, третий выполнял мужскую работу по дому. А я вроде как взяла на себя часть хозяйства, сад и огород, ко мне стали свататься, но я не торопилась, все чувствовала, что еще рано. И вот на семнадцать лет, прошлой весной, посеяла я на нашем огороде морковь. 
Сейчас напишу то, что инквизиторы могут посчитать за ведовство, но честно говоря... после двух сожжений... это даже смешно: все, что я сажала и сеяла, все, за чем ухаживала, росло у нас быстро, давало прекрасные урожаи, мы совершенно не испытывали нужды ездить на ярмарку за овощами и фруктами, все необходимое я выращивала сама. 
Морковь не стала исключением: взошла быстро, укреплялась корнем, а жарко было в тот год, не передать! Все росло, как на дрожжах, я сняла уже два урожая салата, пришлось продавать часть соседям, и морковь подоспела раньше срока.
Матушка делает очень вкусный морковный пирог. Я собрала урожай, отнесла к ней на кухню, она принялась перебирать морковь, а я решила грядку взрыхлить и заново засеять, как вдруг слышу, что мама вскрикнула на кухне, как-то страшно, так кричат раненые люди, я потом только узнала.
Вбежала на кухню, а она вся дрожит, подол и руки перепачканы в земле, на столе таз с мытой морковью, а в руке она держит одну и как-то подвывает так, тонко, жутко. 
На той моркови, что она держала, корнеплод был странной формы: толстый сверху и снизу, а посередине тонкий, перехваченный чем-то. Я выхватила его и стала отмывать. Виной той причудливой формы было кольцо. Тонкий золотой ободок, усыпанный блестящими камнями. 
Я усадила маму, подала ей воды, но она все плакала и тряслась, как от страха. 
- Это всего лишь кольцо, - сказала я. 
-  Я не думала, что оно вернется ко мне, - всхлипнула мама.
А вот этого я не ожидала. Мама украшений не любила, ничего не носила, ни колец, ни серег, ни ожерелий. И такое кольцо! 
- Это кольцо мне подарил мой суженный, - мама заговорила тихо, пока я крутила кольцо в руке. – Наша свадьба... так и не состоялась.
- Это он мой отец? – спросила я.
- Нет. Но он участвовал... в... 
- Не говори ничего, - взмолилась я, увидев, как она давится словами, которые не в силах выговорить.
- Я выкинула кольцо, когда вошла в этот дом, с твоим отцом, чтобы забыть. И забыла. Почти. А оно вот вернулось.
- Мы можем продать его, - предложила я. 
- Тут нет ювелирных лавок, детка.
- Макс собирается на следующей неделе в Олиллью, я съезжу с ним и продам кольцо. Так мы от него избавимся, а за вырученные деньги купим лошадь, Русак совсем старенький стал. 
- Может, отдашь, пусть Макс сам продаст?
- Он будет целый день торговать на рынке, ему не до этого. К тому же, я смогу купить цветных лент для сестрицы. 
Мама ласково сняла с моей головы платок, в который я убирала косы во время работы, нежно погладила меня по волосам. 
- Ну, хорошо, - вздохнула. - Езжай. Но будь осторожна.

