Мятежник. Воссоединение

Лепнина на потолке напоминала лилии. Цветы ласкали друг друга лепестками, плавные изгибы переплетались между собой и закольцовывались аккурат над изголовьем кровати.

Вот уже два дня мы с лилиями друг на друга глазели.

Удобное ложе, тёплое одеяло, подушек ворох и мягкие перины. На столике ароматный взвар, кудрявый хлеб и пышная, как облако, каша. За окном — утро. Свет солнца настырно подглядывал в зазор между портьерами.

А я разглядывала потолок.

Мне не хотелось просыпаться. Пусть сон мой был беспокойным, но он на время уносил меня далеко от самой себя. Днём же — приходилось сражаться в одиночку. Вести борьбу с болью, застрявшей как ком в груди.

Тройной стук в дверь, а следом осторожная поступь супруга.

— Гвилисс, ты уже проснулась? — Альверон аккуратно приблизился и сел на стул рядом со мной. Я не шелохнулась. Продолжила собирать букет из лилий, начертанных на потолке. — Проснулась, но есть не стала. Снова.

Если не подниматься с постели, то есть совсем не хочется. Никогда.

— Должен сообщить тебе, — супруг кашлянул в кулак. — О твоём возвращении было доложено канцлеру и она желает говорить с тобой. Разумеется, я попросил дать время, чтобы ты могла прийти в себя. Но, Гвилисс, она будет задавать вопросы. И придётся держать перед ней ответ.

Перчатки я нацепила самые длинные — по локоть — и не снимала их ни днём, ни ночью, ни во время принятия ванны. Боялась, что Альверон, поддавшись искушению, возьмёт мои ладони в свои и прочтёт воспоминания.

Мой жест он воспринял однозначно и, будучи тактичным, расспрашивать не стал.

— Полгода… — выдохнул муж, потирая переносицу. Морщинка меж бровей углубилась и стала единственным изъяном в его безупречном облике. Черты лица стали как будто бы суровее. Старше, хотя старение нам, эльфам, было чуждо. — Полгода ты пропадала неизвестно где. Конечно, канцлер захочет знать твою историю. Вне всяких сомнений.

Новость о визите вольмондского канцлера я восприняла безразлично. Придёт и придёт. Для неё заготовлена легенда, а вздумает выбить правду силой — пусть. Мне нечего сказать ей. Быть может телесная боль заглушит боль душевную. Или и вовсе принесёт смерть, как облегчение.

Полгода…

Полгода назад я исчезла, полгода прожила в подземелье свою самую сладкую, самую счастливую семейную жизнь. Как будто высшие силы специально показали мне рай, а затем, вырвав, словно сорняк бросили в отхожую яму.

В Ливеноре запрещались разводы. Мы с Альвероном оказались друг к другу прикованы и цепи взаимно тяготили нас. Ему, безупречному и непогрешимому, досталась блудная жена. Страшно представить, как посмотрят на некогда высокомерного посла его не менее чванливые товарищи.

— В этот раз я приказал слугам накормить тебя, — после томительной паузы продолжил супруг. — Упрямься или нет, мой приказ они выполнят. Так что советую быть благоразумной и не морить себя голодом.

Он придвинул поднос ко мне и я, ворча, села на кровати.

Дымок больше не тянулся, но блюдо было ещё тёплым. Зачерпнув ложкой, отправила кашу в рот.

— С твоего позволения, я немного расскажу тебе о делах, что творились в твоё отсутствие, — Альверон придвинул стул и сложил руки в замок. — Твои родители желали приехать в Вольмонд, чтобы участвовать в поисках. Я с трудом отговорил их, расписав как неспокойно сейчас в столице королевства дроу. Вдобавок я подал запрос владыке и он прислал помощь, хотя помощники так же не смогли отыскать твой след.

При упоминании родных, вздрогнула. На истинное раскаяние не было сил и я мысленно поблагодарила Альверона за мудрое решение.

— Дипломатическая миссия моя продолжилась вопреки всему, но всюду я натыкался на препятствия. Видишь ли, в Вольмонде другие порядки. Здесь мужчина почти ничего не может без женщины. За всё это время я так и не попал на приём к Её Величеству. Даже не видел её лица. 

С усталым равнодушием я медленно жевала кашу. В мою тарелку добавили изюм и ягоды, а я не сразу распознала их. 

— Сперва меня вынуждали облачаться с головой в синюю тряпку, — продолжал муж, — затем отказали в приёме из-за — представь себе! — отсутствия супруги. Интересы Ливенора, которые я защищаю здесь, так и не дошли до ушей верховного правителя Вольмонда. Моя работа приостановлена.

Амбициозный и честолюбивый Альверон терпел неудачу в дипломатических делах. Для него это было с родни катастрофе.

— Мне показалось это странным. Словно специально меня не пускали к королеве Вольмонда. Как будто все причины нарочито выдуманные, а я, как дурак, верил им и плясал под чужую дудку. Канцлер настаивала, чтобы все дела я передавал через неё, но приказ владыки для меня закон. А он велел мне добиться аудиенции именно Её Величества. Чувствую, здесь дело нечисто.

Впервые за эти несколько дней Альверон всколыхнул мой интерес. Мятежники из подземелья, где я и находилась всё это время, говорили тоже самое. Они считали, что королева находилось под контролем канцлера.

— Я понимаю, что тебе пришлось непросто, — сглотнув, продолжил муж. — Тебя похитили и только высшим силам известно, каким изуверствам ты подвергалась всё это время. Но я прошу тебя о помощи. Если ты сможешь найти в себе силы, если сумеешь преодолеть ужасы прошлого, мне… Нет, не мне. Нашей стране нужно, чтобы я выяснил правду. Мы выяснили.

В моём сердце зажегся слабый луч надежды. Проблеск маленькой звезды на небосклоне, затянутом тучами. Мой муж посол, у него есть власть и регалии. Я — маг-иллюзионист и о моих способностях никто не знает. Возможно я смогу как-то помочь мятежникам? Добыть сведения, предупредить об облаве. Сделать хоть что-то в конце концов!

