Мыльное дело попаданки

Сижу в душном конференц-зале и слушаю вопли директора. Его лицо побагровело то ли от возмущения, то ли от удовольствия; слюна брызжет во все стороны.

Каждую неделю одно и то же: сроки горят, мы все тупые и некомпетентные.

Первое время меня очень возмущали эти несправедливые еженедельные выволочки, но теперь, как и остальным моим коллегам, мне всё равно. Очередной объект ора вызывает сочувствие, но вяленькое – привыкла. Единственное, что по-настоящему волнует, так это то, что эти полчаса можно было потратить на что-то полезное или приятное, а не вот так бездарно растрачивать впустую.

Сегодня утром наткнулась на интересную мысль: «Представьте, что вы ещё десять лет будете жить точно так же, как и сейчас. Что ничего не изменится. Вы уверены, что согласны именно так провести эти десять лет?»

Словно ушат холодной воды.

Я ведь действительно только и занята тем, что надеюсь, будто что-то изменится. Что начальник отдела выполнит свои обещания: поднимет мне зарплату до той, на которую я договаривалась, устраиваясь на эту работу; наймёт наконец-то второго бухгалтера, и мне не придётся засиживаться допоздна; мне начнут выплачивать премию; отпуск поставят на лето. Три года меня кормят обещаниями, что вот-вот. Вот-вот. Светлое будущее всё никак не наступает, зато количество отговорок растёт в геометрической прогрессии.

Мне говорят, что незаменимых нет. Что работу найти сложно. Что сейчас везде так мало платят… Почему я в это верю? Почему я вообще продолжаю здесь работать? Почему я продолжаю терпеть?

До работы добираться час в переполненном метро. Зарплата низкая. Коллектив мне не нравится. Работы столько, что приходится постоянно задерживаться. А ещё начальник – козёл. Неужели мне настолько страшно что-то поменять, что я готова всё это терпеть? Я ведь была из лучших на курсе, я компетентный специалист. Почему я всё это терплю? Готова ли я продолжать быть здесь и дальше ещё десять лет, зная, что ничего не изменится?

Собрание наконец-то заканчивается, и директор отпускает нас на рабочие места.

В голове крутится мысль: «А что, если действительно не найду работу по специальности? Что тогда?»

Вбиваю в поисковик запрос о том, сколько зарабатывают уборщицы. Брови удивлённо ползут вверх: разница с моей текущей зарплатой гораздо меньше, чем я предполагала. А курьеры? Больше меня?! Обалдеть! Конечно, для работы уборщицей нужно откинуть брезгливость, да и считается она непрестижной, но так за такие деньги как-нибудь перетерплю. Зимой курьером не особенно комфортно, а с другой стороны – буду на свежем воздухе, прогулки полезны для здоровья, можно выбирать график работы. И зарплата хорошая!

Да и если честно, быть бухгалтером мне никогда не нравилось. На том, чтобы я выбрала именно такую специальность, настояла мама. Твердила мне, что это уважаемая профессия и бухгалтера всегда нужны. Не то чтобы её доводы меня убедили, скорее, не хотелось ссориться. Но если так подумать, пусть у меня и хорошо получается, но удовольствия работа не приносит. Каждое утро нужно заставлять себя вставать с постели, а понедельники я вообще люто ненавижу. Да, есть стабильность. Вот только заключается она в том, что всё стабильно плохо.

Глаз цепляется за рекламный баннер, на котором крупными белыми буквами написано: «Никогда не поздно всё изменить!» – и дальше что-то про онлайн школу.

Воспринимаю это как знак.

Пока решимость не угасла, набираю заявление на увольнение, распечатываю, подписываю и отправляюсь в отдел кадров.

Пышнотелая Арина Ивановна поправляет очки, вчитывается в заявление, после чего с некоторой растерянностью в голосе спрашивает:

– Нашла местечко потеплее?

Молчу. Знаю, что стоит ответить, она затянет меня в разговор и начнёт переубеждать.

Так и не дождавшись ответа, она поджимает губы:

– Ладно! Как знаешь. Директору сегодня на подпись отнесу. Но ты обязана отработать ещё три дня.

– Хорошо. Спасибо.

Выхожу, чувствуя облегчение. Я бы и сама не смогла уйти, оставив работу недоделанной. Трёх дней мне вполне хватит. Конечно, новую жизнь принято начинать с понедельника, но и четверг отлично сгодится.

Через час в нашу коморку, куда едва вместилось четыре стола, заходит секретарша:

– Иванова, вас вызывает директор.

Киваю и иду за ней, отмечая чулки, короткую юбку, шлейф дорого парфюма. Неужели слухи о том, что секретарша совмещает свою работу с ублажением директора, правдивы? Мысль мелькает и растворяется. Даже если и так, это их личное дело.

Стоит зайти в кабинет директора, как он подрывается с места, опирается руками на стол и начинает орать:

– Да как ты посмела?! Кем ты себя возомнила?! Ах ты, тварь неблагодарная! Я тебя после университета взял без опыта работы, а ты!...

Если до этого момента у меня и были какие-то сомнения в правильности своего решения, теперь, стоит представить, что я больше никогда не увижу эту гадкую рожу, они исчезают. Никогда! Какое прекрасное слово!

Директор распаляется всё сильнее, а на меня опускается спокойствие, даже я бы сказала умиротворение. Зачем терпеть такое к себе отношение, если можно этого не делать? Почему эта простая мысль пришла мне в голову только сейчас?

Выслушиваю посыл выметаться, поскольку на моё место очередь. Второго бухгалтера уже три года найти не могут (не хотят?), а тут вдруг очередь. Киваю в ответ на перечень причин, почему я плохая и низкоквалифицированная работница. И лентяйка. Киваю на заверения о том, что умру в канаве со своей гордостью.

Даже не злюсь.

Как будто всё внутри меня перегорело. Теперь мне действительно всё равно.

Когда директор выдыхается, уточняю:

– Я могу идти?

– Ты это затеяла, чтобы я зарплату тебе поднял? – уже гораздо более спокойным тоном интересуется директор.

Качаю головой:

– Просто хочу уволиться.

– А если подниму?

– Я приняла решение.

– Ладно. Пошла вон!

Под любопытными взглядами коллег возвращаюсь за свой стол. В ответ на расспросы заявляю, что не хочу об этом говорить. Понимаю, что бесполезно – во время обеда Арина Ивановна, она же по совместительству главная сплетница, всем обо всём расскажет. Зато я могу продолжить играть в молчанку. Тоже вполне себе стратегия.

До окончания рабочего дня становлюсь главным предметом обсуждения. Наверняка версия окружающих о том, почему я увольняюсь, в разы интереснее правды – верю в талант Арины Ивановны.

В кои-то веки покидаю работу вместе со всеми. Затем выхожу из автобуса на остановку раньше и сворачиваю в небольшой сквер. Гуляю по занесённой снегом дорожке и смотрю на пятна света, отбрасываемые фонарями. Ловлю себя на мысли, что домой совсем не хочется. Совсем не хочется становиться к плите, слушать упрёки и ворчание. И снова скандалить не хочется тоже. Не хочется терпеть.

В какой момент наши отношения с мужем свернули не туда?

Когда я захотела ребёнка, а он сказал, что мы пока молодые и он к этому вообще не готов?.. Нет, раньше.

Может быть, когда мы решили пожениться, а после этого съехались? Вернее, это муж переехал в однушку, которая досталась мне в наследство от бабушки. А потом оказалось, что все домашние обязанности на мне… Тоже не то.

А любила ли я его вообще когда-нибудь?

Любила. Когда мы только начали встречаться, совершенно точно любила. Он красиво ухаживал, дарил цветы и конфеты. Даже пару раз водил на свидания в кафе. Правда, мы тогда были всего лишь студентами и ничего дороже кофе себе позволить не могли, но ведь было.

Он был душой компании, мне льстило его внимание и то, что он выбрал меня.

Конечно, до меня доходили сплетни о том, что его видели с другими девушками, но я в них не верила. Зря, как оказалось гораздо позже. Но к тому моменту мы уже назначили день свадьбы, начали планировать наше будущее. Я уже познакомила его с матерью. И он клялся, что любит только меня…

Клялся, что любит только меня, но сейчас отчётливо понимаю, что всё равно я никогда не была для него на первом месте. Первое место делится между друзьями, его родителями и работой. А я… Я же понимающая. Терпеливая. Всё вынесу и всё прощу.

Вынесу и то, что заказы у мужа бывают раз в пару месяцев. И что деньги за них – это его деньги, ведь он мужчина. А вот мои деньги – это наши деньги. Ими мы платим за еду, коммуналку, покупаем всё, что необходимо для дома. Всё, что ему необходимо. Например, новый компьютер, потому как его старый не тянет программы, нужные для работы. Новый телевизор, чтобы можно было нормально посмотреть вместе кино, а по факту, чтобы он мог смотреть футбол и новости. Новую одежду, потому что у него встречи с клиентами. А теперь ещё и на машину копим. Не для того, чтобы он мог отвозить меня на работу, а потому что у всех пацанов есть. Нам на машину. Хотя у нас нет ни дачи, ни ещё какой-либо вменяемой причины, чтобы обзаводиться личными транспортом.

Недавно он закончил проект, а значит, снова сидит целыми днями дома. Занимается загадочными мужскими делами, потому что мне остаются женские: вроде уборки, стирки и готовки. Пыталась с ним несколько раз поговорить и обсудить это, ведь меньше всего после долгого сложного рабочего дня хочется готовить и прибирать. Всё сводилось к скандалу, к тому, что я его не люблю, что он уйдёт. Мне же потом приходилось просить прощения.

