Музыка души

У каждой истории есть свой миг затишья между «было» и «будет», когда все дороги ещё открыты, а будущее не отбрасывает тени. Для Кристины Блек этот миг растворился в гуле автобусного двигателя, уносящего её на юг острова Мэн. Перевод в сенфорское отделение журнала «Чёрный Свет» был лишь официальным предлогом. Истинная причина путешествия пряталась в бархатной подкладке старой шкатулки — в пачке писем с одним и тем же обратным адресом. Николай Либзи. Друг семьи, призрачный опекун, единственная нить, связывавшая её с прошлым, где ещё были живы родители. Десять лет писем, денежных переводов и абсолютной, беспросветной тайны. Кристина ехала в Сенфор не за карьерой. Она ехала за правдой.

Солнце уже утонуло в море, когда автобус сделал последний выдох на автостанции. Кристина вышла под уличные фонари — и остановилась, ослеплённая. Сенфор не спал. Он ликовал, сверкал, сиял тысячами холодных огней: неон витрин, отражения в стёклах небоскрёбов, гирлянды, оплетающие каркасы старых домов. Это был не город, а декорация к спектаклю, слишком яркая, чтобы быть настоящей.

«Здесь никогда не бывает по-настоящему темно», — подумала она, вызывая такси.

Дорога до общежития промелькнула пятнами света. Морской воздух, густой и солёный, прилипал к коже. Коридор пах пылью и одиночеством, и Кристина уже мысленно готовилась к тишине пустой комнаты. Но едва её пальцы коснулись холодной ручки, чьи-то ладони мягко закрыли ей глаза.

— Угадаешь? Дам конфетку, — пропела знакомая трель.

Сердце Кристины ёкнуло от неожиданной радости.

— Ника? Это правда ты?

Смех, объятия, сумка, грохочущая на пол. Ника ворвалась в её жизнь, как всегда, — с шумом и бурной нежностью. Высокая, пышная, с огненным ореолом тёмных кудрей и веснушками, рассыпанными по переносице, она была её полной противоположностью и самой надёжной константой с первых школьных лет.

Комната оказалась больше похожа на монашескую келью: две узкие койки, стол, шкаф. Но огромное окно было её спасением — оно выходило прямо на центральную площадь, купавшуюся теперь в искусственном звёздном море.

— Ну что ж, не дворец, — с комическим пафосом рухнула на кровать Ника.

— Зато своё. И вид отличный. Давай спать, завтра битва.

Утро началось с боевой готовности. Пока Ника ворчала и боролась с объятиями Морфея, Кристина уже сварила крепкий кофе в походной турке — их проверенный талисман против сонных будней. Аромат свежеобжаренных зёрен смешивался с запахом старого паркета и пыли, щедро подаренной предыдущими жильцами.

— Ты как мёртвая гусеница в коконе, — Кристина легонько ткнула Нику в бок через одеяло. — Подъем! Первый рабочий день, помнишь?

— Помню, помню, — голос из-под подушки звучал приглушённо и обиженно. — Но мой мозг отказывается верить, что это не страшный сон. Давай ещё пять минут? Для адаптации.

— Адаптация закончилась в тот момент, когда мы пересекли пролив. Двигай.

Они вышли на улицу, и влажный, солёный ветер с залива разом прогнал остатки сна. Сенфор в утренних лучах выглядел иначе — не театрально-сияющим, а серовато-практичным. Солнце пробивалось сквозь рваные облака, отбрасывая длинные тени от островерхих крыш. Мощёная брусчатка на площади блестела от ночной влаги. По дороге к редакции, петляя между домами из тёмного кирпича и побеленных известняком коттеджей, они проходили мимо маленьких кафе, из которых тянуло запахом свежей выпечки, и мимо витрин букинистических лавок, где в пыльных окнах дремали старые фолианты.

— Слушай, а ты думала, что это вообще за журнал? — Ника сделала глоток кофе из термокружки и поморщилась. — Крепкий сегодня, огонь. «Чёрный Свет» - звучит как предупреждение на электрощитке.

— Это классика жанра. Сенсации, разоблачения, светская хроника. Звёзды первой величины и их падения, — Кристина поправила ремешок сумки на плече.

