Мужья для чистокровной землянки

Сознание вернулось не вспышкой, а очень медленно и словно бы нехотя.

Сначала были только ощущения. Холод. Не леденящий, а глубокий, внутренний. И тишина. Абсолютная, густая, звонящая тишина. Потом — звук. Глухой, ритмичный стук, отдающийся эхом в ребрах. Мое сердце. Оно билось. Я была жива.

Память хлынула обрывками, болезненными и яркими. Серый дождь за окном. Голос доктора Светловой, сухой и безжалостный. Запах больницы. Отчаяние, острое, как стекло. И затем — решение. «Второй шанс». Белая комната, яркий свет, люди в стерильных костюмах. Их глаза — не врачей, а скорее ученых, смотревших на меня не как на пациента, а как на уникальный образец. Укол. Обещание: «Вы уснете. А проснетесь там, где вас смогут вылечить». Страх, заглушаемый дикой, неистовой надеждой. А потом — холод. Нарастающий, всепоглощающий холод, забирающий мысли, чувства, время…

Сколько времени прошло? Годы? Десятилетия? Я пыталась пошевелить пальцами, но тело не слушалось. Оно было чужим, тяжелым. Сквозь веки пробивался свет — не резкий, а приглушенный, разноцветный, мерцающий, как от экранов или голограмм.

И тогда до меня донеслись голоса. Сначала отдаленные, невнятные, будто из-под толстой воды. Потом ближе, четче. Но они были… странными. Мелодичными и резкими одновременно, полными звуков, которых нет в человеческой речи — щелчков, шипений, низких вибраций.

— …генетический профиль подтвержден. Отсутствие следов искусственной модификации, синтетических имплантов, чужеродных вливаний. ДНК-код соответствует эталонному банку данных «Исходной» Земли. Уникальный образец.

Паника, дикая и слепая, попыталась вырваться наружу, но тело оставалось неподвижным, парализованным гелем и, как я позже поняла, остаточным действием стазис-поля. Я могла только слушать. И видела я лишь светящиеся огни на потолке.

— Леди и джентльмены, перед вами — лот номер семнадцать, вершина сегодняшнего аукциона! — голос гладкий, продажный, полный театрального пафоса. — Не просто объект, не просто тело. Это — история. Живая история. Единственная известная науке чистокровная землянка, сохраненная в криогенном стазисе с эпохи Заката Земли!

Закат Земли. Сердце, только что вернувшееся к жизни, едва не остановилось снова. Что они имеют в виду? Что случилось с Землей?

— Ее ценность не только в исторической уникальности! — продолжал аукционист. — Ее ДНК — это библиотека утерянных генетических кодов, ключ к пониманию нашей собственной, искаженной эволюцией, биологии. Она — последняя чистокровная землянка! Это не покупка, это — инвестиция в будущее вашего Дома, вашей корпорации, вашей расы!

Расы. Дома. Корпорации. Слова пугали своей чуждостью. Я лежала неподвижно, слушая, как мою жизнь, мое тело, мою суть разбирают на составные части, как товар на рынке.

— Начальная цена — пять миллионов кристаллических кредитов Галактического Консорциума. Начинаем!

Тишины не было. Ее взорвал шквал голосов, но таких, какие я никогда не слышала. Одни звучали механически, без эмоций. Другие — как наложение нескольких голосов в один, хоровое пение разума. Третьи — шепотом, прямо в мозгу, заставляя мои неподвижные веки дергаться.

— Шесть миллионов от Дома Сириус-Альфа!

— Восемь! Наследники Марса видят в этом образце стратегический актив!

Цифры росли, срываясь с привычных мне масштабов. Борьба ожесточалась. Голоса начали переходить на личности, звучали угрозы, скрытые под маской дипломатии.

Аукцион. Я на аукционе. Я — лот. Моя надежда на спасение, мое отчаянное бегство от смерти привело меня сюда: на подиум, перед толпой существ, для которых я — диковинный товар.