Готова ли я прожить так ещё десять лет? Довольствоваться редким двухминутным сексом; мириться с его еженедельными посиделками с друзьями, после которых он возвращается пьяный под утро, а иногда ещё и пахнущий чужими женскими духами; готовить, стирать, убирать, не рассчитывая на помощь. И получать упрёки за то, что он хотел котлеты, а я всего лишь пожарила мясо; что на комоде пыль; что купила себе йогурт, хотя мы собрались экономить и копить на машину. На его любимых чипсах и пиве не экономить, а на моих любимых йогуртах – да.

Осознание накрывает настолько остро, что опускаюсь на ближайшую лавочку.

Мама с детства учила меня терпеть, словно это когда-то окупится. И я терпела. Работала на нелюбимой работе, жила с мужчиной, которого больше не люблю. Держалась за стабильность. Пыталась верить, что стерпится-слюбится.

Готова ли я прожить так ещё десять лет? Готова ли я прожить десять лет с человеком, который обо мне не заботится, не говорит мне ничего приятного, а вместо этого поучает и отчитывает? С которым мне и поговорить-то не о чем. Оно мне действительно нужно?

А что, если мне развестись?

Мысль настолько непривычная, что вызывает оторопь. И почему это никогда не приходило мне в голову раньше? А что будет, если да?

Если я с ним разведусь, мне больше не нужно будет каждый день готовить. Сама я вполне охотно съем вчерашнюю кашу, а на ужин мне хватит и фруктов с йогуртом. Не нужно будет стирать и гладить кучу одежды. Не нужно будет убирать кучи мусора и грязи, потому что муж не утруждает себя походами к мусорному ведру или корзине для грязного белья. Узнать, что он ел, всегда очень просто: шкурки от колбасы на столе, крошки на разделочной доске, грязные чашки рядом с компьютером и пивные бутылки с пустыми упаковками от чипсов на полу рядом с диваном… Это же сколько времени я сэкономлю!

Может быть, после развода я и не найду себе никого другого, но даже если так, в одиночестве мне в любом случае будет лучше, чем сейчас. Тихо, спокойно. Я ведь когда-то любила возвращаться домой, чувствовала себя там в безопасности…

Чем больше думаю, тем больше мне нравится эта идея.

Лишь только вернусь домой, первым же делом узнаю, как оформить развод. А потом настанет время подумать, как жить дальше. Как мне бы хотелось жить дальше. Денег, что я копила на машину, на какое-то время хватит, так что смогу отдохнуть и всё обдумать...

А пока нужно сообщить мужу новости. И попросить его завтра же съехать. И замки заменить во избежание сюрпризов.

Звучит, как план.

В магазине рука тянется к мясу, но осекаю себя. Вместо этого выбираю то, что я хотела бы взять на ужин для себя, а не для мужа: яблоко и большую банку йогурта. Вишнёвого. Моего любимого. А ещё кофе. Настоящий, зерновой. Растворимый я начала покупать после свадьбы, потому что дорого. Потому что муж пьёт только чай и нужно экономить… Больше не нужно.

Когда расплачиваюсь на кассе, меня окутывает ощущение весёлой злости. Предвкушения. Больше я не буду терпеть! У меня начинается новая жизнь.

Муж выходит в коридор, как только я переступаю порог. Хмурится недовольно:

– Ты снова поздно? Я уж думал, ты решила заночевать на работе. Знаешь же, что я с парнями сегодня встречаюсь – могла бы и поторопиться.

Вместо привычных оправданий молчу. Впервые за последнее время настолько отстраняюсь от ситуации, что происходящее меня не затрагивает. Мне не хочется угождать, не хочется извиняться.

– Чего молчишь? Язык проглотила?.. В магазин заходила? – он заглядывает в пакет, который я поставила у стены, пока снимала обувь. Закатывает глаза: – Снова ты тратишь деньги так, как будто у нас их куры не клюют! Мы же договаривались копить! Опять ты транжиришь направо и налево! А где мясо? Что у нас будет на ужин?

Хмыкаю, но молча продолжаю раздеваться. Мальчику уже скоро тридцатка, а сам себе готовить так и не научился.

Озадаченный моим поведением, он хмурится:

– Случилось что-то? – не дождавшись ответа, разворачивается и идёт в комнату: – У тебя что, ПМС что ли? Так таблетку выпей! Мне некогда тратить время на эти твои истерики! Раз уж ты решила морить меня голодом, я у родителей поужинаю. И не жди меня сегодня.

– Хорошо, – соглашаюсь я, беру сумку, пакет и заглядываю в спальню. Хочется увидеть, как он отреагирует, поэтому сообщаю: – Я сегодня уволилась.

Он прекращает стягивать майку и удивлённо уточняет:

– Ты рехнулась?! Почему ты так поступила?!

– Я больше не хочу там работать.

– Ты написала заявление? Даже если так, тебе нужно его забрать и извиниться! Мы не можем себе позволить, чтобы ты потеряла работу! У нас же планы! Ты что творишь! Завтра же забери заявление и извинись!

– Зачем?

– А ты подумала, на что мы жить будем? Думаешь, у нас в квартире где-то зарыт клад? Совсем кукухой поехала?

– Думаю, ты можешь брать больше проектов. Вот и всё, – происходящее должно бы раздражать, но вместо этого забавляет.

– Думаешь, так просто найти работу? В моей сфере бешеная конкуренция, чудо уже, что мне хоть что-то удаётся заработать…

Он включает привычную шарманку о том, как всё плохо. Сменить работу – не вариант, ведь он творец, у него призвание. Жаль только, что не призвание обеспечивать семью.

Дождавшись паузы в гневном монологе, произношу:

– А ещё я подаю на развод. Хочу, чтобы ты завтра забрал вещи и съехал.

Не слушая вопли, разворачиваюсь и отправляюсь на кухню. Перемалываю кофейные зёрна, ставлю на огонь турку. Вдыхаю запах кофе и, пожалуй, впервые в жизни ощущаю, что действительно поступаю правильно.

Продолжая орать, только уже на тему: «Чего тебе не хватает, ведь я для тебя всё?» – муж, полностью собранный, заходит на кухню и кривится:

– Ладно. Мне уже пора идти. Завтра поговорим. Надеюсь, ты перебесишься и перестанешь нести чушь!

Разворачивается и уходит. Услышав звук проворачиваемого в замке ключа, испытываю облегчение.

Ровно через пять минут звонит мать. Взвешиваю, достаточно ли во мне сил, чтобы слушать ещё и её вопли, а потом всё-таки отвечаю на звонок.

Первые слова, которые слышу от родительницы:

– Ты что, совсем сбрендила? Леха сказал, что ты уволилась и решила подать на развод!

– Да, – подтверждаю я.

– Ты точно сбрендила!

Ставлю на громкую связь и пока нарезаю себе яблоко, переливаю в чашку кофе и открываю йогурт, выслушиваю гору упрёков и причитаний на тему: «А что люди скажут?»; манипуляций: «Твой покойный отец в гробу бы перевернулся». И ни одного вопроса о том, что вообще со мной происходит. Почему я так решила. Никакой попытки понять.

Успеваю съесть яблоко, йогурт и выпить кофе. Успеваю перемыть посуду и убраться на кухне. Выгрести из-под журнального столика две пачки от чипсов и две пустых бутылки пива. Взяв в руки грязные вещи мужа, уже по привычке несу их в корзину для грязного белья, когда вдруг понимаю, что мне больше не нужно этого делать. Что я решила развестись. И если уж он сказал, чтобы я сегодня его не ждала, наверняка вернётся в лучшем случае завтра после обеда, а то и вовсе под вечер. Успею сменить замки и собрать все его вещи. Сам он вряд ли будет это делать.

Достаю большую спортивную сумку, и тут до матери доходит, что я всё это время молчу. Понимаю это по воплю: «Ты вообще меня слушаешь? Хочешь закончить как Ритка с пятого этажа? Варить мыло вместо нормальной работы и завести пять кошек вместо мужика?»

Выключаю громкую связь и прижимаю телефон к уху:

– Да. Я тебя слушаю. И думаю, ты уже достаточно высказалась. Пока.

Нажимаю на сброс звонка, затем и вовсе выключаю телефон.

Сбор чужих шмоток много времени не занимает, зато обнаруживаю занятное. Я ношу вещи до тех пор, пока они не развалятся, потому что нужно экономить. У меня всего одни брюки и один заношенный свитер. А вот у моего мужа аж два костюма, трое джинсов, пять свитеров и куча другой одежды. Похоже, мы экономили только на мне.

Место в сумке заканчивается, поэтому достаю пакеты. И заполняю три самых больших под завязку.

Перестилаю кровать и ложусь спать с чувством глубокого удовлетворения.

Утром первым делом отправляюсь на рынок и покупаю новый замок. Меняют его буквально за час, поэтому когда после обеда благоверный всё-таки появляется, шустро выставляю его вещи:

– Я тебе уже всё собрала. И на развод подала. Оказывается, это можно сделать через интернет. Прощай.

Захлопываю перед его носом дверь, не реагируя на вопли.

Уборку я закончила, причём на этот раз избавилась от всего лишнего, поэтому у меня впервые за долгие годы свободный выходной. А мать вчера подала мне довольно хорошую идею. Не про кошек, хотя завести одну я очень даже не против, поскольку теперь у меня не будет мужа с аллергией на шерсть. Но позже. Сейчас меня больше интересует мыловарение.