— То есть мы будем писать про то, у кого из селебритисов новый нос и кто с кем развёлся? — в голосе Ники зазвучала театральная скорбь. — Я-то мечтала о серьёзной журналистике. О расследованиях. О высших материях.

— С высших материй обычно начинают с низов, Ник. Со звездных носов, скандалов и светских раутов. Это трамплин. Сначала ты пишешь о чужих париках, а потом, глядишь, тебе доверят настоящее дело. Шеф вроде адекватный, он всё понимает.

— Надеюсь, ты права. А то я не готова всю жизнь описывать ботоксные губы. У меня совесть замучается. А ты как? Всё ещё надеешься через редакцию выйти на след своего призрака?

Кристина на секунду замедлила шаг. На языке уже вертелся привычный ответ «конечно», но внутри что-то ёкнуло — смутное предчувствие с того самого завода.

— Надеюсь, — наконец сказала она, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Любая информация может быть полезной. Вдруг Николай Либзи связан со здешней богемой? Или у него есть знакомые в медиасреде?

— Логично, — кивнула Ника. — Значит, будем вглядываться в каждую знаменитость в поисках родных черт. Хотя, если он десять лет скрывался, вряд ли он будет разгуливать на обложках.

— В этом-то и загвоздка, — вздохнула Кристина.

Разговор смолк, когда они свернули на Переулок Трискелиона — короткую, тихую улочку, упиравшуюся прямо в то самое двухэтажное здание из рыжего, почти ржавого кирпича. Оно выглядело старше соседей, с облупившейся краской на рамах и вывеской, буквы на которой поблекли от времени и непогоды. Кругом стояло подозрительно много припаркованных, не самых новых автомобилей. У единственного подъезда, окутанный сизым дымом дешёвой сигареты, стоял мужчина. Полноватый, в помятом пиджаке цвета увядшей хвои. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по ним, будто взвешивая на невидимых весах их потенциальную полезность или степень назойливости.

— К кому? — голос был низким, с хрипотцой, как скрип несмазанной двери.

Кристина открыла рот, но Ника уже шагнула вперёд, озарив всё вокруг ослепительной, непробиваемой улыбкой.

— Доброе утро! Мы ваши новые стажёры. Ника и Кристина. Опаздывать в первый же день как-то не по-деловому, согласны?

Мужчина медленно, словно пробуя на вкус, усмехнулся. Раздавил окурок о подошву и широким жестом распахнул дверь.

— Прошу. Поговорим.

Внутри царила оживлённая суета. Просторный зал с высокими окнами был поделён стеклянными перегородками на клетки. За ними кипела жизнь: звенели телефоны, стучали клавиатуры, вспыхивали экраны. Шеф - мистер Павтон, провёл их через этот гул, в свой кабинет. Комната дышала дорогой древесиной, кожей и властью.

— Садитесь. Не тушуйтесь, — он обошёл массивный стол и устроился в кресле, как капитан на мостике. — Я - Николас Павтон. Для вас, шеф или мистер Павтон. Сейчас вы - чистый лист. Три месяца стажировки будут вашей проверочной работой. График: с 9:15 до 17:15. Работать можно и дома. В вашем распоряжении будет всё необходимое. Вопросы?

— Где наши рабочие места? — спросила Кристина, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— В конце коридора. Можете начинать.

Их столы стояли рядом, у самого окна. Кристина только разложила блокноты, как к ней подошла женщина. Безупречный костюм, волосы, убранные в жёсткий пучок, взгляд, сканирующий насквозь.

— Маргарита. Редактор. Всё, что пишешь, - через меня. Твой фотограф - Ян, он в отъезде. Для начала ознакомься с этим, — она положила на стол папку с фотографиями бездомных собак и кошек.

Кристина бегло пролистала. Стандартная социальная тема.

— Мне достались хвостатые, — с лёгкой горечью сообщила она Нике.

— А мне - история из дома престарелых. Хоть поговорю с кем-то, кроме тебя.

— Вот и я о том же. А мечталось-то о собственном расследовании. Может, тогда бы и следы Николая нашлись...

— В полицию не пробовала?

— С чем идти? У меня нет даже его фотографии. Только призрак и адрес на конверте, — Кристина беспомощно развела руками.

Ника похлопала её по плечу.