— Пятнадцать миллионов! — прогремел чей-то могущественный голос, заглушив остальных. В зале на миг воцарилась тишина.

В этот момент раздался грохот, после которого послышались крики, ругань, топот и… звуки похожие на звуки стрельбы.

Вокруг происходил какой-то кошмар, а я все также лежала и не могла даже пошевелиться, чтобы понять, что же вокруг происходит.

Похоже, как бы я не бежала от смерти, она меня все-таки настигнет.

Получается, мне все-таки не удалось сбежать от своей судьбы? Я ведь так старалась…

Я так хотела жить.

Неужели это так много?

За некоторое время до вышеупомянутых событий.

Дождь стучал в окно моей крошечной квартиры однообразной, унылой дробью, словно отбивая такт для последнего танца. Он заливал серым сиропом контуры безликих новостроек за стеклом, смазывая мир в грязную акварель. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как капли, словно живые существа, ползут вниз, сливаются, разбиваются. Как мои надежды.

«Глиобластома. Четвертая степень. Агрессивная. Неоперабельная».

Слова доктора Светловой, произнесенные сухим, профессиональным тоном, все еще звенели в ушах, отдаваясь металлическим привкусом на языке. Она не смотрела мне в глаза, уставясь в экран томографа, где мой мозг был усеян чужими, враждебными созвездиями.

«С учетом вашего возраста и… редкой генетической устойчивости к стандартной терапии… Не больше года. При условии паллиативного лечения».

Паллиативного. То есть — облегчающего умирание.

Мне было двадцать два года. Вчера я спорила с подругой о том, какой фильм посмотреть в пятницу. Позавчера злилась на сломанный принтер, из-за которого едва не сорвался дедлайн по диплому. Месяц назад мечтала, куда поехать в свой первый полноценный отпуск после университета.

А сегодня у меня в руках был мой личный апокалипсис, уместившийся в стопку свежеотпечатанных бумаг из онкоцентра. Хрустящий, пахнущий типографской краской и смертью.

Отчаяние пришло не сразу. Сначала был шок, ледяная, парализующая пустота. Потом — истерическая ярость. Я била кулаками по подушке, рыдала, пока не сводило живот, кричала в беззвучную пустоту комнаты: «Почему я?». Мир, еще вчера такой знакомый и полный планов, обрушился, рассыпался на осколки, каждый из которых больно резал при попытке собрать себя обратно.

Прошла неделя. Неделя бессонных ночей, потраченная на то, чтобы выучить наизусть страшные медицинские термины, погрузиться в статистику выживаемости, которая была безжалостна, как пуля. Я наблюдала, как мои родители, пытаясь быть сильными, тают на глазах. Видела в их глазах тот же ужас и то же бессилие. Они предлагали продать квартиру, поехать за границу, попробовать экспериментальные методы. Но даже самые оптимистичные прогнозы зарубежных клиник, на которые у нас не было денег, сулили лишь несколько лишних месяцев, купленных ценой нечеловеческих мучений.

Сдаться? Лечь и ждать, пока эта тварь внутри моей головы не сотрет меня, мои воспоминания, мою личность? Превратиться в бледную тень, которую будут кормить с ложечки и жалеть?

«Нет, — прошептала я в тишине комнаты, глядя на свое отражение в темном окне. — Это не про меня».

Инстинкт выживания, древний и слепой, начал пробиваться сквозь толщу отчаяния. Я цеплялась за все: искала самые современные клиники, изучала биохакинг, нетрадиционные подходы. Все было либо беспочвенной надеждой, либо откровенным шарлатанством.

А потом я наткнулась на «Форум последних шансов». Мрачное, полузаброшенное место в глубоких слоях интернета, где люди, от которых отвернулась официальная медицина, делились самыми отчаянными вариантами. Там, среди спама и странных теорий заговора, мелькнуло странное объявление, больше похожее на научно-фантастический рассказ:

«Экспериментальная программа «Второй шанс». Требуются лица с неизлечимыми заболеваниями, не совместимыми с жизнью в текущей момент. Вы будете погружены в криогенную стазис-капсулу нового поколения. Погружение — на неопределенный срок. Пробуждение — при наличии технологии излечения. Все расходы за наш счет. Не упустите свой второй шанс на жизнь!».