Я спрятала кольцо на ленте за пазуху. Еще затемно мы с братом вышли из дома, сели на телегу, груженную товаром, и поехали. Рассвет встретили в дороге. Колокольчики пасущихся коров были единственным звуком на полях, может, то звенели лучи солнца, когда касались верхушек деревьев, постепенно заливая светом все вокруг. Позавтракали, когда до города оставался час пути. А как въехали в шумную Олиллью, я не успевала ловить взглядом все вокруг: было ярко, шумно, людно. Был день ярмарки и боя быков. 
Я помогла Максу расставить товар, пошла купить кваса для него и себя. Пока мне наливали темный, пенящийся напиток, я спросила у продавщицы, где здесь ювелирные ряды. 
Когда отнесла Максу квас, пошла на улицу ювелиров. Хорошо, что она была недалеко от базарной площади, клянусь, не нашла бы ее в том столпотворении, что было на улице. Бедняки, нищие, горожане посостоятельнее, духовенство, знатные господа – все крутились в хороводе базарного дня. Зазывалы орали так, что уши закладывало.
Один из торговцев тащил за собой упирающегося осла, кричал на него, распихивал всех вокруг, я попыталась уйти с его пути, но кругом напирали люди, осел вдруг послушно побежал, торговец налетел на меня и с силой оттолкнул в сторону, обозвав так, что я зажмурилась. 
Он огреть хотел еще плеткой, но меня загородил высокий мужчина мгновенно переместив меня себе за спину. Клянусь, что не на шутку испугалась тогда.
- Не вздумай, это тебе не ослица! – я не видела своего спасителя, но лицо владельца осла мне было видно прекрасно. Он вдруг посерел от страха и, заикаясь, пробормотал что-то вроде:
- Да, сударь. 
Но я уже не слушала, заметив, что нахожусь почти на пороге одной из лавок, я дернула ручку двери, потянула ее на себя и вошла.
В лавке я вздохнула с облегчением. Толчея и суета остались снаружи, а тут было прохладно и тихо. Прилавок был простой, деревянный, на нем лежала огромная толстая книга для записей, аккуратно расчерченная.
Навстречу мне выкатилась маленькая старушонка с востреньким носиком, похожим на лисью мордочку, она злобно глянула на меня, мигом оценив по моей одежде, что я небогата.
- Чего пришла? – грубо спросила она и принялась жевать свои губы, пристально оглядывая меня с ног до головы.
- Мне нужно узнать, покупаете ли вы украшения, достопочтенная сударыня, - обратилась я к ней как можно вежливее.
- Только золото, - бросила мне старушонка и собралась было идти. 
Я торопливо достала из-за пазухи кольцо и, не снимая его с шеи, показала ей.
- Вот такое купите?
Старушка метнулась ко мне, схватила своими худыми узловатыми пальцами, чем-то напомнившими птичью лапку, кольцо, покрутила его на темном ногте. По жадно загоревшимся глазам, я поняла, что оно ей пришлось по душе.
- Золотой, - небрежно бросила она.
Я вытащила кольцо из ее лапок.
- Нет, благодарю, такая цена меня не устроит.
За лошадь могли попросить от двадцати до двадцати пяти золотых. Матушка говорила, что кольцо очень дорогое. Я не могла его так продешевить. 
В тот момент за моей спиной открылась дверь, и старушка вдруг завизжала:
- Сударь, сударь, что ж это делается? Девица меня обокрала, схватила кольцо и не отдает!
Я обомлела. Старушка прыгнула ко мне, схватилась за ленту и рванула кольцо с моей шеи.
- Лгунья! - я схватила ее за руку, но она заверещала еще сильнее.
На плечи мне легли тяжелые ладони. 
- Сударыня, будьте так любезны, отпустите госпожу ювелиршу.
Пальцы впились в кожу, я ойкнула и отпустила старую каргу.
Она, тяжело дыша, бросилась благодарить:
- Вот спасибо вам, господин хороший...
- Я не представился, - он ослабил хватку, и я повернулась к нему вся в слезах. - Меня зовут мессир Сантьяго.
Теперь я узнала его по шляпе и плащу, это был тот, кто спас меня от удара кнутом на улице. Он был высокий, широкоплечий, было такое ощущение, что он занял всю лавку. Его лицо было красивым, пугали только темные глаза, такие темные, что зрачков было почти не отличить. 
Старушенция побледнела, перекрестилась, потом поклонилась, потом опять перекрестилась, она хватала ртом воздух, чтобы сказать что-то, но ей все не удавалось, из легких выходило одно сипение.
Мужчина продолжал, глядя так, что у меня тоже сердце в пятки ушло:
- Это правда? Вы украли кольцо?
- Конечно, нет! – возмутилась я. – Я пришла продать его, а она...
Он кивнул, словно прочел все остальное на моем лице.
- Госпожа ювелирша, должно быть, ошиблась, - перевел он тяжелый взгляд на старушку.
Та, заикаясь и дрожа, закивала и протянула кольцо. Я схватила его и тут же надела на шею ленту. Он перехватил кольцо и покрутил.
- Дорогая вещица, как она у вас оказалась?
- Это моей матушки. Мы хотим купить лошадь, наш Русак...
- Совсем старый? – предположил он, возвращая украшение.
Я кивнула.
- Понимаю. И сколько вам предложила госпожа ювелирша?
- Один золотой.
Он выгнул бровь. Потом повернулся медленно к старушонке.
- Я хххотела сказать ддвадцать зззолоттых… - пискнула, заикаясь, ювелирша.
- Сколько?! – нахмурился он.
- Сссссто ддддваддддцать ппппять! – взвизгнула ювелирша, прячась за прилавок.
Мужчина повернулся ко мне.
- Достаточно?
- Да, - осторожно ответила я. Было не по себе от страха ювелирши и такого властного поведения господина, хотелось оказаться поскорее возле Макса.
Старуха отсчитала дрожащими руками деньги, забрала кольцо, и мы вышли вместе с мессиром Сантьяго из лавки.
- Благодарю вас, сударь, - я хотела метнуться от него прочь, но он крепко удержал меня за локоть.
- Я провожу вас, с такими деньгами ходить по городу небезопасно.
Я поняла, что сопротивляться бесполезно. Он как-то подавлял волю, а может, я просто ослабла после испуга в лавке.
По дороге на базар он узнал мое имя, расспросил про семью, рассказал, что он здесь начальник городской стражи и градоначальник, поэтому в городе его все побаиваются. Я и в самом деле замечала, как отводят взгляд узнающие его прохожие и торопятся проскользнуть мимо незамеченными. Он был со мной очень вежлив, а когда мы подошли к Максу, распрощался и ушел. 
Я вздохнула с облегчением, встала вместо брата за прилавок, а он пошел выбирать коня. Мы менялись несколько раз: я нашла ленты, красивую рубашку для мамы, прялки, наш товар неплохо разбирали, но к концу дня осталась почти половина.
- Мессир Сантьяго сказал, что завтра будет народу не меньше, может, останемся? – Макс жалобно посмотрел на меня. Все-таки я старшая, решать мне. 
- Не знаю, мама волноваться будет, - усомнилась я.
- Наш скорняк здесь меха продает, он уедет сегодня. Можем с ним передать весточку маме. Половина товара осталась, не возвращаться же… Решайся, сестрица! Ты же никогда не выбиралась сюда, а завтра можно и бой быков посмотреть успеть.
- Ну, хорошо! – улыбнулась я. Максу отказать невозможно, он такой умилительный, когда просит о чем-то. 
И мы начали убирать товар на ночь.

