На волоске

Если честно, я ожидала подвоха, но не такого! Никогда в моей жизни не было бесплатных билетиков, выигранных лотерей и даже подарочных сертификатов на маникюр. Кроме того, что всегда испытывала сильное стеснение, так еще и панически боялась остаться кому-то должной. Даже предложения о помощи всегда отталкивала.

Но победу в лотерее, которую проводила сеть магазинов, я считала подарком свыше. Ну когда-то уже мне должно было повезти! Тем более, в эти сложные времена моей жизни не то, что не было радостей, можно было смело сказать: были одни печали.

Размышляя о том, что в лучшем случае там окажется захолустная база отдыха, где гости вынуждены будут отогреваться в банях после лыжных забегов, я нашла глазами автобус. Номер его сходился с нацарапанными на пачке Эналаприла цифрами.

Возле автобуса был только водитель: низенький, сухонький добродушный мужчина. Показалось, что мой ровесник. А мне и самой давно не семнадцать, в прошлом году справила шестьдесят один.  Со «справила» я, конечно, погорячилась. Пришла соседка баба Катя и две старые подруги.

Уже на подходе к автобусу поняла, что я здесь самое серое пятно: из окон смотрели две симпатичные барышни. Одна в очках, рыжая и как будто смотрит сквозь людей. Вторая - круглолицая, но уставилась в телефон. Обе они сейчас в наушниках, и обе постоянно что-то набирают в телефоне.

- Одну меня, поди, дожидаетесь? - поторопилась я с улыбкой к двери, параллельно спрашивая водителя. Стыдно было безбожно.

- Не-ет, - протянул он в ответ, - ишшо главную ждем, так шта, усаживайтесь, знакомьтесь. Дорога нескорая.

Я мотнула головой и внутренне выдохнула. Больше всего боялась, что сейчас войду, а там на меня все недовольными глазами зыркнут, мол, тоже мне, королева, тебя одну ждем. Давно бы уже катили в сторону радостей жизни.

Быстро осмотревшись, нашла свободное место. Зацепилась глазом за молодого парнишку. Хороший паренек, только вот, зачем ему с собой спортивная сумка? У меня вот сумочка и пакет. Самое основное. Не на месяц, поди.

Хотела протиснуться в конец, но, посмотрев по головам, поняла, что сидеть придется вот здесь, в самом начале, напротив женщины, которая сейчас смотрела на меня, как заводчики мэйн-кунов смотрят на плешивых кошек. Надо полагать, у нее и кожа почище моей, хотя, она моложе, так что, жаловаться тут не на что. Стройная, а я со своими ста шестьюдесятью сантиметрами роста вешу все восемьдесят килограмм.

А у нее волосок к волоску. Хороший у нее мастер. Дорогой. Это я определю сразу, даже дату покраски скажу. А этот ее каштановый явно собран из нескольких колеров очень умелым мастером. Таких у нас в городе человек пять.

Следом за мной вошла девушка - блондинка с хвостом, белёсая, тощая, как лещ, да и радости на лице перед предстоящей поездкой я у нее не заметила, но захотелось улыбнуться ей, и я улыбнулась. Она ответила и проскочила мимо. Я подумала о том, что у молодежи сейчас слишком уж несчастливый взгляд. Уставший какой-то, будто впереди одна безысходность.

Улыбнулась я в этот день второй раз, когда увидела лист из блокнота, что передала рыжая пассажирка светлому парнишке в очках. Я и без очков хорошо увидела рисунок. Она нарисовала паренька. Причем, там запечатлен был момент, который она уловила, видимо, за одну секунду, ведь тот не позировал ей. Тепло от этой, казалось бы, незначительной секундной эмоции разлилось по телу. Есть еще вот такие, простые, милые сердцу радости, и доставить такую радость незнакомому человеку все еще есть желающие.  