Открываю свой старенький ноутбук, и тут мой взгляд натыкается на новенький компьютер в углу комнаты. Муж не разрешал мне им пользоваться – мол, что-нибудь испорчу из программ. Но теперь его нет, а компьютер я купила за свои деньги. Так что…

Шевелю мышкой, выводя компьютер из спящего режима, а потом запускаю браузер. Офигеваю. На весь экран сайт с порнухой, открывшийся по умолчанию. Листаю другие вкладки. Две из них с порно, а ещё одна с сайтом знакомств. Брови ползут на лоб от удивления. А когда залезаю в переписки и убеждаюсь, что благоверный не просто болтал, но ещё и назначал свидания, становится мерзко. Злюсь. На себя, потому что звоночки были, но я предпочитала закрывать на них глаза. Больше не буду.

На всякий случай делаю скриншоты и сбрасываю себе на телефон – кто знает, когда это может пригодиться – а потом всё-таки закрываю мерзкие вкладки и ищу информацию по мыловарению.

Чем дольше читаю, тем интереснее становится. Уже через час закидываю в корзину кучу всего нужного и не очень. Колеблюсь, а потом всё-таки нажимаю на кнопку «Заказать». Раз уж я решила теперь жить так, как хочется, а не как нужно кому-то другому, не отступлю.

Курьер приезжает через четыре часа, а потом я провожу самый чудесный выходной в своей жизни.

К вечеру у меня поднимается температура. Раньше я бы забила и пошла в понедельник на работу, потому что больничный почти не оплачивается, теперь же решаю вызвать доктора и получить больничный. Тем более отчёты можно и дома посчитать, так что работу до увольнения я всё-таки доделаю.

Доктор приходит к обеду. Сдавать анализы уже поздно, продукты я купила ещё вчера, а кроме этого дома есть крупы, макароны, сыр и замороженное мясо, так что делаю себе большую чашку кофе со сливками, закутываюсь в плед и сажусь работать.

Через час слышу голоса перед дверью, а потом какой-то шум. В дверной глазок вижу мужа и мужика в спецовке, который, судя по инструментам, собирается вскрывать замок.

Открываю дверь сама:

– Что происходит?

Мужик в спецовке удивлённо округляет глаза и оборачивается к моему мужу:

– Вы же говорили, что забыли ключи?

Тот начинает оправдываться:

– Да вот, видимо, жена пораньше с работы вернулась…

Хмыкаю:

– Я не знаю этого мужчину. Вы воры? Мне звонить в полицию?

– Не нужно! Что вы! Да я бы никогда!.. – начинает оправдываться мужчина.

– Ладно, – киваю я и захлопываю дверь.

То, что муж уговорил слесаря взломать дверь, не удивляет – что-что, а болтать он умеет. А вот то, что вообще попытался это сделать, удивляет. Не ожидала от него такой подлости. На что он рассчитывал? Все вещи я ему уже отдала, а в руках у него пусто – так что точно не для того, чтобы вернуться… Неужели хотел что-то украсть?

– Тамара, прости меня! – доносится из-за двери голос мужа. – Дураком был, признаю!

Закрываю дверь на цепочку и только после этого приоткрываю:

– Если не хочешь, чтобы я послала твоим родителям скрины твоих переписок с другими женщинами, тебе лучше здесь не появляться! И дать мне развод!

– Но я… Ты не так всё поняла!

Он подаётся вперёд, но я захлопываю дверь перед его носом. Злюсь на себя за то, что так слепо доверяла, что терпела.

Муж ещё что-то выкрикивает под дверью, я же возвращаюсь в кресло. Усмехаюсь: впервые за несколько лет могу во время болезни просто сидеть. Не нужно готовить, убирать, стирать. Это ли не счастье?

Больничный закрываю через три дня, а на четвёртый отправляюсь на работу. Отдаю справку в отдел кадров, получаю расчёт, трудовую и прощаюсь с этим местом. Мне надо бы бояться будущего, но вместо этого чувствую только радость и облегчение.

Ещё через месяц получаю свидетельство о разводе.

Дома меня ждёт моё новое увлечение. Сегодня я выставлю на продажу своё первое красивое мыло. Не думала, что мыловарение меня настолько увлечёт, что захочется превратить это занятие в работу. Но увлекло, и теперь у меня самые радужные мысли насчёт собственного будущего.

А ещё наконец-то чувствую себя отдохнувшей. Когда я радовалась тому, что у меня станет меньше готовки, уборки и стирки, я очень недооценивала масштаб – оказалось, что если не мусорить, готовить только для себя и не тратить время на выслушивание нотаций, высвобождается куча времени. Невероятно много времени, которое можно потратить гораздо более приятным способом.

Чувствую себя по-настоящему свободной. Словно впервые за много лет могу нормально дышать.

Снежок хрустит под ногами, щебечут птички.

Поднимаю голову и любуюсь облаками. Краем глаза замечаю движение. Поворачиваю голову и словно в замедленной съемке вижу, что прямо мне в голову летит сосулька.

Острая боль и моё сознание уплывает…

Кто-то истерично причитает:

– Создатель, это как же?! Госпожа! Госпожа! Да как же это так?! Госпожа!

Открываю глаза и с недоумением осматриваюсь по сторонам. Похоже, я лежу на деревянном полу в каком-то большом помещении. Рассмотреть детали мешает то, что комната освещается лишь дрожащим пламенем свечи, которую держит в подсвечнике растрёпанная женщина лет пятидесяти. Совершенно незнакомая мне женщина. Голова дико раскалывается. Не понимаю, где я и что вообще происходит.

В поле моего зрения появляется мужчина лет сорока с тёмными аккуратно зачёсанными волосами и бакенбардами. Он склоняется надо мной и с облегчением произносит, обращаясь к женщине:

– Уф! Ну ты меня и напугала!.. Госпожа, с вами всё в порядке?

Если я оказалась в незнакомом месте и незнакомые люди говорят со мной так, словно меня знают, могу ли я быть в порядке? Очень сомневаюсь. Пытаюсь сказать им об этом, но из горла вырывается лишь хрип.

Слышится топот, после чего появляются новые действующие лица: девочка лет двенадцати и мальчик лет девяти. Девочка падает рядом со мной на колени, берёт меня за руку и начинает рыдать. Мальчик садится возле неё. Судя по искривлённому рту и блестящим глазам, пытается сдержать слёзы.

– Так! – строго произносит мужчина. – Давайте все успокоимся. Господин Шамиль, будьте так добры, включите свет в гостиной. Биана, отправляйся на кухню и принеси стакан воды. Госпожа Самира, вы ведёте себя неподобающе. Сейчас же возьмите себя в руки и откройте окно – вашей сестре нужен свежий воздух.

Сестре? Это мне что ли?

Когда все послушно расходятся выполнять его распоряжения, он склоняется надо мной:

– Госпожа Тамира, попробуйте, пожалуйста, пошевелить руками и ногами. Нужно убедиться, что с вами всё в порядке.

То, как он обращается ко мне, озадачивает. Тем не менее послушно шевелю руками и ногами, даже приподнимаю их, после чего мужчина облегчённо выдыхает:

– Замечательно!

Видимо, мальчик выполняет поручение, потому что в комнате становится светлее. Голову поворачивать больно, но я всё-таки осматриваюсь по сторонам. В поле моего зрения попадает массивный буфет, кресло, диван и широкая лестница на верхний этаж. Потолки в комнате высотой метров пять, стены зашиты деревянными панелями, а потолок покрашен белой краской.

– У неё кровь! – с ужасом в голосе произносит девочка, и её тихие всхлипы снова переходят в рыдания.

– Госпожа, могу ли я осмотреть вашу голову? – учтиво интересуется мужчина. – Если не можете ответить, дважды моргните.

Моргаю дважды, после чего он слегка приподнимает мою голову, отодвигает волосы и спокойно констатирует:

– Кожа рассечена, но неглубоко. И кровотечение уже прекратилось. Переживать не о чем.

– Я принесла воду, – Биана протягивает ему стакан дрожащей рукой.

– Госпожа, сейчас я помогу вам попить и буду очень признателен, если вы после этого попробуете что-нибудь произнести.

Моргаю дважды, он приподнимает мою голову повыше и подносит к моим губам стакан. Вода невероятно вкусная: никакой хлорки или неприятных привкусов. Никогда раньше не пила настолько вкусной воды. После того как опустошаю стакан полностью, мужчина бережно возвращает мою голову обратно на пол. Пробую заговорить, и это у меня получается:

– Где я? Кто вы? Что происходит? – слова именно те, что я и пыталась произнести, но голос чужой.

Биана жалобно всхлипывает и начинает оседать на пол. Мужчина ловко её подхватывает и усаживает на диван:

– Биана, возьмите себя в руки!.. И вы, госпожа Самира, – обращается он к девочке, которая снова начала рыдать, – тоже. После сильных травм головы порой случается потеря памяти. Ничего страшного в этом нет… Сходите, пожалуйста, за водой. Выпейте немного, чтобы успокоиться, и принесите няне – видите, ей совсем плохо. В её возрасте вредны потрясения.

– Хорошо, – всхлипывает девочка и уходит.

– Госпожа Тамира, у вас что-нибудь болит?

– Голова болит, – снова этот чужой голос вместо моего собственного.

– А что-нибудь кроме головы?

– Не знаю…

– Попробуйте, пожалуйста, прислушаться к себе.

Пробую. Сознание немного путается.

– Ничего не болит кроме головы, – отвечаю ему.

– Если вдруг это изменится, скажите. А сейчас попробуйте, пожалуйста, осторожно сесть. Может быть, если вы сделаете это самостоятельно, голова не будет настолько болеть.

– Хорошо.

Пытаюсь принять сидячее положение, но голова снова взрывается болью и начинает кружиться. Охаю и делюсь ощущениями с мужчиной. Он хмурится:

– Похоже, у вас сотрясение. Биана, освободите, пожалуйста, диван – я перенесу туда госпожу, а потом помогите мне.