***

Дорогие мои, добро пожаловать в мою новую космическую историю! Очень надеюсь, что она вам понравится)

Откликнуться на то объявление было страшнее, чем услышать диагноз. Диагноз — это факт. А «Форум последних шансов» пахнет ловушкой. Меня мог ждать органный черный рынок, сектанты или просто циничные мошенники, выманивающие последние деньги у обреченных. Но парадокс был в том, что именно эта сомнительность, этот оттенок чего-то запретного и маргинального, придавал истории тень правдоподобия. 

«Не упустите свой второй шанс на жизнь!» — фраза звучала цинично и заманчиво одновременно.

Я провела весь вечер и всю ночь в лихорадочных поисках. Любая информация о «Втором шансе» была скудной и обрывочной. Ни официального сайта, ни публикаций в научных журналах. Только глухие отсылки на «частные неограниченные бюджеты», «передовые исследования вне этических комитетов», «экспериментальные протоколы». Это пахло либо гениальным прорывом, спрятанным от мира, либо чудовищным блефом. Или чем-то посередине.

Решив оставить этот вариант на крайний случай, я со своими родителями стала искать иные варианты.

Мы с родителями превратились в отчаянных детективов, расследующих дело о моей жизни. Папа, всегда такой прагматичный инженер, рылся в научных базах данных, выискивая упоминания о клинических испытаниях, отправлял письма в исследовательские центры по всему миру. Его рабочий стол заваляли распечатки с мудреными формулами и графиками, которые он изучал с нахмуренным лбом, пытаясь понять то, что понимали лишь единицы. Мама, учительница литературы, искала спасение в другом. Она приносила мне истории «исцелившихся вопреки», отваров из редких трав, контактов «провидцев» и народных целителей. Я видела, как ее глаза, всегда такие ясные и добрые, теперь постоянно на мокром месте. Как ее руки дрожали, когда она заваривала очередную «чудодейственную» настойку, пахнущую горькими травами и безнадежностью.

Мы пошли еще к нескольким врачам. В частных клиниках с холодным блеском и деревом в отделке. Они были вежливы, обстоятельны, говорили мягко, глядя на снимки. Но суть их слов была та же: «Уникальный случай. Агрессивное течение. Рекомендуем сосредоточиться на качестве оставшейся жизни». Качество жизни. Это словосочетание стало для меня таким же отвратительным, как и «паллиативная помощь». 

Однажды, вернувшись из очередной клиники, мы сидели на кухне. Дождь снова лил за окном. Мама бесцельно перебирала крошки на столе. Папа смотрел в пустоту, и в его взгляде была такая беспомощность, которая ломала меня сильнее любой боли.
— Мы продадим все, — тихо сказал он, не глядя на меня. — Дачу, мою мастерскую… Возьмем кредит. Поедем в Швейцарию, в эту новую клинику. Там… там обещают продлить…
— На сколько, пап? — спросила я, и мой голос прозвучал ужасно спокойно. — На полгода? Год? И как я буду эти полгода жить? Под капельницами, после бесконечных облучений, которые убьют все, кроме опухоли? И вы останетесь ни с чем. В долгах. И без меня.
Мама всхлипнула, зажав ладонью рот. Папа сжал кулаки, и суставы побелели.
— Я не могу просто сидеть и смотреть! — вырвалось у него, хрипло и отчаянно.
— И я не могу, — прошептала я. — Но я не хочу, чтобы моя жизнь — та, что осталась — превратилась в сплошное ожидание конца, выкачивание из вас всего и разговор только о болезни. Я не хочу, чтобы вы помнили меня такой.