— Ничего, выдюжим. Разделаемся с этими историями, и займёмся твоим таинственным благодетелем. Обещаю.

Первая неделя пролетела в водовороте черновиков и правок. Пятничным вечером, уставившись в потолок, Кристина снова и снова вбивала в поисковик злополучный адрес. Результат не менялся: заброшенный машиностроительный завод «Прогресс» на восточной окраине. Сердце сжалось от щемящего, иррационального предчувствия.

В субботу Ника, сияя, как новогодняя гирлянда, принялась её тормошить.

— Ты что, все выходные в четырёх стенах просидишь? Город ждёт!

— Статью доделать надо. Да и шеф намекал, что усердных ждут интервью со звёздами первой величины.

— Какими звёздами? Ты хоть одну в нашем захолустье видела?

— Нет. Но это не значит, что их тут нет, — упрямо парировала Кристина.

— Ладно, оставайся со своими котиками. Я на разведку.

Как только дверь захлопнулась, Кристина быстро набросала адрес на обрывке, вызвала такси и через полчаса уже стояла перед чёрным силуэтом завода. Гигантский каркас из ржавого металла и битого бетона упирался в низкое, свинцовое небо. Ветер выл в пустых глазницах окон, разнося запах пыли, машинного масла и забытья.

«Непохоже на жилое место. Зачем же он десять лет указывал именно этот адрес?» — думала она, осторожно переступая через поросший сорняками порог.

Внутри царил хаос, застывший в момент агонии. Сваленные в беспорядочные кучи лестницы, разбросанные инструменты, столы, на которых когда-то ели, а теперь гнили остатки чьих-то обедов. Тишина была густой, физически ощутимой, её нарушал лишь отдалённый, монотонный гул с соседних, ещё работающих предприятий.

На краю ящика с ржавыми гвоздями лежал предмет, явно здесь лишний. Кристина подошла ближе.

Маска.

Она была вырезана из тёмного, почти чёрного дерева, отполированного до зеркального блеска. Форма — человеческий череп, но с двумя длинными, изящно изогнутыми рогами. В оскале, застывшем в вечной усмешке, были зажаты бусины, напоминающие сгустки запёкшейся крови. Артефакт дышал древностью и злым умыслом.

— Что ты здесь забыла? — шёпотом спросила Кристина, беря маску в руки. Дерево было ледяным, будто вобравшим в себя холод этого места. Тяжесть его казалась неестественной. — Ладно, сходим в полицию. Оставлять такое нельзя.

Она бережно убрала находку в рюкзак и сделала ещё шаг вглубь цеха. В тот же миг сверху раздался резкий, сухой треск, похожий на щелчок огромной челюсти.

Кристина вздрогнула и подняла голову. Потолочная ферма, изъеденная ржавчиной, качнулась. Массивная металлическая балка, державшаяся на честном слове, с оглушительным скрежетом сорвалась с креплений. Время расползлось, стало тягучим, как патока. Она поняла, что должна отпрыгнуть, но ноги будто приросли к бетонному полу. В последнее мгновение, сквозь падающую пыль и тени, она увидела её — другую тень. Она рванулась из бокового проёма навстречу падающей смерти. Затем мир взорвался болью, грохотом и угольной чернотой.

Сознание возвращалось обрывками. Сначала — знакомое ощущение своей подушки под щекой. Потом — запах стирального порошка и чая. Наконец — солнечный свет, давящий на веки. Кристина открыла глаза. Над ней, с лицом, искажённым беспокойством, висела Ника.

— Очнулась! Слава всем богам!

— Что… что было? — её собственный голос прозвучал чужим и хриплым.

— На своём заводе чуть не прикрылась! Кирпич чуть не упал на голову! Хорошо, парень один рядом оказался, выдернул тебя из-под обвала. Везение у тебя, Крис, прямо магическое.

В дверном проёме возник силуэт. Мужчина. Невысокий, в потёртой тёмной куртке, с чёрными, непослушными волосами. Солнцезащитные очки скрывали глаза.

— Цела? — спросил он. Голос был ровным, пустым, как стена.

Не дожидаясь ответа, он подошёл к кровати, снял очки. Его глаза оказались тёмными, почти бездонными, без единой искорки. Он взял Кристину за запястье. Его пальцы были обжигающе горячими, как угли. Он резко дёрнул её руку вверх и тут же отпустил.

