На одном языке

Женька часто задавалась вопросом, почему люди настолько плохо понимают друг друга? Даже в том случае, если говорят на одном языке. Почему не умеют донести нечто действительно важное самым простым способом — словами через рот? И почему они поступают так жестоко и несправедливо даже с теми, к кому вроде бы должны быть неравнодушны, с теми, с кем их связывает очень многое: месяцы или даже годы жизни, общие воспоминания, общая постель наконец…

Те же мысли пришли в голову и после предательства Арса. А вот в тот момент, когда, собственно, и вскрылась его ложь, Женька просто стояла и тупила, как последняя дура, не желая признавать, что ее жизнь — устоявшаяся, спокойная, даже в каком-то смысле добропорядочная — вдруг встала на дыбы, а потом еще и взбрыкнула норовистой лошадью, со всей дури саданув копытом прямо в лоб. Ощущение-то было именно таким, когда Женька увидела любимого человека, роман с которым длился уже года три или даже четыре, в обществе красивой молодой женщины с ребенком на руках.

А всему виной случайность! Женьку в тот злосчастный день занесло в малознакомый район. На машине она так и не нашла нужный дом с трехзначным номером, да еще и с кучей отдельно стоящих строений — каждое тоже со своим, дополнительным обозначением, — а потому припарковалась где пришлось и отправилась обходить густо застроенный квартал ножками. И вот в одном из дворов ее и подкарауливал сюрприз: Арсений, сидевший на лавочке детской площадки рядом с красивой брюнеткой. Причем всё — жесты, взгляды, улыбки, быстрые поцелуи или прикосновения — указывало, что это не внезапно обретенная Арсением сестра или какая-нибудь там жена друга! Нет! Да и то, как Арс («Только так или Арсений! Сеня — это для крестьян!») общался с игравшим рядом ребенком — девочкой лет двух или трех — подтверждало то же. Они выглядели как семья! Общались как семья! Вели себя как семья!

А оглушенная, шокированная, просто-таки убитая увиденным Женька стояла и тупо смотрела на них, опустив руку с зажатым в ней телефоном и приоткрыв рот. Арс заметил ее не сразу. А когда это произошло, вновь подтвердил те выводы, которые Женька уже сделала: задергался, занервничал, стал отводить глаза, повернулся спиной — причем так, будто стремился прикрыть собой женщину и ребенка. Так, будто Женька представляла для них опасность…

Подойти, что-то сказать, как-то объясниться и мысли не возникло. Женька и так-то была молчуньей, а уж в шоковом состоянии тем более. Да и о чем тут можно было говорить?

В голове включилось что-то вроде автопилота. Тело само, без участия самой Женьки, шевельнулось, отступая и разворачиваясь, глаза вновь уткнулись в телефон, где был включен навигатор, ноги двинулись в путь и даже донесли «хозяйку» до нужного ей дома, который теперь, когда мозг перестал мешать лишними сомнениями и метаниями, обнаружился практически сразу. А вот дальше пошло хуже. Женька стояла, смотрела на дверь склада, где собиралась прикупить нужные ей материалы (холсты, бумагу, краски, кисти оптом), на вывеску рядом и никак не могла сообразить, зачем она здесь. В итоге так и вернулась к машине ни с чем. Все мысли занимала одна картина: Арс — мужчина, которого Женька любила давно и верно, с которым она ела за одним столом, спала в одной постели, занималась любовью, болтала, ходила по магазинам и в театр, ездила отдыхать; мужчина, которого она считала своим, вдруг оказался… Кем? Предателем? Изменником?

Думать об этом было страшно. В голове роились трусливые надежды: «а вдруг показалось?», «а вдруг все совсем не так?», «а вот сейчас он позвонит, и все встанет на свои места, объяснится, станет прежним: понятным, правильным, привычным».

Но Арсений не позвонил.

Женька, собрав себя в кучку, сумела добраться до дома и даже припарковалась не криво, как всегда, а идеально ровно — строго по центру парковочного места, параллельно белым линиям разметки. Арс, который вечно ругал ее за неумение «нормально» парковаться, был бы ею сейчас доволен… Вот только его не было рядом.

Дома стояла тишина. На столе в кухне стояла недопитая чашка кофе — Арс, эту ночь ночевавший у Женьки, умчался на работу, забыв убрать за собой. Да и спальня все еще хранила запахи любви…

Опустившись на край незастеленной кровати и скинув очки, Женька уткнула горевшее лицо в ладони. Справа на стене тихонько тикали старинные часы, доставшиеся прежнему хозяину квартиры еще от его деда и особо любимые за «настоящесть» и точный ход.