Той ночью я снова открыла сайт «Второго шанса». Страх не ушел. Он был огромным, липким, живым комком в горле. Кто эти люди? Куда они меня увезут? Что, если это афера, и они просто выкачают деньги из родителей, пока я буду умирать в каком-нибудь подвале? Или, что еще страшнее, что если это правда? Заснуть, чтобы проснуться… когда? Через десять лет? Через двадцать?

Я плакала. Тихо, чтобы не разбудить их, уткнувшись лицом в подушку. Плакала от ярости, от страха, от несправедливости этого всего. Мне было всего двадцать два. Я так мало успела. 

Я… я так хочу жить.

Инстинкт выживания оказался сильнее. Сильнее страха перед неизвестностью, сильнее тоски по будущему, которое у меня отнимали. Я не хотела умирать. Просто не хотела. Это было самое простое, самое чистое и самое яростное чувство во всей этой кошмарной ситуации.

На рассвете, когда за окном посветлело и дождь стих, я села за компьютер. Пальцы были ледяными и ватными. Я заполняла форму: имя, диагноз, история болезни, контакты ближайших родственников. В графе «Мотивация» я написала всего одну фразу: «Я хочу жить». И нажала «Отправить».

Ожидание стало новым видом пытки. Я жила как во сне, ходила на обещающие «последнюю надежду» процедуры, которые лишь выматывали, улыбалась маме, глотала ее травяные отвары, слушала папины отчеты об очередном «многообещающем исследовании». А сама каждый день первым делом бросалась проверять почту. Искала в спаме. Ждала звонка с незнакомого номера. Проходили дни. Неделя. Две. Начала думать, что это действительно была ловушка для отчаявшихся дураков. Или что моя заявка потерялась в цифровом небытии. 

А потом, ровно через восемнадцать дней, пришло письмо.
Тема: «Второй шанс». Подтверждение участия.

Я прочла его на экране телефона, стоя в очереди в аптеке. Мир вокруг — бормотание людей, скрип тележек, гул холодильников — растворился, пропал. Остались только строчки на ярком экране.

Теперь нужно было рассказать родителям. Весь остаток дня я ходила как в тумане, повторяя в голове слова, фразы, пытаясь найти способ, как преподнести им эту новость. Как сказать: «Мама, папа, я решила заморозить себя на неопределенный срок, потому что здесь меня ждет только смерть»?

Мы ужинали. Мама старалась готовить мои любимые блюда, но еда стояла в горле комом. Я смотрела на их лица, измученные за эти месяцы, посеревшие от бессонных ночей и подавленных слез. Они боролись за меня из последних сил.

— У меня… есть новость, — начала я после ужина, когда папа собрался мыть посуду. Голос мой дрогнул.
Они оба замерли, уставившись на меня. В их взглядах читался ужас ожидания плохого. Я видела, как мама инстинктивно схватилась за край стола.

Я не знала, с чего начать. Просто выложила перед ними распечатку с координатами и кратко, без эмоций, как робот, рассказала все. Про форум. Про «Второй шанс». Про свое письмо. Про ответ. Про дату.

Сначала они слушали в ошеломленном молчании. Потом мама ахнула и схватилась за грудь.

— Криогеника?! Заморозка?! Сашенька, да ты с ума сошла! 

Решение было принято. После недель споров, слёз, долгих ночных разговоров за кухонным столом, когда папа ходил кругами, а мама плакала молча, уткнувшись в ладони. Я их убедила. Не фактами — их-то как раз и не хватало. Я убедила их отчаянием. Своим и их собственным. Когда все «нормальные» пути заканчиваются тупиком с табличкой «год, от силы полтора», цепляешься за самую призрачную соломинку. Даже если это соломинка, уводящая во тьму долгого, искусственного сна.

«Второй шанс». Контракт был подписан. Все тесты в их закрытом, стерильном, похожем на космический корабль медицинском центре пройдены. Мое тело — молодое, кроме той чудовищной ошибки в ДНК, — признано «идеально подходящим для длительной стазис-консервации». Звучало как оценка товара. Но я уже не злилась. Было только странное, ледяное спокойствие, будто я наблюдала за собой со стороны. За Сашей, которая готовится не к смерти, а к невероятному путешествию в одну сторону.