Они бережно меня перекладывают, и как раз в этот момент возвращается Самира. Она протягивает нянюшке стакан воды и с ужасом в голосе произносит:

– Столько крови!

– Не переживайте, – успокаивает её мужчина. – Жизни госпожи Тамиры ничего не угрожает. Ей нужно отдохнуть и сохранять неподвижность… В гостиной прохладно. Будет лучше, если вы с братом подниметесь наверх и принесёте подушку и одеяло. А вы, Биана, не давайте ей пока уснуть.

– А вы? – дрожащим от слёз голосом спрашивает Биана.

– А я съезжу за травницей.

– Хорошо, – женщина осторожно присаживается на край дивана.

Мужчина выходит из комнаты, дети поднимаются по лестнице, и мы с Бианой остаёмся вдвоём. Она снова утирает передником слёзы. Её нос распух, глаза покраснели. Удаётся рассмотреть, что, несмотря на морщины и седину в волосах, она очень красива. Но больше всего меня к ней располагают её полные сочувствия голубые глаза. Женщина всхлипывает:

– Я так перепугалась! Думала, вы отправитесь вслед за батюшкой и матушкой, путь им хорошо живётся на том свете. Сотню раз вас просила брать с собой свечу, но вы же упрямая… Матушкин характер. Вот и упали... Надеюсь, всё обойдётся… И за что Боги послали на ваше семейство столько бед? Бедные вы несчастные, – она принимается снова всхлипывать.

Меня начинает клонить в сон. Я когда-то слышала, что при сотрясении спать нельзя, но не уверена, что это правда. Хотя и тот мужчина тоже говорил, что мне нельзя засыпать… Надо как-то отвлечься. Например, всё-таки попробовать получить ответы на свои вопросы. Я, конечно, помню своё имя и как будто прошлое тоже, но это место мне совершенно незнакомо. Голос, которым говорю, тоже не мой. И пока меня перекладывали, тело тоже показалось как будто чужим. Допустим, я могла долго лежать в коме и похудеть, но вот грудь настолько вырасти неспособна, да и кисти рук изменить форму не могли тоже. Может быть, у меня галлюцинации из-за травмы головы?

– Милая, – берёт меня за руку Биана, – Даунтон велел не давать тебе спать. Ты уж постарайся, моя хорошая. Он скоро травницу привезёт. Она у нас старуха опытная, мигом тебя на ноги поставит. Ты только не засыпай.

Как-то слишком реалистично для галлюцинации – ладонь Бианы костлявая и мозолистая. Я чувствую боль. Да и как-то всё слишком складно. Или так и должно быть?

Раздаётся топот и в комнату возвращаются дети с подушкой и одеялом. На подушке действительно гораздо удобнее, за одеяло я тоже благодарна – оказывается, уже начала замерзать.

– Сестрёнка, ты как? – обеспокоенно спрашивает Самира.

Пытаюсь снова прояснить ситуацию:

– Я не понимаю, где я и что происходит.

Биана всхлипывает:

– Как же так, госпожа? И имя своё не помните?

Имя я своё помню, вот только оно отличается от того, которым меня здесь называют, так что вру:

– Ничего не помню.

– Сестрёнка! – девочка снова начинает реветь. – Ты моя сестрёнкааа…

– И моя, – произносит мальчик. – Я Шамиль, это Самира. А это, – он показывает на Биану, – наша нянюшка.

– Да, – всхлипывает женщина. – Биана, я… Я вас с пелёнок растила, выхаживала. Ещё когда матушка ваша жива была. А недавно и батюшка ваш преставился, пусть ему хорошо живётся на том свете… – она опять всхлипывает. – Как же так всё произошло? Что делать-то? Помоги нам горемычным, Создатель! На тебя уповаем… – она снова начинает рыдать.

От громких звуков морщусь:

– Голова болит. И ничего не помню. И спать хочется… Может быть, вы расскажете обо мне, об этом месте и обо всём остальном, чтобы я не уснула? Ну и вдруг воспоминания начнут возвращаться?

Не то чтобы мне действительно так уж хотелось спать, но почему бы не воспользоваться шансом узнать побольше.

– Конечно, госпожа, – Биана вытирает глаза фартуком. – Я вам всё расскажу. Матушка ваша, значицца, скончалась пять лет назад. Батюшка уж так горевал! Так горевал! Даже на войну хотел податься, но уж мы его усовестили – всё-таки негоже деток маленьких одних оставлять. А как убили бы его? Что бы мы делали? Да только он всё равно долго не прожил – очень уж он матушку вашу любил. Как заболел, так и таял с каждым днём. Лекаря из города привозили, а всё одно ничем помочь не смог. Хорошо хоть вам уже к тому моменту восемнадцать годиков стукнуло, и вы смогли унаследовать и титул, и поместье.

Она замолкает и снова промакивает глаза передником. Прошу:

– Расскажите, пожалуйста, что-нибудь ещё.

– Что рассказать?

– Да хоть про поместье… Спать очень хочется.

– Конечно, госпожа… Поместье у нас, значицца, не шибко большое. Когда-то дом в столице был, но ваша матушка, хоть и графиня, страсть как эти места любила, поэтому они с вашим батюшкой здесь жили. А как война началась да голод случился, они дом в городе-то и продали. И налогов до самого конца войны не брали. Оно и правильно – мужики воевать ушли, а сколько бабы сами сделать могут? Да и неурожаи… У нас до войны мыловарня была. Ваша матушка страсть как этим делом увлекалась, пробовала варить мыло с травами всякими, маслами. А как война началась, некому работать стало. Доход небольшой был, но всё ж копеечка… Теперь, конечно, потихоньку поднимаются деревеньки-то, да только вокруг такая разруха… Мародёры, дезертиры… В войну-то за порядком некому следить было… Ваш отец наёмников держал, чтобы хоть у нас народ в мире жил. Но как деньги закончились, так и наёмники ушли… Как же вы теперь будете?! – и она снова принимается рыдать.

А я перевариваю услышанную информацию. Если вдруг происходящее не бред умирающего и не сны в коме, то звучит всё очень печально.

– Расскажите мне ещё что-нибудь, – прошу я.

– Конечно! – утирает слёзы Самира. – Я так рада, что ты не умерла! Когда увидела тебя в крови, мне так страшно стало! Прямо как тогда, когда ты с дерева упала и веткой бедро распорола. Ох и кровищи было! Но наша травница тебя подлатала. Тебе пришлось аж две недели в комнате сидеть, но шрам почти незаметный. А ещё, помнишь, мы с тобой летом любим на озеро ходить. Оно недалеко от поместья, зато далеко от деревни, так что деревенские туда особо не ходят... На реку ходят: купаются, рыбу ловят... Помнишь, как мы с тобой рыбу пробовали ловить? Даунтон нас высмеял и объяснил, что крючки нужны настоящие, а не палочки. И ещё про наживку. А я как увидела, что червяка насаживать нужно, так и передумала. Вы с Шамилем сами ловили. И даже целую одну рыбу поймали. Папа был очень горд… А ещё...

Она вспоминает случаи из детства. Судя по её словам, у нас очень дружная семья. И отец был добрым. И мать. А теперь, похоже, я осталась за главную. В прошлой жизни я жила, плывя по течению, но в этой (если это не бред умирающей и не галлюцинация) так не получится – придётся взять ответственность не только за себя, но и за брата с сестрой, и за слуг. А раз я графиня, значит, и за жителей моего графства тоже. Надеюсь, случится так, что я проснусь и всё происходящее окажется сном. Но комната и люди в ней настолько реальны, что всерьёз на это не рассчитываю.

Даунтон возвращается примерно минут через сорок вместе со старушкой. Она едва достаёт ему макушкой до груди, спина сгорблена, лицо изрезано морщинами. А вот глаза, выцветшие настолько, что сложно определить их цвет, смотрят цепко и внимательно.

Она осматривает мой ушиб, заглядывает мне в глаза и рот. Затем берёт за руку, кладёт пальцы на пульс и примерно минуту во что-то вслушивается. После кивает:

– Сотрясение, а в остальном ничего серьёзного. Сейчас травок дам. Заваривать чайную ложку на чашку воды, добавлять ложку мёда, давать трижды в день… А рану зашить нужно. Но вы, ваше сиятельство, не боитесь – больно не будет.

Она ловко фиксирует мою голову в нужном ей положении, затем оборачивается к Биане:

– Первую порцию настойки уже сейчас приготовьте. Надо дать ей выпить.

В её руках мелькает игла, голова в месте раны холодеет, а боль утихает. Испытываю такое облегчение, что мне уже не важно, что там делает травница. На зашивание у неё уходит меньше минуты. Закончив, она снова укладывает мою голову поудобнее:

– Рану пять дней не мочить. Нитки хорошие, так что сами отпадут, как срок придёт. Спать сегодня вам лучше здесь остаться, а уже завтра пусть вас в комнату перенесут. После обеда сможете по нужде вставать, но не более. Дня три полежите, а потом понемногу можно гулять, но только если голова кружиться не будет. Если вдруг станет хуже – снова за мной пришлите.

– Спасибо, – благодарю её я.

– Да не за что. Поправляйтесь, ваше сиятельство.

– Я отвезу её обратно и вернусь, – произносит Даунтон. – А окно уже и прикрыть можно, чтобы не застудить.

И не дожидаясь реакции остальных, уходит следом за травницей.

Пока Самира закрывает окно, Биана приносит отвар. Он пахнет мятой, мёдом, чем-то душистым и цветочным. Немного горьковато, но очень даже вкусно.