— С конечностями порядок.

Прежде чем она успела вскрикнуть, его ладони обхватили её лицо. Поворот головы вправо. Влево. Внимательный, почти клинический осмотр.

— Череп в целости.

— Кто вы такой?! — вырвалось у Кристины, и она рванулась назад, освобождаясь от странного плена.

— Лиам.

— Кристиночка, как невежливо! — вступила Ника, уже ставя на стол чайник. — Лиам, чайку? Спасибо же надо сказать!

— Не откажусь, — ответил он, не сводя с Кристины своего тяжёлого, непроницаемого взгляда.

Пока Ника гремела чашками на крохотной кухоньке, Лиам опустился на край соседней кровати. Вся его показная небрежность испарилась. Лицо стало острым, собранным, как у хищника, уловившего запах крови.

— Руки-ноги целы. Пока. Но времени у тебя мало, — произнёс он тихо, но так чётко, что каждое слово врезалось в память.

— Какого времени? — прошептала Кристина.

— Молчи и смотри. На левую руку.

Она машинально подняла руку. Лиам двинулся с невозможной скоростью — не встал, а будто сместился в пространстве, оказавшись рядом. Его указательный палец провёл по внутренней стороне её запястья. Там, где прошла его горящая кожа, проступили цифры. Бледно-серые, как шрам, но отчётливые, выжженные в самой плоти: «13.09.39».

— Что это? — её голос сорвался на шёпот. Холодный ужас, липкий и незнакомый, пополз от основания позвоночника.

— Твой отсчёт.

— А вы тут о чём? — в комнату вернулась Ника с двумя кружками, от которых валил пар.

— Я пошёл, — Лиам поднялся. — За чай спасибо. Увидимся, Кристина.

Он вышел в коридор. Кристина вскочила с кровати и бросилась к двери.

— Стой! Спасибо! За спасение!

Лиам, уже спускаясь по лестнице, обернулся. Его лицо было скрыто в тени.

— Не за что, — коротко бросил он. Лёгкий кивок — и он растворился в полумраке подъезда.

Кристина вернулась в комнату. На запястье не осталось и следа от цифр. Кожа была чистой и гладкой.

— Странный тип, — протянула Ника, с хрустом отламывая кусок печенья. — Но симпатичный.

Кристина молча сжала запястье пальцами. Дрожь, тонкая и острая, как лезвие, прошла по телу. Она вспомнила ледяную тяжесть маски в рюкзаке, рёв падающей балки и тень, бросившуюся ей наперерез. Не спасать. Встретить.

«Времени у тебя мало». Эти слова повисли в воздухе комнаты, смешавшись с запахом чая и печенья. Они звучали не предупреждением, а приговором.

И в этой внезапной, гробовой тишине Кристина впервые услышала его — сбивчивый, учащённый, тревожный ритм. Музыку собственной обречённой души.

Предчувствие — это не просто музыка. Это тихий, назойливый зуд в крови, ритм которого отдаётся в висках синкопами страха. Кристина сидела за своим столом в редакции, бессмысленно водя пальцем по пыльной поверхности. Белый лист в блокноте ослеплял своей пустотой. Она пыталась сформулировать вводный абзац о приюте для животных, но перед глазами вновь и вновь вставало лишь два образа: призрачные цифры, выжженные на коже горячим прикосновением, и чёрный, полированный оскал рогатой маски, чей холод она до сих пор чувствовала на ладонях. Мир за окном, такой яркий и уверенный, казался теперь бутафорией, декорацией, за которой шевелилось нечто бесформенное и внимательное. Даже привычный шёпот редакции — звонок телефона, скрип стула, вздох — заставлял её напряжённо вздрагивать, ожидая нового удара судьбы.

Напротив, заваленная бумагами, склонилась Ника. Она кусала кончик ручки, её брови были гневно сведены. Но это был гнев иного рода — не страх перед невидимой угрозой, а яростное негодование от беспомощности. Её материал о доме престарелых превращался под её же пером в обличительный памфлет, и она с остервенением вычёркивала сентиментальные фразы, вписывая вместо них жёсткие вопросы о финансировании и условиях содержания.