Сегодня — последний ужин дома. 

Дома пахло пирогом. Мама, еще утром, перед походом в клинику на финальные обследования, замесила тесто. Пирог с яблоком и корицей, мой любимый. Запах детства, запах безопасности, запах «дома». Он ударил в ноздри, едкий и сладкий, едва мы переступили порог.

— Садись, дочка, — сказала мама, и голос ее дрогнул лишь на полтона. — Все уже почти готово.

Мы сели за стол. Тот самый, за которым я делала уроки, за которым спорила с папой о политике, за которым смеялась с подругами до слез. Просто старый деревянный стол, покрытый потертой клеенкой. Святыня. Центр моего маленького вселенной, которая завтра перестанет вращаться вокруг меня.

Ели медленно, почти церемониально. Мама отламывала мне самые крупные, пропеченные куски с хрустящей корочкой. Папа молча наливал компот из сухофруктов. Они смотрели на меня. Не пялились, а просто смотрели. Как будто пытались запечатлеть каждую родинку, каждую морщинку у глаз от улыбки, которую я сейчас пыталась изобразить. Как будто боялись, что забудут.

— Все анализы… в порядке? — спросил наконец папа, откладывая вилку.

— Да, — кивнула я. — Организм, как сказал мне доктор Волков, «идеально чист для консервации». Ни инфекций, ни скрытых патологий. Только… моя основная проблема. Она им не помешает.

— А сам процесс? — мамин голос был тише шепота. — Это… не больно?

Я покачала головой, глотая кусок пирога, который вдруг стал безвкусным.

— Нет. Сначала капельница с препаратом для глубокого расслабления и замедления метаболизма. Потом — в капсулу. Температуру будут понижать постепенно, я уже буду спать. Ничего не почувствую. Как… как под очень глубоким наркозом.

Я повторяла заученные фразы доктора Волкова. Умом я понимала техническую часть. Это было не страшно. Страшно было другое. «Неопределенный срок». Пробуждение при наступлении «технологической возможности излечения». А если ее не наступят? Если что-то пойдет не так с оборудованием? Если программа закроется? Эти вопросы висели в воздухе за столом, но мы их не произносили. Не сейчас. В этот последний вечер мы позволяли себе надежду. Только надежду.

— Десять-пятнадцать лет, — проговорила я вслух, глядя на узор на клеенке. — Доктор Волков говорит, что именно в этом направлении сейчас самые большие прорывы в нейроонкологии. Генная терапия, нанороботы… Они уже над этим работают. Когда я проснусь… может, это будет уже просто курс уколов. Как от гриппа.
Я говорила это для них. Но и для себя тоже. Мысленно строила этот мост в будущее: вот я засыпаю сегодня, в этой комнате еще пахнет яблоками. А вот я открываю глаза в белой, чистой палате, и милая женщина в халате улыбается и говорит: «Александра, все позади. Вы здоровы. Добро пожаловать в 2038 год».

После ужина мы не стали смотреть телевизор. Мы перешли в гостиную, сели на диван, все втроем, тесно прижавшись друг к другу, как сидели, когда я была маленькой и боялась грозы. Мама взяла старый, потрепанный фотоальбом. Мы начали листать его. Я — кудрявый карапуз на руках у папы. Первый класс, белые банты, широкая улыбка без зубов. Поход в горы, где я вся в ссадинах, но сияю от счастья. Выпускной…
Смеялись сквозь слезы. Вспоминали смешные истории. Папа рассказывал, как я в три года разрисовала фломастером новый диван. Мама — как я принесла с улицы промокшего котенка и прятала его в шкафу.