Пришлось прерваться. Стражники спустили мне сюда в ведерке похлебку. Горячую, но практически пустую: только лук плавает, да и то почти все расплескалось из плошки. Но и за это спасибо. 
Сколько раз я вспоминала тот день и пыталась понять, возможно ли было избежать того, что случилось? Или это был злой рок, с самого начала?
Так или иначе, а свободной с того дня я не была. Только переходила из одной западни в другую. Да, сначала это были клетки побольше и питание получше. Но для меня смысл не менялся. 
Моей первой клеткой стал мессир Сантьяго. Было бы наивно думать, что он защитил меня дважды из доброты. Но я была наивна. Я была не подготовлена к коварству и жестокости, обману и подлости. В моей душе была только благодарность по отношению к нему. Поэтому, когда мы с братом решили остаться на второй день ярмарки и отправились в таверну, я уже и думать о нем забыла, мечтая о том, чтобы поскорее поесть и лечь спать. 
Но произошло нечто совершенно неправдоподобное: Макс, который на спор с ребятами дома выпивал несколько кружек пива и не хмелел, выпил квасу и ввязался в драку с одним из военных за соседним столом. Невероятным было и то, что он вопил, будто слышал, как они неуважительно отзываются обо мне, я такого не слышала, пыталась остановить его, но он только рассвирепел, его повязали, чтобы усмирить. 
Я попросила у военного прощения за брата, но он вдруг рассердился, хотя до этого совершенно хладнокровно, посмеиваясь, пытался усмирить пьяного деревенского парня.
Совершенно неожиданно для меня и для начинающего приходить в себя Макса, мы оказались заключенными за разжигание драк и попытку навредить военному лицу. Кажется, нам обоим грозило наказание в виде ударов кнута. Глупо, но я тогда подумала, что избежать удара у меня получилось лишь на время. 
Вспомнив о мессире Сантьяго, я подумала, что, возможно, нам помогут стражники. Подозвав одного из них, я попросила его связаться с начальником городской стражи. Тот странно побледнел, посоветовал молиться, чтобы начальник не пришел дознаваться нас. Он казался искренним, будто и сотня кнутов была легче, чем приход мессира Сантьяго. 
Больше я не пыталась его убедить. Макс растянулся на соломенной подстилке, я же не могла уснуть. Усталость была сильной, но меня беспокоило наше будущее. И еще я волновалась за оставленное в таверне имущество. Наконец, понимая, что волнение никак не поможет разрешить ситуацию, я прилегла на тюфяк, чтобы уснуть.
Макс храпел вовсю, и я никак не могла провалиться в сон. Сквозь закрытые веки в темноте я увидела отсветы пламени, должно быть, кто-то с факелом подошел к нашей камере. 
Потом я уловила голоса. Но не поняла, о чем говорят, почти сразу раздался щелчок засова, и я села с часто бьющимся сердцем. Вошли двое стражников, они подхватили меня под локти и вывели из камеры, тяжелая дверь тут же закрылась за спиной. Макс даже не проснулся.
Меня вывели вверх по лестнице из подвала тюрьмы. На все вопросы стражники ничего не отвечали. А потом и вовсе вставили мне кляп в рот и надели черный мешок на голову. Я забилась в немом отчаянии, пытаясь вырваться, но их было двое. Меня выволокли наружу, я поняла это по холодному ветерку, потом затолкали в экипаж, и мы поехали. 
Мне было очень страшно. Я плакала навзрыд, но старалась сидеть тихо, чтобы ничем не разозлить свой конвой, потому что уже получила два ощутимых пинка в ребра. Довольно скоро мы остановились, высадились из экипажа, и тут у меня стали подгибаться от страха колени. Я бы и хотела идти, как мне велели, но не могла. Меня практически втащили в какой-то дом, подняли по лестнице. Под ногами был мягкий ковер.
Вокруг стало светлее и теплее. 
Один из стражников сообщил:
- Заключенная доставлена для допроса, мой господин.
- Снимите с нее мешок, - я узнала этот голос. Но вместо того, чтобы обрадоваться, вдруг заледенела от страха. 
Черная пелена поднялась, и я увидела великолепный зал, украшенный оружием, длинный стол, на одном конце которого был накрыт ужин. Слева горел огромный камин, справа стояла чугунная тренога с углями, на которых лениво плескалось пламя. Повсюду были зажжены свечи.
Мессир Сантьяго стоял передо мной, заложив руки за спину. При виде моего заплаканного лица, он поморщился: 
- Развяжите ее, в этом не было необходимости. 
Меня освободили, наконец.
- Как вы умудрились за один день трижды попасть в беду?– спросил он, пока я вытирала слезы и разминала запястья. И потом чуть мягче: - Прошу прощения за грубость моих стражников. Вас доставили сюда как преступницу для допроса, но, поверьте, я не хотел, чтобы так…
Он слегка коснулся покрасневшей от веревки кожи на моей руке, я испуганно шарахнулась в сторону, и он тут же отступил. Одно его присутствие делало стражников и меня жалкими, подчиняло все кругом, но во мне была своя воля, я еще не знала, что такое смирение.
- Мессир Сантьяго… - начала было я.
- Знаю, знаю, - нетерпеливо прервал он и выслал вон стражников одним движением руки. – Это опять не Ваша вина, сударыня.
- Я ума не приложу, что случилось с братом, он проспится и сам придет в ужас, он не нарочно…
- Будьте добры, составьте мне компанию за ужином, - снова прервал он меня и, взяв за руку, подвел к сервированному на двоих столу. – Поговорим обо всем после. Терпеть не могу принимать решения на голодный желудок.
Инстинкт самосохранения говорил, что надо бежать. Что потом будет слишком поздно. Но куда? За дверью наверняка остался мой конвой. Меня то и дело окатывало ужасом: от мессира Сантьяго исходили волны опасности, одна за другой. Их ритм даже завораживал. 
Я послушно села за стол. Он позвонил в колокольчик, вошел слуга, налил мне бокал вина и положил на тарелку что-то очень аппетитное. Кроме кваса, выпитого днем, я с завтрака ничего не ела. Опустила взгляд на приборы. Мама учила нас с сестрой есть, танцевать и говорить правильно, поэтому я не растерялась, и, бросив взгляд на мессира Сантьяго, поняла, что он внимательно за мной наблюдает.
- Вы непростая деревенская девчонка. И это мне нравится. Вы держитесь с большим достоинством.
- Благодарю, - выдавила я из себя. У меня было ощущение, что он все больше и больше убеждается в чем-то ему нужном. Словно эта трапеза лишь вступление к тщательно продуманному вечеру. Я старалась не смотреть на него, но его взгляд жег мне кожу, хотелось просто стать невидимкой, так было жутко. У меня дрожали руки, было страшно дотронуться ножом или вилкой до тарелки и звякнуть, выдавая свое волнение. Но он и так все видел.
- Выпейте вина.
- Я пью только воду и квас, - возразила я. Даже набралась смелости и сказала это, глядя ему в лицо.
Его глаза хищно прищурились.
- Вы мне перечите? Я вас угощаю, - он старался быть любезным, но я понимала, что играю с огнем. В его голосе звучала сталь.
- Я не перечу, я просто не привыкла.
- Прошу вас, всегда бывает первый раз. Сколько вам лет? 
- Семнадцать.
- Прекрасный возраст, чтобы пригубить вина. 
Он поднял свой бокал и мне пришлось сделать то же самое. Он дотронулся слегка до моего бокала и повелительным тоном повторил:
- Пейте. 
Я слегка пригубила вино. Оно было приятным, похожим на сок. Стараясь есть чинно, я набросилась на еду. Все таяло во рту, таких вкусов, соусов, подливок, я не пробовала никогда. Он все время подкладывал мне еды и доливал вина. И заставлял пить.
Голова стала легкой. Я чувствовала себя спокойнее в его обществе, он больше не пугал меня. Наоборот, он оказался приятным, я много смеялась в тот вечер.
Его рука вдруг нашла мою, крепко сжала и уже не отпускала, он перебирал мои пальцы, продевал свои, как-то очень чувственно, что я краснела. Ласкал кожу между пальцев, легко, совсем не настойчиво. Но когда я попыталась улучить момент и выскользнуть, его кисть мгновенно уловила попытку к бегству и крепко удержала мою ладонь.
Слуги начали готовить стол к десерту, мы встали, точнее, он помог мне подняться, крепко держа за талию и прижимая к себе. От вина голова была легкой, а ноги свинцовыми. Он подвел меня к камину, и мы смотрели на огонь молча, пока слуги не вышли. Пламя завораживало меня своим танцем, и я подчинялась его всполохам, погружаясь в странное состояние расслабленности и безразличия. Рука мессира Сантьяго то ложилась мне на талию, то слегка опускалась ниже до бедра, потом, словно опомнившись, вновь возвращалась на талию. 
Я понимала, что ситуация выходит за рамки приличия, но где были эти рамки, сказать уже не могла. Все так плавно перетекало из одного в другое, что казалось естественным. 
Его рука лежала на моей талии: что может быть нормальнее, учитывая то, что я слегка пьяна? Он лишь поддерживает меня.
- Инес...
Он впервые произнес мое имя. И стало очень страшно. Ужас накатил на волной, пламя в камине вспыхнуло особенно ярко. Он развернул меня к себе.
- Не бойся, Инес.
Он потянул меня к себе, обнимая за плечи, я уперлась руками ему в грудь.
- Пожалуйста, мессир Сантьяго…
Он легонько целовал меня в макушку, виски, лоб, глаза, опускаясь к губам. 
- Тебе не вырваться, Инес. Не убежать. Я выбрал тебя, тебя одну. Так долго искал… и нашел. 
На мгновение я протрезвела полностью, смогла вырваться из его объятий, отскочить в сторону, так чтобы между нами оказался стол. 
- Иди ко мне, - приказал он.
Я только помотала головой. На глаза наворачивались слезы. Мне отсюда не сбежать. У них Макс. Он все продумал.
- Вы сделали все это специально? Да? Макс…
- Я должен был иметь гарантии, что ты не сбежишь. 
Он не двигался. Свет от огня танцевал на его красивом лице, но теперь я понимала, почему все в городе испытывают ужас при взгляде на него. 
- Вы чудовище…
- Твой брат в тюрьме, Инес. Ваше имущество арестовано. Я могу освободить его и вернуть вам все. 
- Так сделайте это! Вы же знаете, что Макс невиновен!
- Сделаю. Но не раньше, чем ты станешь моей. 
Он двинулся мне навстречу, я в испуге бросилась к двери, но он догнал, схватил в охапку, прижал к столу, и, как я ни вырывалась, он, продев пальцы в мои волосы, развернул меня к себе и поцеловал.
Хмель, схлынувший было, вдруг снова вернулся. Голова снова стала легкой, силы меня покинули. Он целовал сначала грубо, а потом, чувствуя, что я перестала сопротивляться, нежно.
Он с трудом оторвался от меня, его руки смело ласкали мое тело, я совсем поникла, лишенная силы воли. 
- Стой здесь! – приказал он. И вышел из залы. 
Я сначала попыталась сделать шаг, но это было бесполезно. Меня словно приковало к тому столу цепями. Я плакала. Потом огляделась в поисках защиты и дотянулась до ножа. Когда он вернулся со священником, я испуганно вытаращилась на них обоих.
Увидев нож в моей руке, он одним взглядом заставил меня против воли положить его на стол и разжать пальцы. Я сопротивлялась его приказу внутренне, но он победил, и я сама лишила себя последней защиты.
- Пойдем, Инес, - мессир Сантьяго мягко взял меня под руку. 
Я была обречена, понимала, что он меня обесчестит той ночью, понимала, что вынуждена буду отдаться ему, но не могла понять, зачем он позвал священника.
И только когда мы вошли втроем в маленькую часовню, а на небольшом столике у алтаря я увидела два кольца, до меня стало доходить, что бывает нечто хуже, чем ночь в объятьях незнакомого человека: принадлежать ему изо дня в день.
Заметив мой ужас, мессир Сантьяго прошептал мне на ухо, так, что священник не слышал:
- Не бойся, Инес, я буду хорошим мужем, клянусь. 
Я хотела кричать, что не хочу, хотела сопротивляться, но совершенно потеряла волю и силы, он что-то подмешал мне в вино. Как в тумане помню венчание. Когда золотое кольцо оказалось на моем пальце, мессир Сантьяго подхватил меня на руки и вынес из часовни. 
Он раздевал меня, я плакала, но ничего не могла поделать. Я сама дала клятву принадлежать ему и потому подчинялась. На все мои мольбы и просьбы он отвечал молчанием. У него было красивое тело, но я закрыла глаза. Не хотела его видеть. Он мог брать меня, сколько захочет, но свою душу я ему не покажу. 
- Какая ты красивая, Инес… Ты еще полюбишь меня, Инес…
Он повторял и повторял мое имя, словно желал околдовать. Он касался меня ласково, но я вся сжималась. Хотелось выскользнуть из его рук, освободиться, снова оказаться на воле. 
- Выпей еще вина, любовь моя. Вот увидишь, тебе станет хорошо.
Я послушно осушила кубок, который он приставил к губам. Он вытер слезы с моего лица, черные глаза на мгновение встретились с моими. Я отвела взгляд. Его руки блуждали по моему телу, и оно вспыхивало страстью в ответ. Стало вдруг жарко, прикрыв глаза, я откинулась на прохладные простыни. Я не хотела его сердцем, но телом желала принадлежать ему. Он был ласков в ту ночь и последующие. Постепенно, мне не потребовалось вино, чтобы желать его в ответ. И он сдержал слово. Он был прекрасным мужем. Он обеспечил меня всем, абсолютно всем. Кроме свободы.
Я любила и не любила его. В конце концов, к человеку, который разжигает в тебе страсть и дарит удовольствие из ночи в ночь, начинаешь испытывать нежность. Но я видела, что муж нежен со мной, но жесток с другими. Хоть и справедливо жесток, но как-то сверх меры. Оттого его и боялись. Пару раз я пыталась вмешаться, но Сантьяго одним взглядом давал понять, что я не имею права голоса.
Я была нема. Он лишил меня права выбрать любовь и мужа, золотая клетка давила на меня. Я была рождена для воли. А стала пленницей и женой.
Потянулись месяцы брака. А впереди еще годы. Годы… Я в ужасе представляла себе будущее рядом с ним, не зная еще, что существует кое-что похуже.
Иногда он в отчаянии встряхивал меня, словно хотел разбудить:
- Скажи, что тебе надо, Инес? Почему ты так грустна? Еще украшений? Шелкового платья? Хочешь, поедем куда-нибудь за город, купаться на озеро? Только скажи, я весь мир тебе отдам!
- Свободу, - отвечала я тогда. 
Мессир Сантьяго белел от ярости, отпускал меня и отходил, словно боялся ударить. 
- Не могу, - глухо отвечал он каждый раз. – Этого я тебе дать не могу. Ты моя. Только моя. Никто не будет любить тебя так, как я.
- Мне не надо так, как ты! – кричала я. 
И тогда… тогда он набрасывался на меня с ласками и поцелуями, силой уносил в спальню, где мое сопротивление было совершенно бесполезным. И я сдавалась, подчинялась, отвечала ему. Он думал, что приручал меня заново. Я думала, что я безвольная тварь.
Один раз мы съездили в наш городок проведать семью. Я убедилась, что он сдержал слово: Макс вернулся домой, а семья теперь ни в чем не нуждалась, мессир Сантьяго передавал с Максом каждый месяц внушительную сумму. Как откуп.
- Ты счастлива, дочка? – спросила мама, улучив момент, когда мессир Сантьяго был не рядом.
- Нет. Но и не несчастлива тоже, - пожала я плечами.
С тоской смотрела я вокруг, пытаясь запомнить до мельчайших подробностей тот мир, где я была счастлива. Уже тогда я предчувствовала, что никогда не вернусь сюда.
Мама! Как бы мне хотелось сбежать, мама! Вернуться домой, забыть жар ночей и ледяную стыль дней рядом с ним! Но мессир Сантьяго был хитер. Он привязал меня к себе брачной клятвой. В какой-то степени, он поступил благородно. Но лучше бы обесчестил и отпустил. 