Я моментально обернулась к мужу. Вероятно, он заметил пламя уверенности в моём взгляде или не ожидал такой молниеносной реакции. От внезапности он отшатнулся, чуть не упав со стула и в тот момент я твёрдо отчеканила:

— Помогу, Альверон. Вне сомнений я тебе помогу.

Большое напольное зеркало в гардеробной стало мне верным другом. Запершись на ключ, я посвящала долгие часы мастерству иллюзии. Меняла обличья, произносила заученные фразы, играла роли, как актёр в театре, или просто вела беседы наедине с собой. Гербовый вензель на верхушке рамы был мне молчаливым слушателем. Когда иллюзия удавалась особенно хорошо, серебристый полумесяц, символ Вольмонда, всякий раз одобрительно подмигивал в тусклом свете лампы.

Для сегодняшней встречи я придала лицу затравленный вид: готовилась к визиту канцлера. Она наверняка была опытной интриганкой, поскольку сумела занять столь высокий пост, а значит — легко распознавала ложь.

Но зачем лгать? Достаточно сказать полуправду. Нет ни капли лукавства в том, что меня похитили, держали в подземелье, не позволяли отправить весть родным, кормили скудно (особенно в сравнении с обедами знати) и в вопросах моего собственного будущего всякий раз оставляли в неведении.

Разве это не отражает реальность произошедшего? Важно рассказать о том, о чём можно рассказать и умолчать обо всём остальном.

Альверон ждал меня в трапезной. Его явно смутил мой чересчур непритязательный вид: платье без вышивки, низкий пучок, свободный локон у виска и отсутствие украшений.

— Гвилисс, ты действительно считаешь, что… подобный наряд уместен для встречи с канцлером? — осторожно поинтересовался он.

— Да, — прозвучало категорично. — Так и считаю.

Моя твёрдость и решимость сбивали Альверона с толку. Он не осмеливался спорить и, полагаю, был обескуражен силой духа, появившейся внезапно у его скромной благовоспитанной жены.

Канцлер предстала перед нами такой, какой я её и запомнила — яркой, красивой, дерзкой. Она не изменяла привычке носить пояс из змеиной кожи, волосы на макушке по-прежнему собирала в косу и гладко выбривала виски, затылок и лоб.

Причёска вольмондской знати.

— Гвилисс Торальфин с возвращением, — губы, выкрашенные в ярко-алый, растянулись в улыбке. — Посол Альверон, мои поздравления. Появление матриарха в доме это большая радость. Не представляю, как вы жили всё это время. — Моему супругу канцлер коротко кивнула и три истукана в синих покрывалах, что неизменно сопровождали её, встали рядом с ним.

— Визит такой уважаемой особы, как вы, канцлер Латтерия Век’тхар, — огромная честь для нас. — произнес посол, демонстрируя должное почтение. — Для нашей семьи не будет большей радости, чем разделить с вами обеденную трапезу.

— О, нет-нет, благодарю, — эльфийка подошла ко мне близко. Сложив руки в замок я учтиво поклонилась и вид мой выражал болезную печаль. — На праздные обеды у меня нет времени.

Она рассматривала меня не то с сочувствием, не то с брезгливостью. Женщина, неспособная постоять за себя, — будь она даже из самой благородной семьи эльфов, — в царстве дроу не могла заслужить уважения. Латтерия обошла меня кругом, словно оценивая товар на рынке, взгляд её цепких глаз скользил по мне, примечая детали.

— Полагаю, у вас есть вопросы, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без намека на дрожь.

— Вопросы? Несомненно, — согласилась канцлер. — Но мы не станем обсуждать их в присутствии мужчин. Это не их забота, не так ли? — эльфийка повернулась к Альверону. — Господин посол предоставит нам приватную комнату для беседы. И немного вина.

Посол, учтиво поклонившись, указал на свой рабочий кабинет, где по обыкновению склонялся над письмами и документами. Сам Альверон остался в зале, чтобы развлекать безликих мужчин в синих джуурхах. Мужей госпожи канцлера.

Кабинет был обставлен строго, аскетично, без излишеств. Здесь преобладала мебель из тёмного дерева, шкафы закрывались наглухо, в дальнем углу стояли два резных кресла, разделённые низким чайным столиком. Латтерия Век’тхар уселась в одно из них и жестом пригласила меня занять место напротив.

Через несколько минут слуга разлил вино по кубкам.

— Знаешь, что это такое? — достав из кармана пузырёк с чернильной жидкостью, дроу взболтала его перед моими глазами. В тот же миг Латтерия обратилась ко мне на «ты», демонстрируя пропасть между нашими силами.

— Нет, — в первый и последний раз соврала я. В руках канцлера — зелье правды, можно было не сомневаться.

— Это снадобье покажет лжёт собеседник или говорит правду.

Внутри меня клокотал и буйствовал страх, но я, с видом невозмутимым, придвинула свою чарку ближе к ней. Канцлер одобрительно хмыкнув, вручила пузырёк мне в руки.

— Пей, Гвилисс Торальфин. Вкус неприятный.

Опять. Опять это проклятое пойло. Горькое, противное, немного терпкое, как настой. Отчего-то в подземелье его вкус мне показался другим.

— Итак, расскажите мне все, — голос канцлера, низкий чуть хрипловатый, звучал как приказ. — Все, что случилось с тобой после похищения.

Я говорила аккуратно, медленно, взвешивая слова. Заученная некогда легенда оказалась кстати. Иногда приходилось запинаться, прерываться, чтобы рассказ не выглядел чересчур складным.

Латтерия слушала меня, лениво потягивая вино. Я поведала ей всё, что происходило со мной. О том, как вышла в город, как попала на казнь, как оказалась в повозке вместе с беглецами, как их командир допрашивал меня, велел жить в его комнате и работать в подземной теплице. Мне пришлось рассказать о школах и тренировочных полях, но, кажется, канцлер уже была осведомлена об этом. Затем я описала угрюмые лица, призналась, что не помню большинства имён, живописала самого злого и страшного дроу по имени Оассис, того самого, что отправил меня приманкой к паукам и привела на память день осады.

— И ты не пыталась бежать? — задавала эльфийка вопросы.