После того как выпиваю, меня начинает клонить в сон. Травница ничего не говорила о том, что спать нельзя, поэтому закрываю глаза и не сопротивляюсь.

Открыв глаза, обнаруживаю себя на диване в совершенно незнакомой комнате. Сквозь бежевые шторы проникает свет. Получается рассмотреть стены, обшитые деревянными панелями; выкрашенный белой краской потолок, по которому змеятся трещины; лестницу и деревянный пол. Справа большой камин, выложенный из камней. На каминной полке часы, показывающие, что сейчас шесть. Слева массивный буфет с расставленными в нём статуэтками животных.

Похоже, вчерашний сон продолжается. Или это не сон?

Поднимаю руку и рассматриваю ладонь. Ногти коротко подстрижены, никакого намёка на маникюр. Пальцы тоньше и длиннее. Я бы сказала, что кисть узкая и очень изящная. Не моя кисть. Под одеялом обнаруживается серое платье, высокая грудь и тонкая талия. Фигура, отличающаяся от той, что была у меня раньше. Ощупываю лицо. Высокие скулы, пухлые губы, прямой нос, большие глаза. И гладкая ровная кожа. Шрама на лбу, который я заработала, упав с велосипеда на асфальт, нет.

Пытаюсь приподняться, и это движение вызывает вспышку головной боли. Зажмуриваюсь и возвращаю голову на подушку. Становится легче.

На сон происходящее не похоже.

Я читала книги о попаданках, но никогда не предполагала, что такое может произойти на самом деле. Думала, это художественный вымысел. А теперь нахожусь в незнакомом месте и в незнакомом теле. Получается, не такой уж и вымысел?

Последнее, что я помню, это сосульку, летящую мне в голову. Может быть, я умерла, и моё сознание перенеслось сюда?

Жду желания заплакать, паники, ужаса, но ничего такого не испытываю.

Всё, о чём могу думать: если бы моя жизнь оборвалась в тот момент, когда на голову свалилась сосулька, получилось бы, что я прожила её всю, за исключением последнего месяца, пытаясь сделать счастливыми других, а не себя. Что я всю жизнь была несчастна, терпела, надеясь, будто что-то изменится. Но изменилось всё только тогда, когда я перестала терпеть и начала действовать. Начала ставить на первое место свои желания, а не ожидания окружающих от моего поведения. Всю жизнь, кроме одного месяца, прожила словно в затянувшемся кошмарном сне. Только-только начала учиться жить для счастья, и тут такое.

Может быть, поэтому мне и дали второй шанс? В надежде, что я больше не буду подстраиваться под других, а наконец-то проживу жизнь так, как хочется мне, а не другим?

Хорошо хоть успела перед смертью развестись, и квартира не достанется бывшему мужу…

Мать, наверное, в шоке из-за моей смерти. Не скажу, что у нас были тёплые или близкие отношения, но ведь, наверное, она меня любила? Где-то в глубине души. Очень глубоко… У меня никогда не получалось дотянуть до её ожиданий, она никогда меня не поддерживала, а наивысшей похвалой было слово «нормально». Она как будто не замечала, когда я получала отлично, зато стоило принести оценку похуже, приходилось выслушивать лекцию о собственной никчёмности и лени. Если с оценками всё было хорошо, она придиралась к тому, что я что-то не так убрала или приготовила. Если и тут был порядок, укоряла, что я всё делаю слишком медленно или что мне нужно больше стараться, или что лучше бы села за уроки, а не растрачивала время на чтение художественной литературы. И что гулять с друзьями – это глупость, ведь есть много более полезных занятий…

Сколько бы я ни пыталась заслужить её любовь или хотя бы одобрение, у меня это не получалось. И если в детстве я старалась ей угодить, заслужить похвалу, то по мере взросления всё больше понимала, насколько это нереально. Чем дальше, тем больше крепло чувство, будто я задыхаюсь.

Думаю, одной из причин моего раннего замужества было желание уехать из дома. Найти кого-то, кто будет меня любить и поддерживать.

Реализовать получилось только первую часть плана: уехать. А вот с любовью и поддержкой как-то не сложилось. Я очень старалась быть хорошей девушкой, хорошей женой. Не пилила, старалась быть хорошей хозяйкой, старалась подстраиваться под его ожидания. Меняла себя, забивала на собственные желания. Я люблю гулять, а муж предпочитает сидеть дома? Значит, будем сидеть вместе. Муж хочет вечер пятницы или выходные проводить не со мной, а с друзьями без меня? Каждый имеет право на личное пространство. Уборкой и готовкой занимаюсь только я? Наверное, муж со временем поймёт, как мне непросто и начнёт помогать. Я целыми днями пашу на работе, а муж прохлаждается дома? У него просто сложный период, нужно подождать, и всё наладится.

Думаю, тому, как терпеть и ждать, я уже научилась. И быть удобной научилась тоже. Если уж судьба дала мне второй шанс, я больше не позволю, чтобы кто-то за меня решал, как мне жить. На этот раз я готова бороться за своё счастье.

 ___

– Вы уже проснулись? – прерывает мои размышления голос Даунтона. – Как себя чувствуете?

– Доброе утро, – приветствую его я.

– Вам тоже доброе утро.

– Когда я попыталась встать, у меня заболела голова. А ещё воспоминания так и не вернулись.

– Вот как? Тогда позвольте представиться: я дворецкий Даунтон. Но поскольку слуг в поместье мало, выполняю и разную другую работу.

Глядя на его безупречно ровную осанку, хмурюсь:

– А я бы подумала, что вы военный. Вы не похожи на слугу.

– Судя по всему, воспоминания начинают к вам возвращаться, – улыбается он и садится в кресло рядом с диваном. – Я служил вместе с вашим батюшкой. Был его адъютантом, ведь я не из знатных. По молодости у всех бывают романтические иллюзии, вот и я представлял себе войну, как очень благородное дело. Смешно сейчас вспоминать об этом, даже мечтал совершить подвиг и умереть во славу родины. Но участие в первой же стычке сильно меня отрезвило. Война – это очень грязное и страшное дело. До меня внезапно дошло, что умереть на ней очень легко. Но к тому моменту пути назад уже не было. Мне повезло, что ваш папенька взял надо мной шефство. Когда война закончилась, он решил вернуться к мирной жизни и жениться. Мне возвращаться к тому моменту было некуда: старшему брату повезло меньше, чем мне, его убили в одном из боёв, а через пару месяцев и моя мать скончалась. Поэтому когда граф предложил работу, я с радостью за неё ухватился... Кто же знал, что я его переживу? – он грустно вздыхает.

Хочется сказать ему что-нибудь утешительное, но ничего подходящего на ум не приходит, поэтому решаю воспользоваться разговорчивостью моего собеседника и направить его мысли на настоящее, а не на прошлое:

– Вы упоминали слуг. Есть ещё кто-то кроме нянюшки Бианы?

– Кухарка Жита. А больше никого нет. Когда у вашего папеньки водились деньги, желающих на него работать было полным полно. Но как только дела стали хуже, все разбежались.

Пожимаю плечами:

– Их тоже можно понять – наверняка у многих есть семьи, которые нужно кормить.

Даунтон улыбается:

– Именно это вы и сказали мне в прошлый раз. Слово в слово.

Улыбаюсь:

– А что вы мне ответили?

– Что всё понимаю, но неправильно бросать людей в сложной ситуации.

– А у нас сложная ситуация?

– К сожалению, да. И теперь, когда ваш батюшка, вместо того чтобы оправиться, умер, стало ещё сложнее.

– Почему?

– Он был широкой души человеком. Нанял наёмников, чтобы защищать эти места от разбойников, дезертиров и мародёров, да ещё и крестьянам в этом году разрешил не платить налог. Оно, конечно, понятно – за годы войны всё здесь пришло в упадок, много мужиков погибло, неурожай. Крестьянам бы самим выжить. Но в результате у нас совсем не осталось денег. Ваш батюшка планировал обратиться за ссудой в банк, да заболел... Если решите оставить брата с сестрой дома, тяжело придётся.

– Оставить дома?

– Ну да. Вы можете отправить их в бесплатный пансион. Мы с вами обсуждали это пару дней назад.

– Бесплатный пансион?

– Ужасное место, но сироты там одеты и накормлены, а это уже немало.

– Раз место ужасное, тогда точно не стоит.

– Но без них вам будет проще найти мужа.

– Проще не значит лучше, – категорично заявляю я.

Даунтон снова улыбается, но на это раз грустно:

– Память вы потеряли, а вот ваше доброе сердце всё ещё с вами. Вся в батюшку... Сложно вам придётся.

Ободряюще улыбаюсь:

– Мы что-нибудь придумаем, не переживайте. Но отсылать непонятно куда брата и сестру я не стану.

– Нам бы до весны дотянуть, – вздыхает Даунтон, – а там попроще будет. Но как дотянуть, у меня нет никаких идей. Я хоть и умею охотиться, но очень уж это дело зависит от удачи.

– Сестра упоминала про пруд с рыбой, – вспоминаю я.

– А ведь точно! Можно попробовать запасти рыбы, пока морозы не вдарили.

– Вот! У нас уже появился план. Не переживайте, я поправлюсь и что-нибудь придумаю, – заверяю его.

Говорю с уверенностью, которой пока не испытываю. Помню, нянюшка вчера рассказывала, что мать девушки, в чьё тело я попала, занималась мыловарением. И именно мыловарение я старательно изучала весь последний месяц. Даже дважды варила мыло с нуля. Проблема в том, что для этого нужны жир и соль. А на их покупку требуются деньги. Как только поправляюсь, нужно основательно осмотреть поместье. Может, получится узнать или найти что-то, что поможет заработать?