Тем временем, Арастон вступил в войну с соседним королевством. Все по вине Вашей ненасытной алчности и жестокости, конечно, мессир Рей. Люди гибли за короля. За какого короля? Того, что выжимает из них последние соки, считает всех поголовно своими рабами? Вы умеете так воззвать в своих посланиях народу, что они забывают все плохое, что Вы натворили, и идут за Вами, как крысы за волшебной флейтой. Впрочем, на то мы и простой народ, чтобы верить в чудеса. Не избежали военные сборы и наш город. Мессир Сантьяго, собрав отряды и ополчение, выдвинулся на помощь основным войскам. Он взял меня с собой. Не мог расстаться, он был одержим мной, к сожалению. 
Походная жизнь неожиданно полюбилась мне больше, чем жизнь в его доме. Тут я была вольнее, свободнее. Я снова ездила верхом, иногда наперегонки с Сантьяго. В тот момент, когда я выигрывала или проигрывала ему, когда мы, спешившись, красные после скачки, поили лошадей у ручья, и он целовал меня, а иногда и брал, прислонив к дереву, быстро и грубо, я любила его. Но потом осознавала, что война закончится, и иллюзия воли тоже.
Знаю, Вы, мессир Рей, читаете каждую строку жадно, похотливо. Я бы Вам расписала детали, Сантьяго был изобретателен, но не стану: времени мало, а между тем сумерки стали опускаться в колодец. 
Как не люблю я ночи в колодце! Вот когда отчаяние и понимание обреченности охватывает меня целиком. Так раньше не любила я дни. Горечь ночи Сантьяго разбавлял страстью, в его объятьях я на мгновение забывалась, а потом приходил сон. А дни были пустыми. Но ночи в колодце – это иное. 
Они наполнены воспоминаниями. Все больше до венчания. Когда я жила по-настоящему. Жаль, я не ведьма… Обернулась бы птицей и улетела куда-нибудь далеко, высоко, где никто меня не словит в сети.
Но я всего лишь Инес. Темно-то как… не написать ни строки. Крикнула стражникам, чтобы подали свечу. Заодно попросила еды. Холодно.