— Нет, я боялась, — честно отвечала я. — Не знала дороги, не различала тоннели в темноте и очень страшилась пауков.

— Что-то знаешь об их подземных норах? Расположение городов, пути, лабиринты? Можешь набросать карту, примерный план?

— Нет. Единственный лагерь, о котором мне было известно — разрушен.

Зелье молчало.

— У тебя нет следов пыток. Тебя не избивали?

— Нет.

— А может… — канцлер прищурилась. — Насиловали? Скажи, Гвилисс, они надругались над тобой?

Вопрос коварный. Мне полагалось выставить мятежников в неприглядном свете, как злобных бандитов, извращенцев и дикарей. Я должна была сказать то, что канцлер хотела слышать, а заодно отвести от себя подозрения.

Согласиться, не солгав.

— Я… я… я… — тут же, запинаясь, пролепетала, мгновенно притворяясь смущенной. Светлая эльфийка из Ливенора, которую знала канцлер, была моралисткой. На этом я и решила сыграть. — Ох, госпожа Век’тхар, так неловко говорить об этом…

— Успокойся, Гвилисс. Мужчины нас не слышат, а если слышат, то это не их ума дело. Женщина не должна отчитываться с кем спит и от кого рожает детей. Итак? Ты делила с ними постель?

Эта формулировка оказалась куда лучше.

— Да, — тихо ответила я, всё ещё изображая стыд.

— Со всеми?

— Нет. Только с одним. С главным.

Канцлер брезгливо фыркнула.

— Ублюдок решил потешить своё эго, взяв в плен беззащитную иностранку. Как низко и мерзко. Провернуть подобное с женщиной-дроу у него кишка тонка.

Хвала высшим силам, на эту ремарку не потребовалось ответа.

— Как ты сбежала?

— После осады город был разрушен, — пожав плечами, сказала я. — Воины ослабли, были потрясены и приняли решение меня отпустить. Мне завязали глаза и вывели тайными тропами.

Зелье молчало.

Канцлер откинулась на спинку кресла, словно обдумывая мои слова. В кабинете повисла тишина, которую нарушали лишь тихие голоса мужчин за дверью.

— Ублюдок… — выплюнула дроу. — Их главный… Всё ещё жив?

— Да, — вздрогнула я, а в глазах защипало: сильно тосковала по любимому.

— Не раздавили значит червя подземного. Плохо, — хлопнув себя по колену Латтерия Век’тхар поднялась со своего места тем самым показав, что допрос окончен. — Даже для слабой эльфийки ты пережила чудовищное испытание, Гвилисс. Твои слова правдивы, а значит, мне не в чем винить тебя. Думай о пережитом, как о полезном знании, которыми ты можешь щедро поделиться с нашим королевством. Мне могут потребоваться твои глаза, чтобы опознать лица. Или уши, чтобы узнать голоса. Ах, да! — эльфийка вскинула ладонь. — Завтра приглашу повитуху, пусть понаблюдает за тобой. Если ты понесла от ублюдка, мы попробуем извлечь из этого выгоду.

Меня передёрнуло. Страшная персона этот канцлер. Расчётливая. Если потребуется, готова пожертвовать даже невинным младенцем.

— Отдыхай и скорее забудь этот кошмар, — добавила Латтерия на прощание. — Пусть мысль о мести, которая непременно настигнет этих выродков, греет твою душу.

Беременность мне едва ли грозила, но Альверон… Бедный Альверон! Какое унижение видеть повитуху в покоях блудной жены. Лишь бы его любопытство не было взогрето настолько, чтобы он решился сорвать перчатки с моих рук.

Эолис

Одиннадцатый — единственный подземный город, о котором враг не знал. Строительство не прекращалось ни днём, ни ночью и едва одна команда уходила на отдых, другая тотчас приступала к работе.

Эолис был этому рад. Он нарочно нагружал себя работой, чтобы не впасть в уныние. Но стоило лишь позволить себе минуту передышки и боль тут же пронизывала нутро тоской по возлюбленной.

Покои командира оказались вдвое меньше предыдущих, здесь катастрофически не хватало места. И всё же руководителю восстания полагалась отдельная комната. Теперь вместо двери у Эолиса висел кусок брезента, вместо стола стояла низкая лавка, а спал эльф на стопке из четырёх войлочных одеял. Умывался вместе со всеми у бочки с дождевой водой, нужду справлял в общий клозет.

— Отец, можно? — Илай робко отворил полог и просунул голову. — Товарищ мой не спит, ворочается. И мне уснуть не даёт, уже сил никаких нет.

Лукавил. Эолис прекрасно знал своего сына: чем ближе становился день праздника, тем больше одолевала Илая бессонница. Его сын не мог думать ни о чём, кроме грядущей миссии.

— Не стоит стыдиться потребности видеть своего родителя, — командир похлопал по войлочной лежанке. — Проходи, сын мой. Я всегда рад тебе.

Илай шагнул внутрь, стараясь не задеть низкие своды потолка. В полумраке комнаты, освещенной тусклым светом кристалла, молодой дроу казался взрослее. Старше. Он присел на край лежанки, ссутулившись и опустив взгляд. Немного помялся, поёрзал на месте и только потом вытянулся на войлоке во весь рост.

Отец и сын молчали. Эолис разглядывал карту, отмечая новые подземные пути, Илай, медитируя, глядел в потолок, дыхание его было ровным.

Они не говорили о задании, не вспоминали предназначение, выбранное мятежниками, не вели бесед о деле и грядущем восстании.

— Отец… — от долгого молчания голос его сел и звучал хрипловато.

Эолис обернулся и встретился с парой родных золотистых глаз.

— Тебя беспокоит что-то? — нахмурившись, спросил командир.

— Вопрос, если позволишь.

— Конечно, спрашивай. — Эолис отложил карту и развернулся к сыну всем корпусом.

Юноша помялся немного, вероятно, тема его была деликатной.

— Я знаю, ты её не любил, — когда Илай произнёс это, командир вздрогнул. Боль от разлуки с Гвилисс засаднила в груди, однако сын имел ввиду вовсе не её. — Но мне важно знать. Было ли хоть что-то действительно прекрасное… в моей маме?