– Давайте перенесу вас в вашу комнату, – предлагает Даунтон.

– Давайте, – соглашаюсь я.

Он подхватывает меня вместе с одеялом и поднимается по лестнице. Оказываемся в длинном коридоре. Даунтон открывает вторую слева дверь, заходит в просторную комнату и сгружает меня на широкую кровать под балдахином. Запыхавшимся он не выглядит, и вообще никак не заметно, чтобы моя транспортировка его утомила.

– Сейчас принесу подушку, – предупреждает он и уходит.

А у меня появляется время, чтобы осмотреться. Балдахин из розовой ткани с жёлтыми цветами выглядел бы мило, если бы не пара заплаток. Шторы в комнате прикрыты и света мало, но всё-таки удаётся рассмотреть справа от входной двери ещё одну дверь. Рядом с ней и прямо напротив кровати – камин. Справа от кровати шкаф, а слева, перед большим окном, письменный стол.

Даунтон возвращается с подушкой, открывает шторы и принимается за разведение огня в камине. В комнате становится светлее и я вижу то, что скрывалось в полумраке: паутину в углу, трещины на потолке, сломанную ручку на дверце шкафа и другие грустные подробности. Общее ощущение запустения кажется странным, поскольку в этой комнате жила девушка, в чьё тело я попала. На полу пыль, как будто его давно не мыли. Хочется встать и навести порядок, но я помню, чем закончилась моя прошлая попытка подняться, потому остаюсь на месте.

Огонь в камине занимается, Даунтон отряхивает ладони и интересуется:

– Отнести вас в туалет?

– Лучше я немного полежу, а потом сама как-нибудь осторожно.

– Как хотите. Схожу на кухню, узнаю насчёт завтрака.

– Огромное спасибо.

Когда он уходит, осторожно приподнимаюсь, стараясь не беспокоить голову. Чувствую слабость, но не настолько сильную, чтобы не попробовать добраться до туалета. Медленно иду по комнате, держась за стену, и очень надеюсь, что нужное мне место за второй дверью.

Ожидания оправдываются: в небольшой прямоугольной комнатке находится туалет, умывальник и ванна на кованых ножках. С грустью отмечаю, что и здесь нужно будет убраться, после того как поправлюсь. Зато наличие канализации в поместье – это несомненный плюс, не хотелось бы мне оказаться в средневековье, где нужду справляли в дырку в полу.

Возвращаясь на кровать, вижу красивую миниатюрную девушку с рыжеватыми волосами. У неё пухлые губы, тёмные брови вразлёт, высокие скулы. Незнакомка выглядит болезненно бледной. Удивлённо открываю рот, чтобы узнать, кто она, и понимаю, что это всего лишь моё отражение. Чтобы убедиться в этом, машу рукой, и она машет мне в ответ. Последние сомнения развеиваются. Теперь я знаю, что на боковой стенке шкафа есть ростовое зеркало.

Опускаюсь на кровать, не переставая удивляться: думала, старшая сестра и хозяйка поместья будет повзрослее, а она совсем ещё ребёнок. Вернее, это я теперь выгляжу как ребёнок. Постарше, чем брат и сестра, но всё-таки не так чтобы очень уж сильно. С другой стороны, зато красавица! И это однозначно лучше, чем если бы я оказалась в теле старухи или, вообще, мужчины.

Завтрак мне приносит няня:

– Доброе утречко, госпожа! Как себя чувствуете?

– Доброе утро. Спасибо за беспокойство, сегодня мне получше, но голова всё ещё болит.

– Давайте помогу вам сесть.

– Я сама.

Она ставит поднос, подходит к кровати и выглядит так, словно готова в любую минуту меня подхватить, если я вдруг обессилю. Когда принимаю сидячее положение, она подкладывает под мою спину подушки, поправляет одеяло, после чего переносит мне на колени поднос и заботливо уточняет:

– Вы сами покушаете, или вас покормить?

– Я сама, спасибо за помощь.

На подносе тарелка с жидкой кашей и чашка, судя по запаху, со вчерашним отваром.

Няня ждёт, пока я приступлю к еде, и только убедившись, что справляюсь, уходит.

Каша очень вкусная, пшённая с мёдом и маслом. Доедаю её полностью, затем выпиваю отвар.

Накатывает сонливость. Сил на то, чтобы отнести поднос на стол, нет, и я растерянностью смотрю на него, не понимая, как мне быть. Выручает вернувшаяся няня. Она забирает поднос, помогает мне лечь и заботливо подтыкает одеяло.

Ловлю себя на ощущении какой-то неправильности. Как будто что-то идёт не так. Пытаюсь понять, в чём дело, и очень удивляюсь: оказывается, мне неудобно из-за того, что обо мне кто-то заботится. С этим осознанием и проваливаюсь в сон.

Будит меня скрип двери и тихие голоса:

– Осторожнее!

– А что я? Я не виноват!

– Разбудим же!

Открываю глаза и вижу, как к моей кровати крадутся Самира и Шамиль. Улыбаюсь:

– Я не сплю.

– Уфф! Хорошо, что мы тебя не разбудили, – с облегчением выдыхает мальчик.

После того как они усаживаются на краешек кровати, Самира обеспокоенно интересуется:

– Тамира, как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше, спасибо.

– Мы посидим с тобой, чтобы тебе не было скучно… Мы так испугались!

– Да, – подтверждает Шамиль. – Там столько крови было! Ужас просто… Ты же не умрёшь?

– Не умру, – заверяю я. – Да и травница заметила бы, если бы мне что-то угрожало.

– Точно, – на лице Шамиля облегчение.

– Я подумала, что, может быть, как-то сумею тебя полечить, – признаётся Самира.

– Полечить?

– Да. Тот последний лекарь из города сказал, что у нас с тобой есть магический дар. Правда, какой именно, он не уточнил. Но а вдруг лекарский?

В этом мире есть магия, и я могу оказаться магом! Открытие ошеломляет, но решаю обдумать всё позже.

Качаю головой:

– Давай не будем экспериментировать. А то вдруг хуже станет… Или ты что-то умеешь?

– Ой, ты же не помнишь, – спохватывается девочка. – Я как-то смогла залечить ранку у нашей коровы. Правда, небольшую, но смогла же.

– Раз моей жизни ничего не угрожает, давай всё-таки дождёмся, пока я сама поправлюсь.

– Но ты ведь точно поправишься? Обещаешь?

– Обещаю, – заверяю я.

– Мы с Шамилем всё обсудили и решили, что, наверное, будет всё-таки лучше, если ты отправишь нас в приют, – Самира опускает взгляд и сжимает пальцами край одеяла. – Денег у нас нет, взять их неоткуда. А потом, когда выйдешь замуж и наладишь жизнь, заберёшь нас оттуда... Мы всё понимаем, мы же уже взрослые.

Шамиль с серьёзным видом кивает, и это меня очень сердит:

– Глупости не говори! Никого и никуда отправлять мы не будем. Я поправлюсь и обязательно что-нибудь придумаю.

– Правда-правда?

– Правда-правда, – заверяю категорически.

Внутри появляется уверенность, что я всё сказала правильно. Раз уж оказалась на месте их сестры, теперь забота об этих детях лежит на моих плечах. Чего бы мне это ни стоило, но я постараюсь справиться.

– Ну, тогда ладно, – на лицах детей облегчение.

Обращаю внимание на то, что рукава рубашки Шамилю коротковаты, а платье Самиры едва на ней сходится. Похоже, они уже выросли из этой одежды. Интересно, можно ли перешить какие-то из старых вещей родителей? Травница велела мне лежать, но ведь шить можно и лёжа, раз всё равно ничего другого делать нельзя. Не то чтобы я хорошо умею это делать... Новое пошить точно не смогу. А вот подрубить подол или ушить рукав думаю получится. Уточняю:

– Скажите, а одежда родителей осталась?

– Да, – озадаченно кивает Самира. – Мы с их смерти не заходили в те комнаты, поэтому там всё так, как было при их жизни.

– Вы уже выросли, и ваша одежда вам явно маловата. Я подумала, что, может быть, получится что-то перешить.

– Но ведь тебе нужно отдыхать!

– Я буду шить полулёжа на кровати. Всё равно заняться нечем. Если буду прохлаждаться без дела целыми днями, это будет слишком скучно.

– Ты могла бы почитать книги. Ты раньше это очень любила.

– Книги – тоже хорошо. Но почему бы мне пока не заняться чем-то более полезным?

– А можно мы попросим Даунтона сходить в родительские комнаты? – жалобно смотрит на меня Самира.

До меня доходит, что если отец умер не так давно, и мы в те комнаты не заходили, просить их сделать это сейчас довольно жестоко. Киваю:

– Конечно! Позовите сюда нянюшку, я обсужу всё с ней.

– Хорошо, – в голосе девочки облегчение.

Они уходят, а через пять минут в комнату входит Биана. Она удивлённо качает головой:

– Госпожа Самира и господин Шамиль сказали, что вы надумали перешить для них вещи родителей. Вам не нужно беспокоиться, я и сама могу.

– Всё равно мне сейчас нечем заняться. Буду очень благодарна, если вы сходите в комнаты родителей и поищете что-то подходящее. А ещё принесите мне, пожалуйста, швейный набор.

– Слушаюсь, госпожа.

Пока жду, умудряюсь задремать, но меня снова будит скрип двери.

Нянюшка сгружает на край кровати ворох вещей, выуживает из кучи серое платье и показывает его мне:

– Я уж любимые брать не стала, только те, что давно не надевались. А это платье ваша матушка дома ещё до беременности носила. Потом располнела, и оно перестало сходиться на талии.

– Хорошо, – киваю я, присаживаюсь на кровати и беру платье в руки.