Опустили мне толстую свечу, похоже, Вы, мессир Рей, и впрямь хотите узнать, чем дело закончится. Установила ее на каменный выступ, от пламени тени по неровным стенкам колодца… Кажется, прошлое пришло за мной. Вон та тень, это Сантьяго, Раскрывает мне свои объятья. Я бы пошла к нему? Нет. Нет. Довольно. Завтра буду свободна. Пусть умру, но освобожусь от вас всех раз и навсегда. Не станет больше Инес. Будет только прах, свободный лететь, куда ему вздумается. С ветром. С дождем. 
Разрыдалась. Об одном жалею. О своей семье. Что не увижу их больше. Но я уже поняла, что за все в этом мире надо платить. 
В этом колодце где-то капает вода. Я столько раз пыталась найти источник этого мерного капания, но тщетно. Может, это часть пытки? Чувствуешь, как по капле уходит твое время.
Но не для меня, не для меня, мессир Рей. Я считаю, это секунды до моей свободы. Я прошу, очень прошу, сожгите меня дотла завтра. Подкладывайте дрова постоянно, снова и снова, нужно будет, жгите неделю, месяц, только чтобы больше сюда не возвращаться.
А то, может, придумаете другую смерть? Раз уж огнем никак? Вы-то можете, мессир Рей. Мессир Сантьяго мне сказал, что Вы – колдун. Сантьяго тоже был из этой породы, пусть и не так силен, как Вы. Он знал, что подмешать девушке, чтобы сделать ее покладистой, а юноше, чтобы сделать его вспыльчивым и хмельным. Знаю, что порой, скованная стыдливостью, не шла у него на поводу, и тогда он бросал какие-то травы в огонь, которые снимали с меня оковы сдержанности, и я была сама жадна до его тела. Ему это нравилось, когда я сама просила его, сама льнула к нему и ласкалась. Иногда он сдавался быстро, утоляя мой жар, а иногда ему нравилось мучить меня, смотреть, как я раздеваюсь, изнываю от желания, умоляю, прошу, готовая на все, на любой его каприз. В те ночи он бывал особенно груб. И особенно ласков после. 
- Только ты, Инес, - шептал он, перебирая мои волосы, пока я плакала от пережитого унижения, приходя в себя. – Только ты есть в моей жизни. Я без тебя не смогу прожить и дня.
Только ведь травы – это не настоящая страсть. И страх - не настоящая любовь. Вы оба играли мной по вашим правилам, не спрашивали моего разрешения, мнения. Кто я для вас? Лишь игрушка. Красивая, но вещь. А я хотела растворяться в звуках леса, работать в саду, любить простого, искреннего человека. Хотела семью. Хотела, черт вас побери обоих, жить своей жизнью!
А вон та тень, горбатая, страшная, это Вы, мессир Рей. Ваша душа так уродлива. Так черна. Сантьяго не так был страшен и ужасен, как Вы. Жаль, я не сразу это поняла.
Вы стоите здесь оба и смотрите на меня. Словно еще можете наброситься. Сделать мне больно. Но уже нет. Слышите, тени! Уже нет!

Простые люди всегда добрее. Верю в это, потому что никогда зла от них не получала. Стражники здесь меня даже побаиваются, но все-таки не пытаются сделать то, что Вы, мессир Рей. Они держат меня взаперти по долгу службы, а не из прихоти. 
Вот и теперь спустили мне краюху хлеба. Ем ее и вспоминаю, как вкусно пахло свежеиспеченным хлебом в доме. Матушка делает такие мягкие булочки! Печет каждый день, что не съели накануне, дает свиньям. Он на следующий день уже черствый, этот хлеб. Мама…

Кажется, я заснула. Не знаю теперь, сколько времени осталось до рассвета. Сквозь решетку в колодце я вижу звезды. Сколько звезд! 
Как в ту ночь, когда Вы прибыли со смотром нашего войска. Сантьяго пришел поздно, лег ко мне под бок, прижал спиной к себе, ворча, целуя в шею. Я прикинулась спящей. Но когда его это останавливало?
Когда он закончил, прошептал, что завтра я познакомлюсь с королем. И уснул. 
А я всю ночь не спала. Слушала его дыхание. Мой господин и муж. Мой хозяин. Кольцо его рук давило на меня. Думалось: «Почему я не змея? Выползла бы сейчас осторожно, уползла бы в овраг возле лагеря. Там есть ручей. Извивающейся лентой уплыла бы отсюда. Куда угодно. Хорошо быть змеей. Свернуться в клубочек и греться на камне. Спрятаться в нору, чтобы никто-никто не нашел. Почему ты не змея, Инес?».
А наутро противник напал на нас без предупреждения.
Сантьяго, облаченный в доспехи, поцеловал меня на прощание и уехал убивать. А я стала ждать исхода дела.