— Ты только… не проспи там слишком долго, ладно? — вдруг сказал папа, и его крепкое, рабочее плечо, к которому я прижалась, вздрогнуло. — А то я… мы… мы будем ждать.
Мама заплакала. Бесшумно, просто слезы текли по ее лицу и капали на пластиковую обложку альбома. Я обняла ее, прижалась к ее седеющим волосам, вдыхая родной, неповторимый запах мамы. Не духи, не шампунь. Просто мама.
— Я постараюсь, — прошептала я, и голос мой сорвался.

Мы сидели так, может быть, час. Может, два. Время в тот вечер потеряло свою власть. 

— Это от нас, — сказал папа, указывая на тетрадь. — Мы будем… писать. Как дневник. Обо всем. Что происходит здесь. Чтобы ты, когда проснешься, могла все наверстать. Не выпасть совсем.

Я взяла тетрадь, провела пальцами по гладкой коже. Это было самое дорогое, самое страшное и самое прекрасное, что они могли придумать. Связующая нить. Мост, протянутый из их настоящего в мое будущее. Я кивнула, не в силах вымолвить слова, и просто прижала тетрадь к груди.

Утро наступило быстро, слишком быстро. Солнечное, ясное, насмешливо-беспечное. Мы позавтракали молча. Мама надела свое лучшее платье. Папа — костюм, в котором обычно ходил на защиты важных проектов. Они провожали меня не как больную, а как в долгую, очень важную дорогу.
Дорога в клинику «Второго шанса» пролетела как один миг. Я смотрела в окно, жадно ловя глазами знакомые улицы, дома, деревья. Прощалась.

Само учреждение не было похоже на больницу. Скорее на современный научный центр — стекло, бетон, строгие линии. Внутри царила стерильная, выверенная тишина. Нас встретила медсестра и проводила в палату-подготовительную. Там уже ждал доктор Волков — немолодой, с умными, внимательными глазами, в которых читалась не холодность, а глубокая, научная сосредоточенность.

— Все готово, Александра, — сказал он спокойно. — Вы готовы?

Я обернулась к родителям. Мама кусала губу, чтобы не расплакаться. Папа держал ее за руку, его челюсть была напряжена. Я подошла, обняла их обоих разом, изо всех сил, впитывая их тепло.

— Я люблю вас, — выдавила я. — Очень. Ждите меня.
— Мы будем, солнышко, — хрипло ответил папа. — Обязательно.

Мама только кивала, не в силах говорить.

Больше откладывать было нельзя. Я поцеловала их в щеки, развернулась и пошла за доктором Волковым, не оглядываясь. Дверь за мной закрылась, оставляя их по одну сторону, меня — по другую.

Настоящее время

Грохот и звуки, похожие на стрельбу, продолжали раздаваться со всех сторон, а я… я даже пошевелиться не могла, чтобы посмотреть, что вокруг происходит. Мое тело все еще было сковано невидимыми путами стазиса, парализовано ужасом и беспомощностью. Я лежала, уставившись в мерцающие огни потолка, и слушала симфонию хаоса.

Крики в зале смешались с грохотом. Где-то упало что-то тяжелое, посыпалось стекло. Голос аукциониста сорвался на высокой ноте и умолк. Голографические проекции вокруг моей капсулы погасли, мигнули и сменились аварийным тускло-красным свечением. Тени метались по стенам, огромные и бесформенные. Один из них, длинный и угловатый, резко дернулся и рухнул вниз.

Паника, которую я сдерживала, пока была просто товаром, хлынула на меня, ледяным потоком заполняя парализованное тело. Они сейчас убьют меня. Случайным выстрелом. Или нарочно — чтобы уникальный «лот» не достался никому. Мысль была кристально ясной и невыносимой. Я преодолела смерть. Уснула в одном времени, чтобы проснуться в другом, где меня ждала не надежда, а позорная роль музейного экспоната на продажу. И теперь, не успев даже по-настоящему прийти в себя, я должна была погибнуть здесь, в этой незнакомой, враждебной реальности. Это была какая-то изощренная насмешка судьбы. Я так отчаянно хотела жить. А вокруг решали, кому достанется моя жизнь, или просто методично ее уничтожали.