Вещь в очень хорошем состоянии: ткань целая и крепкая.

– А это старая одежда вашего батюшки: рубаха и штаны, – продолжает няня. – Они широковаты, но я могу ушить. А ещё я вот о чём подумала: семья вашего батюшки лето проводила в этом поместье, так что на чердаке могут оказаться ещё и их старые вещи. Надобно осмотреть.

– Там, наверное, очень пыльно... Но можно повязать рот и нос влажными тряпицами.

– Верно!

– Биана, позовите, пожалуйста, Самиру, Шамиля и Даунтона. Думаю, вам самой осмотреть чердак будет сложно.

– Хорошо, госпожа. Может быть, вы уже голодны? Подать вам обед, а то ведь пропустили?

Прислушиваюсь к себе и действительно чувствую, что проголодалась. Киваю:

– Да, спасибо.

– Хорошо.

Через десять минут в мою комнату входят Даунтон, Самира и Шамиль. Пересказываю им слова няни.

Даунтон кивает:

– А ведь верно! И почему мы об этом не подумали? Вы в пять лет забрались на чердак и поранились, поэтому дверь заколотили, но ничего не мешает снова её открыть и всё осмотреть.

– Даунтон, вы говорили, что у нас нет денег. Если на чердак относили ненужные вещи, то среди них может оказаться то, что можно продать.

– Хорошая идея, – одобрительно кивает он. – Значит, сейчас поднимемся и начнём осмотр.

– Только повяжите нос и рот влажными тряпицами, чтобы не наглотаться пыли.

– Конечно.

– Ох! Это же настоящее приключение! – восторженно восклицает Шамиль. – Идёмте скорее!

Самира ничего не говорит, но тоже выглядит воодушевлённой.

– Сейчас подброшу поленьев в камин и пойдём, – произносит Даунтон. – Нам стоит поторопиться, потому что скоро стемнеет. Но не переживайте – если не успеем осмотреть всё сегодня, завтра продолжим.

Он кладёт в огонь несколько чурок, после чего вместе с детьми покидает комнату.

Спохватываюсь, что до сих пор держу в руках платье матери Тамиры. Будет хорошо, если на чердаке обнаружится одежда, но если нет, придётся вернуться к первому плану. А для этого сначала нужно отметить, в каком месте сколько подшивать. Как-то я не сообразила, а сейчас Самира уже ушла.

Няня приходит через пять минут и приносит тарелку супа. Пахнет горохом и мясом и на вкус оказывается изумительным. Одежду няня у меня забирает и перекладывает аккуратной стопкой на стул:

– Пускай пока здесь полежит. Авось найдут что-то подходящее, и шить не придётся. Вы пока кушайте, а я пойду за молодыми господами пригляжу. Самира уже хлопот не доставляет, а за Шамилем лучше приглядеть.

– Конечно.

Закончив с супом, не спешу пить отвар – у меня есть подозрение, что в нём содержится что-то снотворное, а прежде чем заснуть мне бы хотелось сделать ещё одно дело.

Переставляю поднос с отваром и пустой тарелкой на стол, а потом смотрю в окно.

Вижу сад. Деревья без листьев опознать не получается, но очень надеюсь, что они плодовые. За садом высокая кованая ограда, а за ней начинается лес. Деревья высокие и могучие, поэтому насколько далеко простирается лес, определить не удаётся. Зато опознаю ели, и это меня почему-то радует.

Небо кажется обычным. А вот летящая по нему стая нежно-лазурных птиц, похожих на ворон, удивляет. Так же как и маленькая розовая птичка, усевшаяся на ветку перед моим окном.

Если поместье находится не в городе (а по всему выходит, что так дело и обстоит), работу поблизости найти не получится. При условии, что графинь кто-то нанимает, конечно. Интернета тут тоже нет. Похоже, знакомые варианты обогащения отпадают. Значит, нужно искать незнакомые. Всего-то.

Что мы имеем? Меня, двух детей, дворецкого, няню и загадочную кухарку. А ещё полное отсутствие денег. Надо будет подумать, можем ли мы как-то сократить расходы, если они вообще у нас есть.

Обычно роскошью считаются слуги, но судя по словам Даунтона, с нами остались самые верные и преданные. И раз денег у нас нет, они и без того работают бесплатно. Не думаю, что способна выгнать их на улицу. Это было бы нечестно, потому что они уже больше семья, чем наёмный персонал.

Самира упоминала о корове, и это хорошо. Это означает, что у нас есть молоко, масло и творог. Надо убедиться, что у коровы достаточно корма, но, в крайнем случае, можно съесть её саму.

Плохо то, что здесь (судя по увиденному на улице) уже вовсю зима, а значит, о грибах и ягодах думать поздно. Когда поправлюсь, нужно будет вернуться к вопросу о рыбе, жире и соли.

Надеюсь, на чердаке найдётся что-то полезное, что можно продать. О том, где именно я собираюсь что-то продавать, пока предпочитаю не думать – буду решать проблемы по мере их поступления.

Что ещё я могу? Стараться как можно быстрее поправиться. А значит, нужно побольше спать.

Выпиваю отвар и возвращаюсь в кровать. Как я и предполагала, глаза начинают слипаться. Похоже, в составе отвара действительно есть снотворное.

 ___

Даунтон с детьми успевают полностью осмотреть чердак за два дня. Из действительно полезного находят одежду для подрастающего Шамиля, а также несколько старых игрушек. Но план разжиться сундуком с золотом или чем-то столь же ценным не оправдывается, поскольку в основном на чердаке оказывается сломанная мебель, картины и всякое старьё. Находим три серебряных подсвечника в неплохом состоянии, но на этом всё.

Последние дни выздоровления провожу за перешиванием старых материнских платьев для Самиры.

Прежде чем признать меня здоровой, Даунтон снова привозит к нам травницу. Она осматривает рану на моей голове, слушает пульс, заглядывает мне в глаза и после этого заключает, что я полностью выздоровела.

Окончание заточения в спальне приносит мне радостное чувство свободы – уже закончила перешивать два платья и весь вчерашний день лежала, смотрела в потолок. Очень хотелось заняться чем-то более активным, но моей главной задачей было поправиться. Вынужденное безделье меня очень утомило.

Первое, что делаю после ухода травницы – спускаюсь в кухню и наконец-то знакомлюсь с поварихой. Жита оказывается коренастой пожилой женщиной с седыми волосами и крупными чертами лица.

Поскольку Даунтон дал мне понять, что у нас проблемы с деньгами, решаю устроить ревизию припасов. Начинаю с кладовой и кухонных шкафов. Мусора на кухне нет, везде порядок и каждая коробочка и баночка подписаны, поэтому дело идёт быстро.

Мешок соли и мешок муки радуют, так же как литровый горшочек с мёдом и трёхлитровая бутыль растительного масла. А вот то, что у нас почти не осталось круп, на всю зиму всего лишь один мешок с картошкой и пара килограммов лука – не очень. Помимо этого, есть половина туши оленя, пятилитровая бочка жира и окорок. Вшестером мы на этом не продержимся и месяц.

В хлеву корова и поросёнок, которого едва ли хватит на пару дней.

Становится совершенно ясно, что перезимовать с этими запасами у нас не выйдет.

Накатывает отчаяние. Делаю несколько глубоких вдохов, а потом мысленно приказываю себе собраться. Я осмотрела только кладовые, но, возможно, в доме найдётся ещё что-нибудь, что можно продать…

В холле встречаю брата и сестру. Они смотрят на меня с тревогой, как будто спрашивая, справимся ли мы, не лучше ли будет отправить их в приют. Это отрезвляет. Теперь я отвечаю не только за себя, но и за них тоже. А значит, у меня нет права отчаиваться.

Улыбаюсь:

– Вы уже поговорили с Даунтоном о рыбалке?

– Нет, – качает головой Шамиль.

– Тогда давайте обсудим вместе. Соли у нас хватает, так что если получится поймать много рыбы, сможем сделать запасы на зиму.

– Здорово! – воодушевляется Самира. – Он, наверное, в конюшне. Сейчас его позову.

Через пять минут она возвращается вместе с Даунтоном, и я интересуюсь у него, разбирается ли он в рыбной ловле.

– Ещё бы! – восклицает наш дворецкий. – Когда-то я очень это дело любил.

– Отлично! А у нас есть удочки или что-то, чем можно поймать рыбу?

– Есть. Ещё ваш батюшка всё купил, когда вы с братом заинтересовались рыбной ловлей.

– Как вы смотрите на то, чтобы вместе с Шамилем порыбачить? Запасов у нас мало, так что рыба была бы кстати.

– Конечно, госпожа. Думаю, можно уже сейчас этим заняться. К озеру местные не ходят, так что там должно быть полно рыбы. Мы можем взять все удочки, что у нас есть, и установить их на берегу. А ещё я приготовил несколько силков. По пути к озеру расставим их и посмотрим, поймается ли дичь.

– Звучит здорово! – воодушевлённо киваю я. – Шамиль, оденься, пожалуйста, потеплее – вам придётся провести много времени на улице.

– Хорошо, сестрёнка, – улыбается брат и убегает.

– А я пока всё подготовлю, – с этими словами Даунтон тоже уходит.

– Может быть, я тоже смогу научиться рыбачить? – с сомнением спрашивает Самира.

Но заставлять девочку делать то, что ей не нравится, не хочется, поэтому качаю головой:

– Лучше оставайся дома. Я сегодня планирую внимательно осмотреть комнаты. А вдруг есть что-то, что мы сможем продать? Твоя помощь мне пригодится.

– Хорошо! – произносит она с таким облегчением, что я убеждаюсь в правильности своих действий.