О, Богиня Полнолуния, будь милосердна! Его Илай, его мальчик перед лицом опасности вспоминал свою мать. Женщину, чьё имя Эолис не произносил и не желал носить фамилию её Дома.

Но если для командира покойная жена была хуже поганой скверны, то для ребёнка она всегда оставалась родной матерью.

— Было, Илай, — эльф кивнул, вспоминая давние времена. — Конечно было. Прекраснейшей из всех женщин она предстала передо мной в день твоего рождения. Измученная, уставшая, она лежала на боку среди шёлковых покрывал и смотрела на тебя. На её лице я видел проблески нежности, в движениях осторожность. Она опасливо касалась твоего лица, боясь навредить. В тот день мы все явились в покои матриарха, чтобы возблагодарить за бесценный дар — новую жизнь. Навестить её дозволили лишь мужьям, но так велико было всеобщее любопытство, что в комнате собрался весь гарем.

Илай молчал, впитывая каждое слово. В полумраке глаза его заблестели и он отвернулся к стене, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

— В тот день твоя мать стала воплощением совершенства, явила нам демонстрацию женской силы. Мощнейшей, прекраснейшей, недоступной нам, мужчинам. Помню, кожа её светилась изнутри, а выражение лица казалось почти блаженным. Она даже не смогла качественно обругать нас за непослушание и пригрозить поркой.

Эолис сделал паузу. В голове всплывали обрывки фраз, моменты, запечатлевшиеся в памяти намертво, несмотря на все попытки их забыть.

— Она взяла тебя на руки и держала так бережно, словно ты был самым хрупким сокровищем Вольмонда. Помню, как повитуха попыталась забрать тебя, потому что мальчик с самого рождения должен был знать своё место. Твоя мать не позволила. Приказала принести колыбель в её комнату и несколько дней и ночей заботилась о тебе сама.

О том, что дальше она устала от младенца и, наигравшись, переселила его в детскую, Эолис благоразумно умолчал.

— Моя покойная жена была монстром, это истина, — в заключение добавил отец. — Но материнство стало проблеском света в её душе. Знаешь, как иногда говорят? Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься. Ты, Илай, стал её спасением. Пусть и кратковременным.

Илай повернулся обратно, глаза его были влажными, но взгляд ясным. Он больше не казался потерянным мальчиком, которого мучали кошмары. В его лице проглядывала решимость.

— Спасибо, отец, — тихо произнес юноша, спешно вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Мне стало легче.

Командир обнял сына, как обнимал когда-то много лет назад, когда тот был маленьким. В этом жесте не было ничего предосудительного. Каждый мужчина мог позволить себе слабость вдали от чужих глаз. Пролить слёзы, признать собственный страх. Здесь, за закрытым пологом можно было всё — кроме отчаяния.

— Илай, помни, ты — моя гордость, — сказал Эолис, поглаживая пепельные волосы сына. — Ты умен, хитёр, силен и талантлив. Ты жаждешь успеха и признания и, я уверен, справишься со своей задачей. А теперь спи, гони прочь бессонницу и позволь себе отдых.

Илай улыбнулся. Отодвинувшись немного от ретивых родительских объятий, он натянул одеяло по самый подбородок и, широко зевнув, прикрыл веки.

— Я не подведу тебя, отец, — сказал он, прежде чем отдаться во власть сна. — Не сомневайся.

— Нет, ты не в положении. — эхом отдавалось в моей голове заключение повитухи. — Дальнейшие визиты излишни. Если теперь твоё чрево начнёт расти, в нём уже будет другое дитя.

Разглядывая яркое, как рубин, вино через толстые грани стекла, я радовалась и одновременно горевала. Радовалась тому, что не понесла и моего ребёнка не выпотрошат на глазах у его отца. Но печалилась глубоко в душе по обратной причине: всякой женщине хотелось зачать от любимого. Подобные желания, пусть даже иррациональные, возникали из самых глубин души и не подчинялись разуму.

На балконе, облюбованном мной, было прохладно. Снег таял, предвещая начало весны, но ранним утром перила ещё сковывал иней. В это время столица находилась в блаженном полусне, тишина и безмолвие царили на улицах и лишь звон колоколов, доносящийся с башен храма, знаменовал наступление нового дня.

— Не холодно? — скрипнула дверь, мой супруг вышел на балкон и опустился в соседнее кресло. Немного поколебавшись, плеснул себе вина. — Жизнь в Вольмонде меняет нас, верно? Мы никогда раньше не пили по утрам.

— Мы и по вечерам не пили, — флегматично отозвалась я. — Ты всегда был ярым противником возлияний.

Усмехнувшись, Альверон сделал глоток и устремил свой взор к шпилям религиозного храма. Острые пики пронизывали сизые облака и терялись в их пышных объятиях. Некоторое время мы оба сидели молча, каждый думая о своём.

— Хотел спросить, — наконец муж нарушил затянувшееся молчание, словно выныривая из глубокого колодца раздумий, — к тебе приходила лекарь. Стоит ли теперь ожидать нам… нового члена семьи?

— Нет.

— Хорошо, — не стесняясь, мой супруг облегчённо выдохнул и даже слабо улыбнулся. — Иначе наверняка он имел бы черты, присущие тёмным. Возможно, как дроу, не переносил бы солнечный свет, а значит в Ливеноре только слепец не заметил бы его непохожести на нас.

Ах, вот, что заботило Альверона — серокожее дитя, чьё происхождение никак не скрыть. Мой муж боялся позора, насмешек приятелей и косых взглядов. Он, как и всегда, беспокоился о репутации, но слова его запустили ход и моих измышлений: ребёнок мятежника, зачатый вне брака, в Ливеноре превратится в изгоя.

— Вольмонд оставил след в каждом из нас, это истина, — мне малодушно захотелось ужалить супруга, воткнуть ядовитый дротик в непомерно раздутое эго, — но тебя, Альверон, перемены словно обошли стороной. Ты всё так же заботишься исключительно о собственной персоне.