Сознание начало ускользать. Не от лекарств, а от шока, от перегрузки, от бессилия. Темнота по краям зрения сгущалась, поглощая мелькающий кошмар. И в этот момент, прямо перед тем, как провалиться в небытие, я увидела его. Лицо склонилось над капсулой, закрывая собой мерцающий потолок и дым.

Темные волосы, падающие на лоб, острые скулы, твердый подбородок. И глаза. Карие, очень человеческие, очень сосредоточенные.

— Держись, — сказал он. — Ты в безопасности. Теперь все будет хорошо.

Обещание прозвучало нелепо среди этого кошмара. Абсурдно. Но в его тоне была такая уверенность, такое отсутствие сомнений, что паника отступила на долю секунды.

И все. Темнота поглотила меня с головой, унося прочь от грохота, от чужих голосов, от аукциона, от собственного беспомощного тела.

***

Осознание пришло не сразу. Сначала вернулись ощущения. Я чувствовала. Кончики пальцев, холодные и покалывающие, но мои. Пятки, которыми я уперлась в мягкое, упругое дно. Веки были тяжелыми, но я заставила себя их открыть.

Передо мной был неяркий, теплый свет. Потолок, матовый и белый. Я медленно, с осторожностью, повернула голову. Я могла ее повернуть. Тело слушалось, скованное легкой слабостью, но уже мое. Никакого паралича. Я была в капсуле, да. Но это была совсем другая капсула. Горизонтальная, больше похожая на медицинскую койку, окруженную прозрачным куполом, который сейчас был поднят. Внутри пахло озоном и стерильной чистотой, но не холодом. Здесь было… безопасно.

Память вернулась лавиной: аукцион, голоса, стрельба, лицо. Лицо. Я приподнялась на локтях, и в этот момент с легким шипящим звуком крышка капсулы окончательно отъехала в сторону. Я вздрогнула и замерла.

Он стоял рядом, прислонившись к какому-то блоку с мерцающими голубыми экранами. Теперь на нем был не боевой комбинезон или что-то подобное, а длинный белый халат, под которым угадывалась простая темная одежда. Все тот же темноволосый, с усталыми, но все теми же удивительно человеческими глазами.

— Не делай резких движений, — сказал он голосом тихим, но твердым. — Нейро-мышечная координация после долгого стазиса восстанавливается постепенно. Головокружение — это нормально.

Я лишь смотрела на него, не в силах вымолвить слово. В горле пересохло. Я обвела взглядом комнату — небольшую, белую, заполненную непонятным, но явно медицинским оборудованием. Никого больше. Только он и я.

И только тогда я осознала второй шок.

Я была абсолютно обнажена.

Жар от стыда ударил в лицо, сменив ледяной ужас. Я инстинктивно попыталась прикрыться руками, движения были скованными, неуверенными.

Мужчина — нет, врач, он явно был врачом здесь — не изменился в лице. Ни тени насмешки или любопытства. Его взгляд оставался профессионально-отстраненным. Он повернулся к стеллажу, взял сложенный квадрат белой ткани и, не глядя на меня, протянул его через плечо.

— Вот. Одевайся.

Я с благодарностью, от которой чуть не расплакалась, выхватила халат. Ткань была мягкой, прохладной. Я накинула его на плечи, с большим трудом, трясущимися руками, нашла рукава и закуталась, затянув пояс так сильно, как только могла.

Только тогда он обернулся, оценивающе глянул на меня.

— Лучше?

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Потом все-таки выдавила:

— Где… где я? Что происходит? Кто вы?

***

Дорогие мои, приглашаю вас заглянуть в мою горячую новинку "".