— Нет, ну посмотри, — шипела она, не отрываясь от листа, — «теплоту заботливых рук»! Кто это писал? Я или какой-то романтичный идиот? Тут нужны цифры, Крис! Конкретика! А мы производим словесный сироп. Как же меня всё это бесит!

Её энергия, такая прямая и шумная, была одновременно тонизирующей и утомляющей. Кристина понимала, что Ника видит их проблемы в чётких, земных категориях: скучное задание, карьерный рост, симпатичный, но странный спаситель. Она не чувствовала под ногами той зыбкой, чёрной трясины, в которую, казалось, провалилась Кристина.

Шум открывающейся двери главного кабинета разрезал воздух, как нож. Все звуки в зале — стук клавиатур, перешёптывания — разом оборвались, подчиняясь незримой команде. На пороге, залитый светом из окна своего кабинета, стоял Николас Павтон. В его руках, похожих на хищные когти, покоились два тонких, как лезвия, файла. Его взгляд, тяжёлый и всеохватывающий, медленно прополз по залу и остановился на них.

— Мисс Блек. Мисс Роу. — Его голос был негромким, но отточенным, словно выверенным на звукометре. Он не повышал тона, но каждое слово падало в гробовую тишину зала с весом приговора. — Ко мне. Сейчас.

Внутри кабинета пахло иначе. Это был не просто запах — это была смесь ароматов, обозначавших власть: горьковатая нота дорогого эспрессо, сладковатый дуб старой мебели, едва уловимый холод стали в резцевине письменного набора. Павтон обошёл массивный стол и опустился в кресло, сложив пальцы домиком. Он не предложил им сесть. Они стояли, как провинившиеся школьницы.

— Первая проба пера, — начал он, отчеканивая слова. — «Милосердие на четырёх лапах» и «Осень жизни в лучах заботы». Стилистически - уровень школьной стенгазеты. Фактологически - пустота. Но… для первого раза сойдёт. Вы показали, что умеете связывать слова в предложения. Этого пока достаточно.

Он взял верхний файл и, не глядя, протянул его Кристине.

— Блек. В эту субботу. Отель «Гранд-Корсо». Благотворительный аукцион в пользу морского заповедника. Ожидается весь цвет сенфорской гнили… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее презрительную усмешку, — и специальный гость, некий Джек Майлозон. Он выставит какую-то безделушку - перстень, запонку, неважно. Ваша задача: материал на 1500 знаков. Атмосфера. Лоты. Две-три нейтральные цитаты от организаторов. Никаких личных вопросов к Майлозону. Никаких попыток «раскрыть его душу». Вы - стена. Фотограф будет ваш. Понятно?

Кристина кивнула, сжав файл так, что бумага хрустнула. «Джек Майлозон». Имя пронеслось в сознании, не оставляя следа. Важнее было другое — этот аукцион, это скопление местной элиты. Там, среди блеска и притворства, могли бродить тени из её прошлого. Мог упоминаться Николай Либзи. Это был шанс.

— А мне? — выпалила Ника, и в её голосе звучало нетерпение, граничащее с дерзостью.

Павтон медленно перевёл на неё взгляд, словно давая ей почувствовать тяжесть этого внимания.

— Роу. Вам - открытие галереи «Белая цапля» на набережной. Светская хроника с претензией на интеллектуальность. Вино, канапе, люди, делающие вид, что понимают абстрактное искусство. Всё, что напишете, на утверждение Маргарите. Выезд в шесть. Вопросы?

Вопросов было много. Главный из них горел у Кристины на языке, но спрашивать шефа было равносильно признанию в своём непрофессионализме и любопытстве к запретному. Она промолчала.

— Тогда свободны.

Выйдя из кабинета, они оказались в эпицентре внезапно возобновившейся рабочей суеты. Коллеги, минуту назад замершие, теперь с удвоенной энергией стучали по клавиатурам, словно стараясь доказать свою незаменимость. Кристина поймала себя на мысли, что её собственное дыхание кажется ей слишком громким на фоне этого притворного рвения.

— Галерея! — выдохнула Ника, уже листая свой файл. — Ты представляешь? Может, хоть что-то стоящее увижу. А тебе, я смотрю, звёзды первой величины. Не зазнайся только, когда будешь брать у него автограф.

— Автографы не входят в задание, — сухо парировала Кристина, её взгляд блуждал по залу, выискивая возможность.