Когда-то Женька этого самого «прежнего хозяина» очень любила. Николай Сергеевич, Коля, как он просил себя называть вне институтских стен, был старше Женьки более чем на два десятка лет. А еще он был ее преподавателем. История могла бы стать скандальной, но тайну случившегося романа между профессором и первокурсницей удалось сохранить до конца. До того самого момента, как Николай Коростылев — преподаватель живописи в знаменитой Строгановке, известный среди студентов суровым нравом и при этом умением ободрить и верно мотивировать — обрел покой на окраине одного из огромных московских кладбищ.

«Рак. Ничего не поделаешь», — сказал Женьке врач.

О том, что Николай Сергеевич болен, было известно многим, да и последние месяцы, когда он уже почти не поднимался с кровати, не оставили надежды на иной исход. Так что его смерть неожиданностью не стала, но все равно больно ударила по Женьке, легла на сердце тяжелым грузом, ставшим еще тяжелее, когда вдруг выяснилось: квартира, машина и дача, которыми владел профессор Коростылев, теперь перешли в собственность подающей надежды молодой художнице Евгении Свешниковой…

Нотариус смотрела с циничным пониманием. Остро хотелось отхлестать ее за это по лицу, но Женька за время болезни любимого стала взрослее и по-житейски мудрее, а потому лишь молчала и хранила каменное лицо, пряча глаза за линзами очков. Этот «покерфэйс» пригодился и на судах, в которые Женьку потащили внезапно сыскавшиеся родственники Николая. При жизни, а главное, во время долгой и тяжелой болезни не было никого, а тут вдруг нагрянули, стали что-то делить, требовать и обвинять.

Тогда-то в Женькиной жизни и появился Арс — уверенный в себе молодой адвокат Арсений Жданов, взявшийся разрулить наследственное дело. Все было очевидно — Николай Сергеевич в завещании, о существовании которого никто и знать не знал, расписал свою последнюю волю предельно ясно, не оставив родственникам, с которыми никогда не был близок, никаких шансов. Однако у тех тоже был адвокат, который, похоже, получал за работу сдельно, а потому слушания тянулись и тянулись месяц за месяцем, выматывая нервы и высасывая душу. Арс тогда поддержал не только профессионально, но и чисто человечески, и в итоге Женька и не заметила, как их отношения сменили статус.

В постели новый любовник оказался ярким, даже агрессивным, напористым. Совсем не таким, как Николай, который был во многом консервативным, вел себя предельно интеллигентно, да и вообще относился к Женьке с почти отцовской нежностью и заботливостью. Секс с ним всегда начинался с вопроса: «Как ты сегодня хочешь, девочка моя?» Наверно, это было прекрасно, но Женька совсем не имела опыта в сексуальных отношениях, чтобы точно знать что-то особенное о своих желаниях, да и говорить о них не умела, а потому просто полагалась на более опытного и взрослого любовника. Ну и по итогу имела то, что тот обычно и предлагал: неторопливый, нежный секс в супружеской, по сути, постели. Арсений же был полной противоположностью!

Женька, привычно проводя цветовые аналогии, глядя на все через неочевидные другим образы, считала, что если Николай был золотой осенью, характерной своей тихой, теплой, зрелой, но уже увядающей, вечерней красотой, то Арс представлялся морозным солнечным днем, когда все вокруг такое яркое, что режет глаза, но при этом надо смотреть в оба, потому как впереди крутой склон горнолыжной трассы маркировки «Черная». Арсений оказался жадным и даже, пожалуй, эгоистичным — делал, что хотел, брал, особо не интересуясь чужим мнением, но и в ответ давал много, очень много такого, о чем Женька и подумать постеснялась бы, не то что сказать. В итоге благодаря этому сексуальная жизнь заиграла совершенно иными — яркими, молодыми и хулигански-непристойными красками.

Арс желал свою молчаливую, робкую и стеснительную любовницу всегда и везде. Он мог отыметь Женьку в туалете ресторана, а после уже за столиком смотреть в глаза, ловя в них смущение и отголоски испытанных ранее чувств. Ему ничего не стоило облапать ее в темноте театрального зала, запустив руку в вырез ее платья под аккомпанемент симфонического оркестра. Или заставить отсосать себе в машине, припаркованной у торгового центра — практически на глазах у изумленной публики. Все это бесконечно смущало и в то же время заводило, возбуждало. А главное, постоянно дарило очень важное для Женьки ощущение желанности, нужности: Арс хотел ее, и это было прекрасно. А то, что он отказался съезжаться, чтобы жить по-семейному, вместе… Ну, объяснить это было несложно! Арс не раз объяснял ей, что их отношения для него так важны, что торопливость тут совершенно неуместна.

Женьке наивно казалось, что причина только в том, что он хочет лучше узнать свою будущую жену, как-то, что ли, притереться, но теперь все встало на свои места: она для Арсения всегда была лишь любовницей. Семья же у него была совсем другой — официальной, скрепленной общим ребенком.