Вы тогда одержали ошеломительную победу. Помню, какие все были хмельные от счастья, помню песни солдат, их нестройные хоры. Помню, как мессир Сантьяго ворвался в палатку, схватил меня в объятья и закружил. 
- Победили, Инес, мы победили!
И столько в нем вдруг было мальчишечьего задора, а не его привычной черной тяжести, что я сама поцеловала его в губы, и даже стало стыдно, что желала ему погибнуть в той битве…
А потом в палатку вошли Вы.
- Это и есть та самая Инес, что изменила самого распутного из моих градоначальников?
Ваш голос. Он всегда такой раскатистый, будто с гор осыпаются камни. Словно звуки спотыкаются о что-то в Вашем горле. Этот голос приковывает к себе внимание сразу. Голос короля.
Вы старше меня насколько, мессир Рей? Лет на двадцать, думаю. Во всяком случае, седина на Ваших висках придает Вашему облику мудрость, стать. А простой ободок короны призван обмануть подданных. Вы такой простой, открытый, дружески пьющий с солдатами в день победы, ласковый со всеми окружающими. Такой насквозь лживый и фальшивый. 
Мессир Сантьяго куда правдивее вас: он берет то, что ему нравится, сразу. Жесток, но не скрытен. Он ударит ножом в грудь, а не в спину. Я его за это уважаю. В Вас же нет ничего, достойного уважения. Ничего, что можно было бы любить.
Еще тогда, в палатке, я увидела, как Вы смотрели на меня. Я спряталась за Сантьяго. 
- Глупышка, Инес, не бойся, - Сантьяго поцеловал мне руку и подвел к Вам. В Вашем взгляде я читала похоть, зависть и влечение, такое же влечение к себе, как и у Сантьяго. Это проклятие – быть желанной для колдунов. Я старалась не двигаться, словно этим могла спрятаться от Вашего цепкого взгляда, снимающего с меня, слой за слоем, одежду.
Вы пробыли у нас недолго. Вас ждали пленницы. Новые рабыни доброго короля. Вы, конечно, скажете, что они всего лишь заложницы и гаранты мира, две принцессы. Но я видела их заплаканные лица, видела синяки на их телах, а потом, во дворце, слышала их вопли по ночам. Бедные принцессы. Бедные загнанные в ловушку души. 
Королева рожает одного мертвого младенца за другим. Неудивительно. Вы прокляты столькими женщинами и мужчинами, столькими детьми, мессир Рей. Вы недостойны быть отцом. 
А между тем, каждую свою новую любовницу Вы мечтаете обрюхатить. Это единственное Ваше слабое место. Но сила ненависти к вам сильнее Вашего семени. С каждым годом список Ваших грехов растет. А Вы забываете их всех. Всех, кого убили, сгноили в тюрьме, изнасиловали и обманули. Их так много, не так ли? Не так ли?
Вы убили Сантьяго. Ваши руки в его крови, не отпирайтесь. Какое удачное совпадение, что именно тогда, когда он был в столице вместе со мной, зная, что я осталась дома, его нашли недовольные судом горожане! Стали бы они мчаться за ним на другой конец страны? Кто поверит в это?
Когда Сантьяго внесли в дом, он был еще жив. Он звал меня, словно я могла спасти его. Его положили на стол, едва я подбежала, он взял меня за руку и уже не отпускал. Может, будь его воля, забрал бы с собой в иной мир. У него на теле я насчитала 27 ударов ножом. Мои одежды были тяжелы от крови мужа. В его последнем взгляде было столько боли, столько жалости...
Я тогда подумала, что он жалеет себя. Я ошиблась. Он, конечно, все понял. Его Инес становилась собственностью другого. И ему было страшно за меня. Но он уже ничего не решал в этом мире. Сантьяго испустил дух у меня на руках. 

Все остальное известно нам обоим. Вы меня заставили остаться в столице якобы чтобы предоставить вдове защиту. Вынудили переехать во дворец под конвоем стражи, может, уже тогда понимали, что я могу сбежать. Но Вы просчитались. Я боялась только мессира Сантьяго. Принадлежала только ему. После его смерти я решила, что снова свободна. Едва Вы начали обольщать меня, я Вам отказала с полной уверенностью, что имею на это право. 
Когда же Вы меня попытались взять силой, помните тот вечер? Я Вас оттолкнула, Вы упали, опрокинули жаровню, Ваше лицо ткнулось в угли. Я еле сдержала вопль ужаса: у меня не было намерения убивать или уродовать Вас. Но Вы поднялись невредимым. Руками сгребли угли обратно на жаровню, а потом снова кинулись на меня. 
Я не принцесса, мессир. Я не стану терпеть то, что терпят они из страха.
Но в тот момент я была так поражена увиденным, что Вы успели порвать на мне платье. Ваши горячие от углей руки на груди привели меня в чувство. 
- Я могущественнее всех в этом мире, ты будешь моей, Инес. Прекрасная Инес.
Вы напирали на меня, прижимая к себе, впиваясь в мою кожу пальцами, словно пытались содрать и ее. 
Я вырвалась. Бросилась прочь из залы, чудом выскочила из дворца возле конюшен, успела покинуть город до того, как выезды перекрыли.
Под дождем я скакала без устали несколько часов, слишком испуганная, чтобы остановиться. Лошадь была измотана. Потом я остановилась в лесу. И меня долго рвало. От отвращения к Вам и всему Вашему окружению.
И несмотря на то, что я еще чувствовала Вашу хватку, я впервые за долгое время оказалась одна. Подняла голову, закрыла глаза, позволила редким каплям дождя бить по лицу. Вдохнула хвойный запах елей. И улыбнулась наступающим туманным сырым сумеркам.
Я наконец-то считала себя свободной. 