Она увидела их у кофемашины, неформальный клуб редакции: вечно улыбчивую администраторшу Кэрол, пожилого корректора мистера Олдриджа и спортивного обозревателя Шона, который мог часами говорить о регби. Сердце Кристины участило ритм. Она подошла, стараясь, чтобы её движения были расслабленными, а улыбка — непринуждённой.

— …поэтому я говорю, что лосось в этом году будет просто объедение! — звенел голос Кэрол.

Кристина взяла пустой стаканчик, делая вид, что ждёт своей очереди.

— Кстати, — начала она, глядя в пространство, будто только что вспомнив, — я на днях проезжала мимо восточной окраины. Там такой гигантский, заброшенный завод. «Прогресс», кажется. Жутковатое, надо сказать, место. У него какая-то интересная история была? Может, там какое-нибудь громкое закрытие, скандал? Материал бы мог получиться хороший.

Эффект был мгновенным и леденящим. Улыбка на лице Кэрол не просто исчезла — она словно сжалась, скатилась вниз, оставив после себя маску внезапной, неестественной озабоченности. Её пальцы бессознательно сжали кружку так, что костяшки побелели.

— Ис-история? — её голос, обычно мелодичный, сбился на высокую, фальшивую ноту. — Да какая там история, Кристина, милая. Обычный ржавый каркас. После кризиса 90-х закрылись многие. Там теперь только… бомжи, наверное, ночуют. Место опасное, туда лучше и не соваться. Совсем.

Мистер Олдридж, который обычно в таких разговорах отмалчивался, погружённый в свои мысли, резко поднял голову. Его старческие, мутные глаза за стеклами очков метнули на Кристину быстрый, пронзительный взгляд — не любопытный, а предостерегающий, почти испуганный. Он нахмурился, судорожно пошарил по карманам твидового пиджака, вытащил початую пачку сигарет и принялся теребить целлофан, хотя все знали, что он бросил курить ещё при Маргарет Тэтчер.

— Совершенно, верно, — пробурчал он, глядя в пол. — Ничего примечательного. Развалины и есть развалины. Не о чем писать. И незачем.

Даже Шон, всегда готовый поддержать любой, даже самый дурацкий, разговор о спорте или погоде, вдруг замолчал. Он отвернулся к монитору и принялся яростно кликать мышью, делая вид, что его поглотила срочная сводка с матчей. Возникла тягостная, пугающая пауза.

Кэрол первой опомнилась, с неестественной бодростью хлопнув в ладоши.

— Ой, а что это мы о всяких развалинах! Вы слышали, на фестивале морепродуктов в этом году будут устрицы с острова Мэн? Говорят, их прямо утром вылавливают и…

Кристина уже не слушала. Она медленно отступила от кофемашины, чувствуя, как холодный пот выступил у неё вдоль позвоночника. Это была не просто неосведомлённость. Это был страх. Чистый, немой, коллективный страх. И этот страх был сильнее любых слов. Завод «Прогресс» был не просто зданием. Он был запретной темой, проклятым местом, о котором знали, но боялись даже шептать.

Она вернулась к своему столу, подавленная. Ника, поглощённая файлом, сначала не заметила её состояния. Но её отвлёк звук низкого, насмешливого голоса.

— …так я и говорю, что истинная поэзия - это не в сонетах, а в идеальной прожарке картофеля фри. Когда он хрустит снаружи, но остаётся воздушным внутри. Это и есть высокое искусство.

Рядом с Никой, облокотившись о перегородку, стоял молодой человек. Его вид был нарочито небрежным: рубашка в рыжую клетку, одна пола которой выбилась из потертых джинсов, на нём — поношенные кеды. Через плечо был перекинут ремень с профессиональной, потёртой на углах камерой. Светлые, почти льняные волосы собраны в небрежный короткий хвост. Но больше всего запоминались глаза — серые, скучающие, с постоянным прищуром, в глубине которого тлела не потухающая искра иронии.

— А, Кристина! — оживилась Ника, заметив подругу. — Смотри, кто нашёлся! Это Ян, наш штатный циник и фотограф. Оказывается, он со мной на открытие галереи едет. И, как выяснилось, с тобой на аукционе будет.