Кстати, данная история будет писаться БЕСПЛАТНО в процессе написания)

Аннотация:

Убегая от предателя, что разбил мне сердце, я попала в аварию. Меня спас загадочный оборотень альфа, укрыв в своём лесном убежище. Теперь я заперта с ним в его жилище из-за метели. Его властный взгляд и пугает, и манит, а я не знаю, что опаснее: буря снаружи или та, что назревает между нами. В его доме, отрезанном от мира, царят свои законы — страсть, желание… И любовь. Готова ли я ему довериться, или моё сердце снова разобьётся на тысячи ледяных осколков?

Я сидела на краю капсулы, сжимая в дрожащих пальцах края белого халата, и не могла отвести взгляд от его лица. Оно было единственной знакомой точкой в этом белом, стерильном и абсолютно чуждом пространстве.

Он не ответил сразу. Подошел к одной из консолей, коснулся панели, и мягкое жужжание оборудования сменилось почти неслышным фоном. Потом придвинул к капсуле легкий табурет и сел, стараясь оказаться на одном уровне со мной. Не сверху. Это маленькое движение почему-то заставило дрожь в руках немного утихнуть.

— Меня зовут Леон, — сказал он наконец. Голос был спокойным, но уставшим. — Ты находишься на борту космического корабля звездного десанта под названием «Страж». Я медик на этом судне.

— Десант… — повторила я хрипло. — Солдаты? Вы… солдаты?

— Мы — военная и правоохранительная сила Объединенных Колоний, — поправил Леон мягко, но твердо. — И наша миссия не всегда связана с боевыми действиями. Иногда — с пресечением преступлений. Как сегодня.

Сегодня. Слово прозвучало абсурдно. Для меня не было «сегодня». Был момент отчаяния в больнице, долгий, бездонный холод, и сразу — этот кошмар с подиумом и криками о миллионах.

— Аукцион… — прошептала я, и по телу пробежала судорога. Я потянула края халата туже. — Эти голоса… они продавали меня, а потом крики, стрельба. Что это было?

— Это была операция по задержанию, — сказал он четко, глядя мне прямо в глаза. — Звёздный десант вот уже несколько месяцев расследовал деятельность подпольного черного рынка в этом секторе. Нелегальные генетические материалы, артефакты с потерянных колоний… живой товар. Ты была частью этого «товара».

От его слов стало физически тошно. «Живой товар». Я сглотнула, пытаясь подавить подкативший к горлу ком.

— Закат… что они имели в виду? Что случилось с Землей? — спросила я, и голос дрогнул. Это был, наверное, самый страшный вопрос. Страшнее аукциона, страшнее всего этого «звездного десанта».

— Земля… — Леон сделал паузу, подбирая слова. — Земля, какой ты её знала, больше не существует. Это произошло через семьдесят четыре года после твоего погружения в криосон. Серия экологических и техногенных катастроф, которых не смогли предотвратить. Планета стала непригодной для жизни в её прежнем виде. Часть человечества успела эвакуироваться, рассеяться по галактике. Остальные… Мы называем это «Закат Земли». То, что от неё осталось — это заповедник-музей под куполом и радиоактивные пустоши.

Тишина, воцарившаяся после его слов, была громче любого взрыва. Она звенела в ушах, давила на виски. Я не плакала. Не кричала. Просто сидела, ощущая, как внутри, в том самом месте, где когда-то была душа, образуется черная, бездонная пустота. Всё, ради чего я шла на этот страшный шаг — мамин пирог, папины теплые руки, надежда проснуться среди своих, в будущем, которое будет лучше, — всё это оказалось пылью. Прахом. Прошлым, от которого не осталось даже могил.

— Мама… Папа… — вырвалось у меня само собой, тихо, как стон.

— Их нет уже очень давно, Александра, — сказал Леон мягко, но без прикрас. — Прошло больше пятисот лет.

Пятьсот лет. Мои родители умерли, да даже их дети умерли, если они завели ребенка после… меня.

Их мир, их заботы, их любовь ко мне — всё это растворилось в вечности. Я была одна. Совершенно, абсолютно одна во всей этой необъятной, враждебной вселенной.