Очень уверенный голос вошедшей дамы еще до того, как она представилась, и я ее увидела, дал понять, что здесь она царь, Бог, предводитель и судья, и слово нам дадут только тогда, когда она выскажется полностью.

Я повернулась к организаторше только тогда, когда она назвала мое имя и просто подняла руку. Как в школе. Надо же, какая боевая женщина. Такие раньше были заведующими или главврачами. Видно, что денег в достатке, и не муж ее содержит, а сама. Пальто такое стоит моих десять зарплат, не меньше.

Она смотрела на список и называла имена, которые значились в ее документе. Это и были те самые счастливчики, получившие выигрышные билеты.

Ну вот и парнишку назвали. Илья. А имя ему очень шло. Он не похож на современную молодежь, как будто из моей молодости. Скромный.

Хозяйка нашего праздника натянуто улыбалась, описывая наши ближайшие дни, но мне так и осталось непонятно одно – как мы будем проводить время? Меньше всего я хотела, чтобы меня будили в семь на зарядку, полезный завтрак, потом на лыжную пробежку, а дальше завтрак или клизма с отваром из сосновых шишек. Хотя я единственная, кто приехал в теплом спортивном костюме. Вовсе не спортсменка, а вот с работы бегать по холодному утру – самое то. Нарядные все, ухоженные. Мне было стыдно за свой внешний вид. Когда идешь по городу, ты, вроде, и не принадлежишь к какому-то сословию, слою. И плевать, что о тебе думают. А в автобусе мы все – группа, и нас объединяет общее дело – отдых.

Вот здесь не очень комфортно находиться. Как будто хозяева квартиры, в которой ты убираешь два раза в неделю, решили подвести тебя на своем авто до остановки. Все в дорогой одежде, чистой обуви, хозяйка с маникюром, а ты сидишь и пытаешься кроссовки под сиденье засунуть да руки в рукава, чтобы ногти расслоившиеся спрятать.

Люди задавали вопросы, но толковых ответов я не услышала, мол, все по прибытию и узнаем. Мне казалось, или мы ей были в тягость. То ли заплатили мало, то ли планы ее этой поездкой нарушили. Мне даже было немного стыдно за это, хоть и знала, что не виновник я в этом автобусе, а один из победителей. Только вот, натура дурная – вечно винить себя во всем, бояться быть навязчивой, помешать кому-то, задеть, обидеть.

Рыжую барышню с блокнотом, в котором она ковырялась безотрывно, звали Бочкарева Мария, улыбчивую грустную блондинку Малининой Викой, а «заводчицу мэйн-кунов», как я окрестила возрастную красотку в дорогих очках и с еще более дорогим набором белоснежных зубов – Светлана Косицкая.

Надеясь на то, что я неверно сужу по рассказам подруг, которые были в санаториях давным-давно, опустила голову на подголовник и уже сквозь сон почувствовала толчок – автобус тронулся. Всю дорогу из Екатеринбурга на поезде, я боялась проспать место высадки, но меня успокоила проводница, объяснила, что это конечный пункт.  Работая по ночам, заснуть в маршрутке рано утром по пути домой – не редкость для меня. А за сутки до подъезда к месту я просто не смыкала глаз - любовалась видом из окна, читала, радуясь, что сердце по чуть оживает.

Даже не поняла, что за гром разбудил, но на долю секунды взгляд выцепил страшную картину: не было низа и верха, земли и неба. Автобус так кувыркался, что все мы, как в огромной стиральной машине, бились сейчас друг о друга, о сиденья, о стекла окон.

Тишина настала совершенно неожиданно.

Глаза тяжело закрылись. Я боялась боли, но, слава Богу, сознание обволокло теплым, липким сном. На секунду, не больше, пронеслась мысль о том, что мы все еще едем дальше в темноте. Скоро уже должна появиться база и там можно будет вытянуть ноги на нормальной кровати. Там я и отдохну от последнего месяца моей жизни, который вывернул меня наизнанку и хорошенько встряхнул.