Ян повернул голову. Его взгляд скользнул по Кристине оценивающе, без тени подобострастия или привычного редакционного снобизма.

— Значит, ты та, кому выпала сомнительная честь лицезреть живьём великого Джека Майлозона, — констатировал он. Голос у него был низким, немного хрипловатым, как будто от слишком долгого молчания. — Прими мои искренние соболезнования.

— Соболезнования? — Кристина невольно улыбнулась. После леденящего страха у кофемашины этот откровенный цинизм казался глотком свежего, реального воздуха.

— Ну, конечно. Освещать такие мероприятия, всё равно что наряжать труп. Всё блестит, пахнет дорогими духами и лицемерием. Все эти улыбки выверены до микрона, взгляды пусты, а разговоры - набор клише. А где-то в это самое время в городе происходит жизнь. Настоящая. Кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то влюбляется, кто-то предаёт. Но мы здесь, — он махнул рукой, очерчивая пространство редакции, — мы занимаемся тонкой лакировкой пустоты. Танцуем вокруг золотого тельца под аккомпанемент фальшивых аплодисментов.

Он поднял камеру и навскидку щёлкнул в сторону окна, ловя отражение уличного фонаря в луже.

— Может, и среди этой пустоты найдётся что-то настоящее, — тихо сказала Кристина, думая не о Майлозоне, а о тайных страхах, омрачивших лица её коллег.

Ян внимательно посмотрел на неё, и на секунду в его глазах исчезла насмешка, сменившись любопытством.

— О, так ты из породы искателей, — произнёс он почти без иронии. — Ну что ж, вдвоём будет веселее рыться в этом навозе в поисках алмаза. В субботу, ровно в семь, у «Гранд-Корсо». Не опаздывай. Иногда самое интересное случается ровно до того момента, как официально начинается скука.

Он кивнул им обеим и поплёлся в свой угол — захламлённое пространство у пожарного шкафа. На стене вместо вдохновляющих цитат или постеров висела одна-единственная, крупноформатная фотография. На ней была старая, облезлая стена, испещрённая слоями граффити и объявлений. И прямо из трещины в асфальте у её подножья, наперекор грязи и забвению, рос один-единственный, пушистый одуванчик.

Перед самым концом рабочего дня их настигла Маргарита. Она появилась бесшумно, как тень. Её безупречный костюм цвета морской волны, жёсткий пучок волос и взгляд, способный просверлить бетон, заставили Нику невольно выпрямиться.

— Роу, — голос редактора был холодным и ровным, как сталь. — Ваш материал о доме престарелых. Сентиментальная клюква. Вы журналист или автор поздравительных открыток? Переписать. Факты. Цифры. Конкретные имена и должности. Без восклицательных знаков. К завтрашнему утру.

Она перевела взгляд на Кристину.

— Блек. С аукционом не провалитесь. Ян хоть и циник, но специалист. Слушайте его, если речь о кадрах. И помните: вы там не гостья, а рабочая единица. Никакого флирта, даже с официантами. Файл с биографиями гостей и историей аукциона на вашей почте. Изучите досконально.

Она развернулась и ушла, оставив за собой шлейф дорогого, холодного парфюма и чувство школьной дисциплины.

Дорога домой в тот вечер казалась Кристине бесконечной. Город зажигал огни, один за другим, превращаясь в сверкающую иллюминацию. Но теперь этот блеск казался ей не праздничным, а обманчивым — тонкой, звенящей плёнкой, натянутой над бездной. Она шла, машинально потирая запястье, где когда-то проступили цифры. Кожа была гладкой и чистой. Но ощущение жжения, оставленного пальцами Лиама, и смысл его слов — «времени у тебя мало» — жгло изнутри.

«13.09.39». Что это? Дата её конца? Отсчёт до какого-то события? И как это связано с заводом, о котором боятся говорить, и с Николасом Либзи, который десять лет вёл её к этому месту?

Её поиски тихого друга семьи превратились в нечто чудовищное и необъятное. И теперь её первое настоящее задание — этот гламурный, пустой аукцион — виделось не скучной обязанностью. Оно было первой калиткой. Калиткой в мир, где правда была спрятана за улыбками сильных мира сего, а обречённость тихо отсчитывала секунды, звуча назойливой музыкой в крови, которую слышала только она.