Светает. Уже слышно, как работают молотками стражники, сооружая помост. Надеюсь, Вы не поскупитесь на дрова, мессир Рей, и сейчас, когда Вы читаете эти строки, огонь взметнулся вверх, поглощая меня в третий раз, в последний раз.
Ко мне залетела синичка. Она весело прыгает по верхним камням и корням, оплетающим колодец. И тренькает так живо. Жизнь только начинается… День только начинается…
Я так и не доехала до дома. Меня схватили на второй день побега. И через пару дней я опять была во дворце. Только теперь пленницей, официально обвиненной в колдовстве. Якобы я Вас заворожила или напала на Вас и пыталась отравить? Вот не помню, инквизиторы то и дело путались. В конце концов, обвинений было столько, что как раз на три сожжения хватит. 
Вы приходили ко мне. До последнего пытались запугать смертью и завалить на нары. Ваши руки на моем теле оставляли маслянистые следы. Мне потом хотелось вымыться. Но я так и не уступила Вам. Хоть этим горжусь. 
Перед смертью Вы милостиво разрешили мне проститься с семьей. Мама рассказала тогда свое прошлое, в надежде, что это спасет меня. Я не поверила. Я тогда прогнала ее с криками, что она лжет. Что это все неправда! Неправда!
Но когда я не сгорела в первый раз, я поняла, что она не лгала. 
Вы тогда пришли ко мне еще раз, прямо в этот колодец. Таскали за волосы, избивали, умоляли. Вы даже умоляли, мессир Рей… «Мы созданы друг для друга, Инес! Разве ты не видишь? Я убью королеву, хочешь? Хочешь быть королевой?» Но я молчала и не уступала. А Вы хотели такого же подчинения, что и Сантьяго. Вам уже мало было просто взять меня, Вы хотели присвоить меня надолго. Забрать то единственное, что осталось у Инес: стремление к свободе.

Когда меня во второй раз вели на казнь, я увидела в толпе худое и испуганное лицо Макса. Он один из всей семьи решился пережить еще одно наказание вместе со мной. Я улыбнулась ему. Он заплакал.
Я помню, как смотрела гордо на толпу внизу. Они даже не кричали уже «Ведьма!». Кажется, они были испуганы больше, чем я. Хотелось крикнуть: «Не будьте такими рабами!». Но пламя поднялось и загородило их от меня. Очнулась я снова в этом колодце, пропахшая дымом и перемазанная золой. 
После второго раза я вдруг осознала одну нехитрую вещь: я не сгорю, пока сама не захочу этого. Мое сознание до сих пор в последний момент сопротивлялось решению покончить со всем.

Но мы же знаем, что иного выхода нет. Что единственный способ заставить Вас заплатить за изнасилование моей матери, чью честь вы выиграли в карты у глупого графского сына восемнадцать лет назад, - это умереть. Убить Вашу дочь, мессир Рей. Ту, что не горит в огне, как и Вы. Ту единственную, благодаря кому мог продолжиться Ваш род. Вы прочтете это, когда костер заполыхает. 

А вот и стражники пришли. Я готова.

Пусть свершится моя месть. Я наконец-то свободна.

Инес.