— Это касается нас обоих, — возразил он, поворачиваясь ко мне. — Твоё дитя от тёмных — по этой оговорке стало ясно, что «насильников» в его предположении было несколько, — стало бы и моей проблемой тоже. Ты — моя жена, и всё, что касается тебя, касается и меня.

Глубокий вдох и медленный выдох, чтобы не послать благоверного прямиком в Бездну. В действительности, Альверон был прав, но своей правотой непомерно раздражал меня.

— Гвилисс, к ужасам, пережитым тобой, я отношусь с сочувствием, — добавил он. — Ты видишь, я не задаю вопросов, стараюсь не бередить раны, не требую снять перчатки, которые ты нацепила, едва вернувшись домой. О твоих злоключениях мне приходится лишь догадываться, но давай начистоту: в том, что произошло виновата ты и только ты. Не стоило отправляться на прогулку одной, я об этом предупреждал.

Сама виновата, а он — непогрешим. Между нами разверзлась пропасть непонимания. Кричи, не кричи — не слышит.

— В таком случае тебе не о чем беспокоиться, — сухо ответила я, допивая вино. — Ребёнка нет.

Мне хотелось добавить что-то ещё. Едкий сарказм о грехе и добродетели, но нашу беседу прервала служанка, уведомив о прибытии гонца.

— Пусть войдёт, — Альверон дозволительно махнул рукой.

Слуга канцлера, высокий худосочный дроу, достал из кармана широкой тужурки, которая по виду оказалась ему велика, свиток с гербовой печатью. Поклонившись, он развернул его и, скользнув по нам взглядом, принялся читать:

— Госпожа Латтерия Век’тхар приглашает Гвилисс Торальфин и её… гарем, — тут юноша стыдливо замялся, а я с трудом подавила желание взглянуть на кислую физиономию мужа, — посетить ежегодный праздник весны и красоты. Вам будут предоставлены комнаты в поместье канцлера, лучшие места на трибунах, угощения, а так же разрешение к посещению бань и закрытой части сада. Праздник обещает быть грандиозным и госпожа очень надеется на ваш визит.

Альверон скрипнул зубами, но оскорбление проглотил. Кажется, Латтерия Век’тхар не упускала возможности уколоть его.

— Уважаемая матриарх Дома Торальфин, — слуга продолжал раскланиваться передо мной, — каков будет ваш ответ?

— Передайте госпоже канцлеру мою благодарность, — произнесла я, стараясь придать голосу власти, как наверняка привык слышать этот юноша. — Мы непременно будем.

Гонец удалился, а я заметила, как на лице мужа проступает багровый румянец. Гарем! Какое пикантное слово, учитывая, что моим единственным супругом был и остаётся он, Альверон. Законы Ливенора не допускали иного.

— Придётся ехать, — процедил муж. — Если мы хотим добиться аудиенции королевы, приглашение в дом канцлера наш шанс.

— В шкафу осталась джуурха? — На балконе стало совсем зябко и я, поднявшись, направилась в дом. — Или послать за ней служанку?

Синее покрывало с сеткой для глаз, скрывающее лицо и фигуру. Тяжёлое, неудобное, сковывающее движения одеяние, которое носили исключительно женатые мужчины.

— Осталась. Однажды мне уже приходилось её надевать. Премерзкая тряпка. Отвратительная! Не удивлён, что в Вольмонде бунтуют против всех этих идиотских законов.

— Собираясь в чащу, обувают высокие сапоги, посещая бани, надевают купальный костюм, на балы и приёмы облачаются в дорогой, но непрактичный камзол, — изрекла я. — Нет ничего постыдного в ношении традиционной одежды здесь, на чужбине. Даже бунтари, о которых ты соизволил упомянуть, относятся к этой тряпке, как к рабочему инструменту. Так, чем мы хуже?

Мой вопрос повис без ответа. Перед тем, как уйти, я поправила перчатки и, шагнув в тепло гостиной, оставила супруга наедине со своими размышлениями.

Илай

— Эй, Аль’Рахан, это ты? — молодой юноша благороднейшего из Домов Вольмонда небрежно ткнул Илая в плечо, когда тот разминался перед выступлением. — Надо же! Твоя Мать умудрилась снарядить тебя на праздник. Ну и ну, а я то думал, леди Аль’Рахан протянет недолго.

Колкость Илай проигнорировал. Молодые дроу, как пауки, пожирали друг друга в борьбе за положение. Если бы он и вправду был Аль’Раханом, реакция последовала бы незамедлительно, но сейчас — благое дело превыше склок. Хотя, надо признать, провокатор был правдив: леди Аль’Рахан отличалась пристрастием к вину и только благодаря этой пагубной привычке мятежники смогли подсунуть документ об усыновлении Илая.

Теперь молодой дроу получил фамилию и право участия в торжестве. Всё законно.

— Неужели ты надеешься на что-то Аль’Рахан? — не унимался задира. — Твой танец, поди, в самом конце? — тут парень пробежал глазами по списку. Читать он не умел, но напротив каждого имени красовался гербовый знак, а уж их он различал превосходно. — Что за?.. — эльф округлил глаза. — В первой двадцатке? Ты? Сын обнищавшей алкоголички?

Считал провокатор тоже скверно — Илай шёл девятым. Спесивые гордецы и невежды, что кроме шелков и сладостей не знали забот, ужасно раздражали сына мятежника. И хотя отец учил Илая быть терпимым, прекрасных гаремных цветочков эльф на дух не переносил.

За пологом шатра доносились голоса публики. Толпу развлекали артисты театра, акробаты, фокусники, певцы и музыканты. Звуки духовых инструментов сплетались с ритмом барабанов, лирические баллады сопровождались ласковым журчанием арфы, шутовские анекдоты завершались резкой трелью бомбарды.

— Оставь его в покое, Лиран — одёрнул задиру брат, рослый дроу с ледяным взглядом. — Тебе ли не знать, в танце важен талант, а не родословная. Госпожа канцер — ценительница высокого искусства. Она рассудит, кто одарён, а кто — бездарность.

Фыркнув, Лиран отвернулся и Илай почувствовал на себе тяжелый взгляд его брата. В отличие от Лирана, этот эльф не выказывал презрения. Скорее, изучал и Илаю очень не нравилось это внимание.