Осмотр начинаем с первого этажа.

Здание оказывается г-образным. Влево от холла коридор ведёт в хозяйственные помещения: кухню, кладовую, шваберную; там же расположены комнаты для слуг. Правым коридором попадаем в столовую, кабинет (его я оставляю напоследок), гостиную с большим камином и несколькими диванами, а ещё в ту комнату, где я очнулась (с лестницей на второй этаж). Дальше коридор заворачивает, и за поворотом обнаруживаются четыре гостевых покоя и небольшой зимний сад с засохшими растениями.

На втором этаже находится пара больших покоев, состоящих из нескольких комнат; наши с детьми спальни, библиотека, гостиная и открытая терраса, занимающая всё пространство г-образного крыла.

Осмотр такого большого дома занимает у нас с Самирой весь остаток дня.

К моему разочарованию, никаких драгоценностей или денежных запасов в родительских комнатах не обнаруживается. В гардеробе матери нахожу несколько красивых платьев, которые уместнее смотрелись бы не в глуши, а на балах или приёмах. Но в основном её одежда выглядит очень просто и непримечательно. Задумываюсь о том, не попытаться ли продать нарядные платья, но отбрасываю эту мысль – для моих брата и сестры это не просто одежда, но и воспоминания.

Комнаты отца выглядят аскетично: никаких украшений вроде статуэток или подсвечников, минимум мебели и даже ковёр на полу больше напоминает циновку. В гардеробе простая, местами поношенная одежда.

В библиотеке мы с Самирой проводим больше всего времени, хотя размером она не больше пятнадцати метров и в ней лишь три стеллажа с книгами – ровно столько, чтобы выстроиться вдоль одной из стен. Остальное пространство комнаты занимают четыре кресла, два журнальных столика и большой камин. Ищем книги в дорогих переплётах или хотя бы просто с картинками, но всё, что обнаруживаем – это любовные романы. Выясняется, что отец читать не особенно любил, поэтому библиотеку он создавал исключительно для своей жены.

– Это странно, – хмурится Самира. – Я же помню, что мама в детстве читала нам книги с красивыми картинками. Но здесь ничего похожего нет. Куда же они делись?

У меня появляются подозрения, куда могли подеваться все мало-мальски ценные вещи: либо их продал отец, либо прикарманили те слуги, что уволились.

Последней неосмотренной нами комнатой остаётся кабинет отца. Благодарю сестру за помощь и отправляю её отдохнуть, после чего спускаюсь в кабинет. Из всей мебели, где может что-нибудь храниться, здесь выделяются стеллаж и стол, вот их я и принимаюсь тщательно проверять.

В первом же ящике стола, который я открываю, обнаруживается кошель. Мысленно молюсь: только бы там были монеты. И они там оказываются: две серебряные и горсть меди. Понять, рада ли я находке, не получается, поскольку я совсем не знаю местных цен. Но что-то мне подсказывает, что это не так уж много.

Помимо этого нахожу учётные книги. В них обозначено, что жалование за прошлый год поварихе, няне и Даунтону выплачены полностью. По шесть золотых женщинам и шестнадцать дворецкому. А вот воины в количестве двенадцати человек, которых нанимал мой отец, обходились каждый по золотому за месяц. Теперь становится понятно, куда ушли все деньги.

Там же лежат книги с расходами по содержанию поместья, только судя по количеству слуг и провианта, они обрываются на смерти матери. И цифры эти очень впечатляют. Согласно им, найденных монет нам ни на что не хватит.

Меня снова охватывает отчаяние. Была бы сейчас весна, можно было бы засадить огород, поискать что-то в лесу. А вот что делать сейчас, совершенно непонятно. Кажется, жизнь совсем не подготовила меня к происходящему.

Выходить к сестре в таком состоянии совсем не хочется, поэтому продолжаю читать бумаги, найденные в столе отца. Среди договоров о приёме на работу обнаруживаю тетрадь в кожаном переплёте. Её страницы исписаны тем же чётким ровным почерком, что и книги с расходами по содержанию поместья. До меня запоздало доходит, что почерк отличается от того, которым сделаны более поздние записи.

Вчитавшись в текст, с удивлением обнаруживаю, что это записи по мыловарению. Помнится, Биана упоминала о том, что матушка какое-то время увлекалась этим делом. И похоже, я нашла отчёты об экспериментах.

Мать пыталась очистить щёлок и искала способы приготовить качественное мыло. Становится интересно, по какой причине она это делала. Потому, что в этом мире пока не знают, как варить хорошее туалетное мыло, или у неё просто не было нужных рецептов? Если первое, тогда производство мыла – это то, что поможет нам выжить. Но потребуется много жира и соли. А они стоят денег, которых у нас и без того мало. Замкнутый круг.

Даже если бы я захотела рискнуть и истратить найденные деньги на мыловарение, их бы всё равно с такими ценами ни на что не хватило бы…

Даунтон говорил, что деревенские платят налоги. Я помню, что в этом году отец их от этого освободил, но, может быть, они заплатят в следующем?

Внимательнее пересматриваю тетради и наконец-то нахожу ту, куда графиня записывала прибыль от поселений. Получалось не так уж мало: по шестьдесят золотых с каждой из двух деревень, двадцать из которых в середине лета, а остальное в начале зимы.

Если каким-то чудом протянем до середины лета, можно будет попытаться наладить мыльное производство.

Шум, раздавшийся из холла, даёт понять, что брат с Даунтоном вернулись, так что прячу дневник на место и отправляюсь смотреть, получилось ли у них наловить рыбы.

Увидев в ведре три большие рыбины, искренне восклицаю:

– Вы такие молодцы!

– Спасибо, – Даунтон выглядит довольным. – Сейчас не самое хорошее время для рыбной ловли, а вот если встанем на рассвете, поклёв должен быть лучше.

– Звучит здорово!

Подхватываю ведро с рыбой и, не слушая возражений Даунтона, сама отношу на кухню.

Повариха радостно охает:

– Давненько мы рыбку не кушали! Можно и супа наварить, и запечь. И на завтрак ещё останется.

– Может быть, вам помочь с готовкой?

– Что вы, госпожа! Я и сама справлюсь!

Она смотрит на меня почти что с ужасом, поэтому просто киваю и ухожу.

Радую мужчин хорошими новостями о предстоящем ужине, после чего сообщаю новости похуже:

– Даунтон, мы с Самирой осмотрели дом и не обнаружили ничего, что можно было бы продать. В кабинете я нашла кошель с деньгами, но там только две серебряные монеты и горсть меди.

– Всё верно, госпожа, – грустно вздыхает мужчина. – Граф продал всё, что можно было продать: хоть сколько-нибудь ценные статуэтки, вазы, подсвечники, даже книги. Выручил немало. Но почти все деньги пришлось отдать лекарю, когда он занемог. Я убеждал вас, что не стоит этого делать, граф был совсем уж плох, но вы не послушались.

– Вы упоминали о том, что отец собирался взять ссуду.

– Верно. Поскольку для этого нужны поручители, он написал письма своим приятелям. Их ответы уже должны прийти.

– Куда прийти? – чувствую воодушевление.

– В городское отделение почты.

– Тогда, может быть, завтра съездим в город? Узнаем, что ответили папины друзья, а ещё попробуем продать подсвечники и купить еды. Я проверила запасы и выяснила, что с продуктами у нас проблема.

– Не только с продуктами, – печально вздыхает Даунтон. – Свечи тоже заканчиваются, а магическим светильникам требуется подзарядка. Дровами деревенские нас снабдили, но чтобы продержаться зимой, придётся их экономить… Простите, что не сказал вам об этом раньше.

– Ничего страшного, – поддерживаю я его. – После удара по голове я бы всё равно это забыла… Так что вы думаете о поездке в город?

– Давайте так и поступим. Если кто-нибудь согласился стать поручителем графа, вы можете написать ему и сообщить скорбную весть. А также попросить поручиться за вас… Если не раздобудем денег, даже не знаю, как мы продержимся.

Новости удручают. Но если упаду духом, лучше от этого точно не станет, поэтому с уверенным видом произношу:

– Мой отец был хорошим человеком. Наверняка у него сохранились друзья, готовые помочь. А если даже и нет, я что-нибудь придумаю. Не переживайте.

– Хорошо. Тогда на рассвете я схожу расставлю удочки и силки, а после завтрака мы с вами отправимся в город. Вам, господин Шамиль, придётся самостоятельно проверить удочки и силки после завтрака.

– Конечно! – важно соглашается брат.

– Самира, сходи, пожалуйста, завтра с ним, – прошу я сестру.

– Конечно! – кивает она. – И нянюшку тоже попросим составить нам компанию.

– Я уже не маленький! Сам справлюсь! – возмущённо восклицает Шамиль.

Спешу исправить ситуацию:

– А в этом никто и не сомневается. Но ведь если в силки попадётся большой олень, а на удочку здоровенные рыбины, тебе будет сложно всё донести самому. В твоей силе я не сомневаюсь, просто тебе будет неудобно.

Мальчик сосредоточенно хмурит брови, обдумывая мои слова, затем благосклонно кивает:

– Ладно.

С облегчением выдыхаю.

Нам с братом и сестрой ужин накрывают в столовой. Даунтон разливает по тарелкам суп, добавляет к нему по маленькому кусочку хлеба, после чего уходит. Похоже, слуги в этом доме едят отдельно. Такие порядки кажутся мне странными, но помня ужас поварихи, когда я предложила ей свою помощь, решаю оставить всё как есть.

Перед сном снова натыкаюсь взглядом на пыль в своей комнате. Вздыхаю, придётся ей пока полежать. Мне не до этого. Но и до неё обязательно дойдёт очередь.