Серые облака отражались в тихих зеркалах моря, и было непонятно, где небо, а где его отражение. Небо смотрелось в море, оно созерцало себя, свое величие и высоту.  Море видело в небе себя, свою глубину и непостоянство. 
Море смотрелось в небо. Небо смотрелось в море. Они видели только себя. В воздухе из холодного серебра не было ни ветра, ни птиц. Море отражало небо с тяжелыми облаками, небо с презрением вдыхало соль моря, его свинцовые волны были ему отвратительны. 
Она созерцала их обоих. Она была их единственной и любимой дочерью. Cадилась на скалу в море и смотрела на них с любовью и нежной тоской, какая бывает в предчувствии нескорого расставания. И тогда, чтобы видеть ее, море становилось спокойным, и волны не гнали водоросли к берегу, и она могла смотреться в него, как в старинные мутные зеркала. А небо останавливало бег облаков и боялось вздохнуть, чтобы ее нежная белая кожа не замерзла. 
Ее длинные волосы терялись золотой змеей между скал и камней и отражали свет, словно лунная дорожка оторвалась от луны и стала золотой при дневном свете. Море расчесывало ее длинные волосы, украшало их редкими рыбками, которые, словно драгоценные камни, сверкали среди золотых нитей, мелькая туда-сюда. 
И маленькая русалочка, дочь воздуха и воды, сидя на камне, собирала ожерелье из жемчуга, и ее бесконечно длинные волосы сверкали среди камней.
А когда она садилась на берегу, небо набрасывало ей на плечи легкую теплую шаль из пушистого тумана, а море нашептывало ей предания и легенды. Рядом с ней всегда был ее друг и верный спутник – морской котик. И в море, и на суше они были неразлучны. Веселились в волнах моря, игрались на берегу, а вечером, озаренное лучами заходящего солнца, море укачивало русалочку и напевало ей нежно колыбельную. 
Никого больше не было у моря и неба, все их дети, весь морской народ, кроме последней дочери, погиб давным-давно, но ни горе потери, ни счастье обладания не соединили их снова. Они остались далеки друг от друга.
Русалочка каждое утро, когда солнце озаряло коралловые рифы, спускалась в пещеру своих предков и там очищала от тины, песка и ракушек настенные рисунки – историю своего народа. Там жила она прошлым, переживая горе с ушедшим поколением и радуясь вместе с ними успехам. Она знала, что ее народ появился от большой любви неба и моря, и настенные надписи рассказывали историю неспешно, так что за долгие годы (а русалочки живут дольше, чем люди) русалочка смогла раскрыть лишь часть рисунков. Неспешно продолжала она свой труд, пока, в одно утро не расчистила рисунки, которые лишили ее покоя.
На них русалки нашли в море огромную раковину, вытащили ее из моря и дунули в нее. Приплыли странные судна, из которых появились существа, похожие на русалок, но только  на двух странных конечностях. Они передвигались по суше быстрее, чем по воде, и строили сооружения, в которых жили. Похоже, что они с радостью общались с русалками, а те приносили им дары моря в знак дружбы.
Тоска поселилась в сердце русалочки. Она всегда была одна, несмотря на заботу моря и дружбу с морским котиком, душа ее с каждым годом становилась все беспокойней. Ей не хватало кого-то, она искала его, сидя долгими вечерами на камне и рассматривая горизонт. И теперь, ей казалось, она нашла спасение от тоски. Если ее народ исчез, то она может призвать тех существ, так похожих на нее, чтобы они жили вместе с ней на суше и  были ее друзьями. 
Она просила море дать ей такую раковину, но море прятало от нее раковину и просило забыть о ней. Русалочка заболела, забросила свой ежедневный труд и становилась прозрачней с каждым днем, так что иногда казалось, что лишь поток из золотых волос струится среди вод моря. Боясь потерять последнее утешение, море, наконец, показало ей, где находится та раковина. 
Русалочка забыла о рисунках в пещере и об играх с дельфинами и котиком. Отныне, все свое время и все силы тратила она на то, чтобы откопать раковину из песка, где она находилась много лет, и затем, пядь за пядью, двигала раковину к берегу. Прошли месяцы, и, наконец, раковина показалась из воды. Своими волосами обтирала русалочка перламутровые стены раковины, счищая с них водоросли, царапала свои нежные белые руки об острые раковины моллюсков, поселившихся внутри, раны кровоточили, и вечерами, когда русалочка без сил падала на берег, там, где тонкой вуалью пенится волна, морской котик зализывал ее опухшие от соли раны. Но русалочка была счастлива, ведь скоро, совсем скоро, она сможет призвать к себе тех, кто разделит с ней ее существование. 
Наконец, настал день, когда, оттащив раковину от кромки волны, русалочка подула в нее. Раздался долгий, протяжный гул, который потряс море и небо. Из леса, что покрывал маленький остров русалки, поднялись шумной стаей птицы. И подул холодный ветер перемен, который не могло остановить даже небо. А русалочка, забравшись на самую высокую скалу, смотрела вдаль, на горизонт, где один за другим показывались корабли. И вот уже стали видны суетливые существа на двух ногах, которых она ждала. Они спустили в воду лодки и, сев в них, гребли к берегу. Русалочке не понравился их язык: они не были так неторопливы как море и небо, как дельфины, как рыбы, они суетились и вопили. Их речь была громкой и резала слух русалочки, привыкшей к мягким и протяжным звукам, окружавшим ее с детства: к колыбельной моря, песне ветра между скал и шепоту накатывающих на берег волн, крадущих у острова и тут же возвращавших обратно золотой песок.
Но она была счастлива, что они приехали, и вылезла на берег, чтобы поприветствовать их. Первым на землю спрыгнул большой красивый мужчина, который гордо огляделся вокруг и выпятил грудь, раздуваясь от самодовольства. Затем он вернулся к лодке и протянул руку красивой девушке, которая, презрительно отвернувшись, сама сошла на землю и вскрикнула от испуга, увидев возле большой раковины необычное существо.
То была девушка с бледной кожей и яркими голубыми глазами. От бедер ее тело обретало вид хвоста с красивыми плавниками, переливавшимися на солнце. Русалочка улыбнулась и протянула руки к своим гостям. Но высокий мужчина, увидев, чего испугалась его спутница, подскочил к русалочке и грубо схватил ее за волосы. Через мгновение его глаза загорелись жадным блеском: в руках его переливались нити из чистого золота, и след их терялся в море. Он вытащил на берег все волосы русалочки, меж золотыми нитями трепыхались разноцветные рыбки, не успевшие покинуть свое жилище. 
Мужчина вытащил нож и отрезал русалочке ее длинные волосы, а затем, забыв про нее, понес золотой улов своим спутникам.
Русалочка была рада отдать им свои волосы, она надеялась, что так они полюбят ее, но она очень скоро осталась одна, а люди стали строить на берегу дома, чтобы поселиться в них. Время от времени они трубили в рог, и все больше кораблей приплывало к острову русалочки, но только никто не обращал внимания на его хозяйку.  По правде сказать, они были еще более одиноки в своем множестве, чем она в своем одиночестве.
А однажды, когда русалочка сидела на берегу с морским котиком, к ней подошел тот мужчина, что первым ступил на берег и, судя по всему, был главным среди людей. Он приставил железную трубку к голове доверчивого котика и выстрелил. Русалочка не поняла, что произошло, но когда мужчина взвалил тушку котика к себе на плечи, она попыталась отнять его, и мужчина грубо оттолкнул ее сапогом. 
И тогда русалочка поняла, что совершила страшную ошибку. Осененная внезапной догадкой, спустилась она в пещеру и стала очищать брошенные рисунки, чтобы узнать, что было после того, как люди прибыли на остров в последний раз. Рисунки поразили ее: люди ловили рыбу, они сделали русалок рабами, заставляя их трудиться и строить насыпи, и русалки из свободного народа превратились в слуг. Люди уничтожали животных и рубили деревья, они звали все больше кораблей и продавали дары русалок. 
И тут русалочка вспомнила, как, будучи маленькой, она наблюдала из-за камня, куда ее спрятала мать, как люди уничтожали ее народ, восставший против угнетения, пока, наконец, море и небо не поругались между собой, обвиняя друг друга в том, что не уничтожили раньше людей, и поднялась буря. Море спрятало маленькую русалочку и укачивало ее в глубине своих вод, напевая ей тихо колыбельную, в то время как наверху морская колыбельная превращалась в зловещий вой, в громе которого море стирало с лица земли тех, кто уничтожал его детей.
Озаренная этим воспоминанием, русалочка в ужасе упала на песчаное дно. Она поняла, что за ошибку она совершила, и теперь ее единственным стремлением стали поиски пути избавления от людей.
Источником зла, из-за которого начались злоключения ее народа, была раковина, что вызывала корабли с людьми к берегам, указывая им дорогу. И русалочка решила разрушить ее. Когда село солнце, она вылезла на берег и стала искать среди строящихся лодок топоры, которыми люди валили деревья и затем стругали лодки. Найдя топор, она потащила его за собой по песку к раковине, возвышавшейся на берегу. Едва она добралась до раковины, русалочка заметила, что на берегу она не одна. И притаилась.
Она сразу узнала мужчину и девушку, стоящих на берегу, они были первыми, кто сошел на берег. Девушка говорила с мужчиной резко, она была единственной, кто не боялся его среди людей, и он робел перед ней. Наконец, несмотря на просьбы мужчины, девушка оттолкнула его и пошла прочь. Мужчина долго смотрел ей вслед, затем решительно бросился за ней. Решив, что он уже далеко, русалочка размахнулась и ударила топором по раковине. 
Раздался громкий удар, и мужчина обернулся. Заметив странный силуэт возле раковины, он пошел обратно. Русалочка поняла, что у нее мало времени, замахнулась и изо всей силы ударила снова по раковине. Но та была такая огромная, и стенки ее были так прочны, что раковина не раскололась. Мужчина понял, что делает русалочка, и побежал. Тогда, русалочка, собрав последние силы, снова ударила топором по раковине, и в этот момент мужчина выбил у нее из рук топор. Однако третьего удара оказалось достаточно, и раковина треснула. В бешенстве, мужчина схватил  хрупкую русалочку за плечи и швырнул ее об раковину. 
Земля задрожала у него под ногами. В море поднялась огромная волна, ветер обломал мачты на кораблях, потопил все лодки, волна нахлынула на остров и смыла с него здания, людей, смыла все, что люди успели сделать. Море разбило о скалы раковину, стерев ее в порошок. Погибли люди. 
Но не вернуло это морю и небу их последнюю дочь. И море погребло русалочку в пещере, вместе с тенями ее предков, а небо оплакало ее со своей высоты. И до сих пор еще можно слышать, как в озаренной лучами солнца глубине своих вод море в одиночестве поет грустную колыбельную песнь.