— Строимся в ряд, согласно очерёдности, — в шатёр вошла распорядительница торжества, и, щёлкнув пальцами, указала парням на полог. — Ждём объявления и по моей команде выходим.

Эльф занервничал, вытер запотевшие ладони о ткань шальвар. Бросив взгляд назад, он попытался найти своих соратников, таких же самозванцев с поддельной историей, но, увидев их в шеренге, не подал виду, что знаком с ними.

— Лиран и Арасу Белтаулур, — прозвучали имена хулиганов, донимавших Илая. Эти двое отворили полог шатра, впустив внутрь холодный ветер, а затем, натянув очаровательные улыбки, вышли на сцену.

Миновал первый месяц весны. Снег сошёл, солнце согревало землю, молодые листья распустились на ветвях деревьев, но воздух был всё ещё студён и свеж. На выступавших юношах — тонкие шальвары, пояс с рядами звонких монет, голый торс прикрывался лишь россыпью стеклянных бус. Не самое лучшее облачение в это время года.

Эльф ощутил озноб. 

Одна мелодия сменяла другую, вереница ожидающих продвигалась вперед, звучали имена, эльфы один за другим исчезали из шатра. Неотвратимо приближался момент расставания с уютным убежищем.

— Илай Аль’Рахан, — услышал дроу собственное имя и, размяв плечи, ступил на свет.

Он вышел к трибунам и первые мгновения не различал ни лиц, ни гербов. Всюду пестрели одеяния знати, яркие украшения блестели в свете солнца, от разноцветных шелков рябило в глазах. В самом центре на возвышении стоял королевский паланкин. Он был закрыт, поскольку королева не показывалась народу и наблюдала за представлением через резное окно своей тёмно-синей кибитки.

Рядом восседала леди Латтерия Век’тхар, канцлер королевства Вольмонд. Стальная и сдержанная, хищная, обличённая властью. Женщина, которой Илай стремился понравиться. Персона, которую намеревался убить.

Совладав с собой, Илай улыбнулся ей и, изящно поклонившись, начал своё представление.

Зазвучала музыка — тягучая, змеистая мелодия, сменяющаяся резкими ударами барабана. Илай закрыл глаза, позволяя ритму проникнуть в тело. Он ощущал себя не эльфом — самой музыкой, потоком энергии, несущимся навстречу судьбе. Он кружился как осенний лист, подхваченный ветром, взмывал в воздух, припадал к земле, вибрировал, переплетал в своих движениях жар Вольмонда и лёгкость ливенорской хореографии.

Он вспомнил своего учителя — светлую эльфийку, гостью в их мятежном лагере, которую искренне полюбил отец. К Илаю она была добра. Помогла создать танцевальный шедевр и ничего не потребовала взамен. 

Да возблагодари её Полнолуние и будь благосклонно к ней.

Эльф бросал взгляд на канцлера и подмечал настроение. Изначальное равнодушие сменилось заинтересованностью, затем удивлением, а в конце — восхищением. Глаза леди Век’тхар горели, она не отрываясь следила за каждым его движением. Публика затихла, завороженная исполнением. Даже Лиран и Арасу, стоявшие в стороне, забыли о своей ненависти и с изумлением наблюдали за выступлением мятежника.

Илай пел своим телом. Вложил в этот танец всю свою любовь к родине, к отцу и к мечте о свободе. Он танцевал в последний раз, помня о важности миссии. Он прощался с молодостью и всеми, кем дорожил. Здесь и сейчас он творил волшебство во славу мятежников и только ему самому было известно истинное значение языка тела.

Когда музыка стихла, он замер, задыхаясь от напряжения, и склонился в глубоком поклоне. А когда поднял глаза, едва не обомлел: по правую руку от канцлера сидела Гвилисс, эльфийка, которая когда-то учила его. Она шепнула что-то Латтерии Век’тхар и та, потирая подбородок, согласно кивнула ей.

Сердце мятежника пропустило удар.

Почему Гвилисс не вернулась в Ливенор? Зачем явилась на праздник? Что за дела связывали её с канцлером, главным врагом мятежников? И, наконец, что именно она шепнула, уж не выдала ли их замыслы?

Дроу ничего не мог понять. Отец доверял Гвилисс, считал её союзницей, и вот она на вершине трибун шепчется с самым архаичным лицом королевства. Так, кто она? Шпионка или заступница? Камрад или предатель?

Вопросы Илая остались без ответа. Откланявшись, он поспешил отойти в сторону, ибо его место торопился занять следующий участник. Торжество продолжалось.

Остаток праздника Илай провёл на нервах. Потирал ладони, теребил шальвары, смотрел на исполнение соперников, изредка косясь то на трибуны, то на угрюмые физиономии стражниц. Когда распорядительница подошла к нему, юноша едва не подскочил. Однако вместо вооружённого конвоя рядом с ней шагали смотрительницы гарема, а вместо железных кандалов преподнесли в дар богатый шёлковый наряд.

— Поздравляю Илай Аль’Рахан, — губы распорядительницы, вымазанные серебряной краской, растянулись в улыбке. — Праздничный салют ты увидишь сегодня из окон гарема госпожи Латтерии Век’тхар. Не каждому юноше выпадает такая удача. Гордись этим и не посрами имя своей семьи.

Эолис

— Её видели парни, — отрапортовал Оассис, — прямо на главной трибуне. Она смотрела за представлением и шепталась о чём-то с канцлером. Илай получил приглашение, остальным нашим отказали.

Эолис молча слушал доклад товарища. Руки сцепил в замок, брови нахмурил, сощурил глаза.

— Что делать будем, командир? Её вещи перевезли в поместье Век’тхар, посол-муж, судя по слухам, отправился туда вместе с ней. Ещё день или два назад мы могли подчистить хвосты, теперь нам её не достать.

— Подчистить хвосты? — командир изогнул бровь. — А с чего ты решил, что их вообще нужно «подчищать»?

Когда молодые дроу, провалившие отбор, вернулись в лагерь, они тут же сообщили о Гвилисс и командир созвал своих верных камрад: Юана и Оассиса. Если первый молчал и не встревал в разговор, то второй распалялся в негодованиях.

— Женщина должна была покинуть Вольмонд, с этим условием ты отпустил её, — напомнил Оассис. — Теперь, когда Илай отобран в гарем, мы потеряли связь с ним. Единственный сигнал — зелёный фонарь из окон. Но Гвилисс? Её присутствие в поместье канцлера ставит под угрозу всё наше предприятие.

Рассказывая это, товарищ буквально дышал огнём.

— Смотри, что я вижу, — Эолис откинулся на спинку стула и, положив ногу на ногу, принялся рассуждать. — Она была на празднике, видела и узнала среди участников всех наших, но они, как видишь, вернулись назад. Что стоило Гвилисс нашептать имена заговорщиков? Кроме того, её муж, как ты сказал, отправился с ней.

— Всё верно, — сверкнул глазами товарищ. — Слух о том, что светлый эльф добровольно надел джуурху и последовал за своей женой, достал даже до дальних провинций. Однако, синяя тряпка тем и коварна, что не знаешь, кто под ней спрятан.

Эолис усмехнулся. Дурацкий закон, обязующий ношение покрывал, для мятежников стал хорошим подспорьем.

— И всё же ливенорского посла не видел только слепой, — подытожил он. — Приведи Гвилисс самозванца, его тут же раскроют. И, только подумай, гордый надменный эльф принял наши традиции, последовал за супругой, сидел, поди, тоже в мужской части трибун. Если предательство Гвилисс я могу предположить хоть и со скрипом, то чудесное смирение светлого эльфа — никогда. Юан, тебе слово. Что думаешь?

Юан, спокойный и сдержанный, отлип от стены и сделал несколько шагов навстречу командиру. Он был краток, как и всегда.

— Предательство я бы исключил. Если она помогает канцлеру, то вряд ли делает это добровольно. Вывод? Или её принудили, или она ведёт свою игру.

— Или игру затеял посол, — добавил Эолис. — Не забывай о его амбициях.

— Так что нам с этого? — Оассис был взвинчен так, что махнув рукой сбил световой кристалл со стола командира. — Своими игрищами они могут погубить всех нас.

Главарь поморщился, глядя на осколки, рассыпавшиеся по полу. Оассис снова отличился несдержанностью. Впрочем, его тревога была обоснована: слишком много переменных ворвалось в их первоначальный план.

Эолис прошелся по комнате, обдумывая ситуацию. Присутствие Гвилисс с супругом в поместье канцлера вносило хаос. Илай был единственной нитью в сердце врага, а теперь к нему добавились две фигуры, чьи мотивы оставались туманными. В предательство любимой командир, однако, не верил.

— Какими бы ни были причины, — Оассис продолжал нагнетать, — хвосты нужно подчистить. Мы всегда поступали так и, если ты со мной не согласен, боюсь, команда не одобрит твою жалостливую гуманность. От посла и от Гвилисс нужно избавиться. Не убить, так сослать куда подальше. Другое дело — каким образом?

Эолис скрипнул зубами.

— Юан? — раздражённо втянув ноздрями воздух, обратился ко второму камраду. — Твой вердикт?

— Диалог, — ответил на это дроу. — Если Гвилисс не под конвоем, она рано или поздно выйдет в город. Нужно поговорить с ней, пряча оружие за спиной. Докажет свою полезность — поможет делу, а если нет… — Юан покачал головой, — к великому сожалению придётся воплотить план Оассиса в жизнь.

Мудрый совет. Эолис был благодарен другу. Поистине любовь ослабляет, делает эльфа уязвимым, лишает твёрдой карающей руки.

По законам мятежников, за дезертирство полагалась высшая мера наказания — смерть. Дружба Гвилисс с Латтерией Век’тхар приравнивалось к измене, но командир не желал принимать это. Сенсационное появление светлой эльфийки на празднике переполошило подземный город повстанцев. Хорошей новостью оставалось то, что Гвилисс успела обзавестись друзьями. Ни учитель Аякс, ни приятели Илая, ни агроном Йохан не верили в её предательство.

— Поступим вот как, — заключил командир. — Показываться в городе сейчас опасно. Ни я, ни ты, ни Оассис не пойдут к поместью канцлера, это самоубийство. Отправим дриаду. Пусть тайно собирает информацию для нас, подтвердит или опровергнет факт дезертирства. Мы ничем не рискуем. Шпионь дриада за Илаем и любая её ошибка стала бы для нас фатальной. Наблюдение за светлой эльфийкой из Ливенора, которую, согласно легенде, мы похитили и мучили в застенках, не вызовет подозрений. Даже если засекут.

— А что потом? — с вызовом спросил Оассис. — Шпионаж мы можем себе позволить, а убийства стоят дорого. Неужели заплатишь наёмницам из своего дырявого кармана?

— Нет, друг мой. Потом, как ты и хотел, я отправлю одного из вас «подчищать хвосты». Дриада выманит посольскую чету из поместья, а там… — Эолис, тряхнул головой, прогоняя тяжёлую мысль. Затем, растерев лицо руками, снова опустился на стул и взялся за перо. — Юан, передай послание Азалии, главе клана дриад. Кроме поставок, она обещала содействие. Что ж, кажется, пора его нам оказать.

— О, лучезарнейшая из женщин, — управляющая поместьем всю дорогу заискивала и виляла задом, вызывая у меня приступ дурноты. — Позволь проводить тебя и твоё семейство в ваши покои. Я поведаю всё о резиденции госпожи канцлера, о пышных садах, банях и всех-всех увеселениях, доступных тебе.

Приземистая эльфийка с кожей цвета обсидиана и белоснежными зубами махнула рукой, слуги моментально подхватили наш скарб. Под ногами — мостовая из разноцветного камня, вдоль дорог много зелени, трехлопастные арки служили украшением террас.

Мы шли по дорожкам, вертели головами, а управляющая, указывая рукой то влево, то вправо, нахваливала каждую архитектурную деталь.

— В твоей комнате тоже будут серлианские окна. Эльфы Вольмонда не очень жалуют солнечный свет, пусть и безопасный благодаря дымке, однако леди Латтерия Век’тхар обожает ощущение простора, света и воздуха. Тебе, почётной гостье из Ливенора, это должно быть близко.

Кивнув, я согласилась. Светлые эльфы любили круглые окна высотой от пола до потолка. Гостиные ливенорцев обставлялись таким образом, чтобы гости могли любоваться панорамой города.

— Тебе, о лучезарнейшая, — эльфийка продолжала распевать панегирик, — позволено гулять во всех залах и парках, но здесь, — она указала на отдельное здание, соединённое с главным корпусом узким переходом, — комнаты гарема. Посторонним женщинам вход воспрещён, однако, не бойся! Господину послу выписано разрешение на посещение мужской гостиной и закрытой части сада, где он сможет наравне со всеми отдыхать и баловаться сладостями.

За моей спиной из-под полотняной завесы послышался недовольный вздох. Альверон в традиционной одежде шёл за нами на расстоянии, положенном правилами.

— Здесь очень много флоры, — сочувствуя мужу, направила беседу в другое русло. — Многие растения неизвестны мне. Вот, например, что это? Синий клён?

Пышное дерево с мощным стволом сразу привлекло моё внимание. Его широкие листья гиацинтового цвета по форме действительно напоминали клён, располагая при этом бóльшим количеством дуг и прожилок. Оно, по странности, росло в отдалении на границе мужского и женского садов и закрывало старый арочный проход с облупившейся краской.

— Ах, это, — улыбнулась дроу. — Его называют Блар-Уйнур, одинокое дерево. Оно невероятно нежно и капризно, предпочитает уединение и тень. Дерево преподнесли в подарок леди Век’тхар и оно должно было служить украшением центральной аллеи. Однако в том месте Блар-Уйнур херело и чахло. Пришлось спешно отсадить его подальше от посторонних глаз.

По хмыканью за спиной, стало ясно, что Альверон его тоже заприметил. Посол Ливенора обладал хорошей наблюдательностью, отличался вниманием к деталям.

Когда закончилась праздная болтовня управляющей и мы с супругом остались одни в покоях, он перво-наперво скинул джуурху. Его светлые вихры взлохматились, задрались рукава и закаталась штанина. Альверон походил на взрослого солидного кота, небрежно взъерошенного хозяйкой.

— Издевательство, — устало проворчал он. — Без этого ковра на физиономии я смогу находиться только в одном месте — мужской гостиной.

— Сочувствую, Альверон, — я взяла с тумбы изогнутую вазу и повертела её в руках. Форма изделия казалась очень странной, она напоминала паука в человеческом обличье. — Но, боюсь, тебе придётся часто бывать там и уши держать востро. На празднике королева не покидала закрытого паланкина. Это повод расспросить гаремных сплетников.

За спиной послышался скрип дверцы и шорох. Супруг подошёл к сундуку, достал чистые одежды и принялся переодеваться. Альверон никогда раньше при мне не менял своих одежд. Парадный костюм, наряд для прогулки, домашнее платье или ночная рубашка — не имело значения. В прежние времена он всегда удалялся в гардеробную.

Я не обернулась.

Намеренно отошла к окну, чтобы изучить пространство внутреннего двора. Дорожки и клумбы, скамьи, беседки и арки — отсюда всё прекрасно обозревалось. Тропинки из разноцветного камня пересекались, с высоты нашего этажа стала ясна задумка архитектора: дороги в саду были проложены в форме паутины.

Блар-Уйнур, одинокое дерево, скрывалось от обзора.

— Один слух о королеве известен мне, — игнорируя шелест одежд, добавила я. В этот раз Альверон переоблачался неприлично долго. — Поговаривают, будто она находится под чарами шепчущего ткача.

Рукой в воздухе описала контур паутины. На мгновение вспомнила наш с Юаном побег и тоннель, увешанный коконами.

— Шепчущего ткача? — в голосе мужа сквозило недоумение.

— Это такой паук. — поспешила пояснить. — Его паутина издаёт звуки, вызывая слуховые видения. Каждому слышится что-то своё.

— И откуда этим тварям взяться в королевском дворце?

— Ниоткуда, — равнодушно рассуждала я. — Они огромны, как холмы ливенорской пустоши, им нечего делать в монаршей резиденции. Существует гипотеза, будто из их паутины сделан музыкальный инструмент и, играя на нём, хозяин может владеть чужой волей. Однако, это всего-лишь сплетни. Любопытно, услышишь ли ты нечто подобное или мужчины канцлера судачат о чём-то ином.

Щёлкнула застёжка трехлистной фибулы. Поняв, что супруг одет, я позволила себе обернуться.

— Сегодня прекрасный повод посетить гарем леди Век’тхар, — на меня уставились два синих глаза из-под нахмуренных бровей. — В честь прибытия и дабы почтить весь её изнеженный цветник.

Альверон шагнул ко мне, и я невольно отступила на шаг. Его строгий взгляд буравил меня, словно ища ответ на невысказанный вопрос.

— Слушать, запоминать, примечать, — мой голос едва заметно дрогнул. — Это то, чем сегодня займёмся мы оба. Под видом прогулки я хочу изучить расстановку охраны вокруг поместья. Гарем для меня под запретом, значит тебе следует исследовать его закоулки.

Я постаралась придать лицу суровой деловитости, как будто мы обсуждали дела семейной бухгалтерии. Супруг все еще испытующе смотрел на меня, словно ждал чего-то.

Чего?

— Позволь просить тебя ещё кое о чём, — не желая разгадывать тайны чужой души, поспешила добавить я. — Мне важно знать, насколько хорошо охраняется Блар-Уйнур, синее дерево, похожее на клён. Выходят ли на него окна мужских комнат? Обозримо ли оно из гарема? Пристально ли наблюдает патруль…

Альверон сощурился. 

— Собираешься организовать тайное рандеву? — молниеносно разгадал супруг мои замыслы. Посол Ливенора всегда отличался прозорливостью.

— Короткую встречу. При твоём содействии, разумеется. Если ты, конечно, не откажешь в помощи.