С самого детства я знала, что работать придется много и тяжело, иначе, не видать «плюшек». Родилась я в небольшом городке Свердловской области, в семье была единственным ребенком. Все считали, что родители меня балуют, потому что новое пальто к осени или редкие для того времени резиновые сапоги яркого, как солнышко, желтого цвета сразу бросались в глаза.

Все эти радости жизни поставлялись бабушкиной подругой из Ленинграда. Они обе были блокадницами, только вот, моя вышла замуж и уехала на сытый тогда, в послевоенное время, Урал. А Нина Филипповна после смерти мужа на войне осталась доживать свой век в гордом городе-герое. Она работала учителем, была уже старенькой, хотя больше, наверное, из-за пережитого в войну она выглядела сухонькой старушкой. В свои – шестьдесят…

К ней мы ездили с бабулей пару раз, и меня, ребенка из города, который можно смело считать деревней, поразила и смяла мощь великолепного и строгого Ленинграда. Тогда, в свои десять лет я решила, что этот город нужно заслужить. Как моя бабушка, как Нина Филипповна.

Родители мои постоянно были на работе. Мама – каменщик, отец – водитель грузовой машины.  Рано утром, до первого фабричного гудка они уходили на работу и возвращались после него.

Нам завидовали, потому что папа никогда не пил, и новенькая «копейка» появилась у нас самых первых в городке. Зависть и злость людей, которые тяжело зарабатывают на жизнь, редко ездят в Свердловск, чтобы купить хоть что-то для разнообразия, мне были непонятны, да и не заметны.

Учиться я поехала, естественно, в Ленинград. Я мечтала стать швеей. Благодаря Нине Филипповне меня без проблем взяли в ПТУ. Считалось, что нужно сначала постигнуть азы, а вот потом, когда я буду уметь минимум, можно и в настоящие модистки. Свои восемнадцать лет я отмечала в городе на Неве, и кто знает, как бы сложилась моя жизнь дальше, если бы не знакомство с Людмилой – женщиной, старше меня лет на двадцать.

Я просто обратила внимание на ее волосы. Каштановые, густые и блестящие. Чуть ниже плеч, но такие красивые, что глаз оторвать было невозможно. И я следовала за ней уже час. Когда я прыгнула в трамвай сразу после нее, она обернулась и свела брови:

- Тебе чего? Ты за мной от Невского тащишься. Потерялась? – уверенно хмыкнула она, но какая-то настороженность или испуг, все же были в ее глазах.

- Нет, вы извините, я не хотела напугать или обидеть. Оторваться от ваших волос не могу. Очень красивые, - я со всей своей душевной простотой выпалила свои мысли.

- А-а, ну тогда ладно, - страх в ее карих глазах растворился, и они стали теплыми, обычными, как у всех. – Я - Людмила. Отчество не нужно, - она протянула мне ладонь, на которой я моментально заметила тысячи странных точек. Это было немного похоже на руки детей, которые играют с царапучим котенком. Ноготки впиваются, ранят кожу, но не настолько, чтобы хотелось отдернуть руку, а к вечеру ранки становятся заметными.

Она выцепила мой взгляд, и коротко сказала:

- Это от работы. Я делаю парики. И да, это парик, - указала она на шапку волос, от которых в трамвае не отводили глаз многие женщины. Зависть к такой шевелюре была понятна и мне.

Людмила оказалась постижёром. Это слово засело в голове намертво. Хоть остальные называли этих людей привычным словом парикмахер, что было логично, потому что «парикмахер» означало именно «делать парик».

Мне ее работа казалась чем-то удивительным и волшебным, каким-то видом искусства, волшебством. Я долгими часами могла просто наблюдать за движением ее пальцев, за тем, как из волосков, которые она очень бережно крепила к основе получается не вещь даже, а целый образ. Сначала я считала, что большинству парик нужен чтобы сменить образ, побыть в другом амплуа. Но когда я увидела женщин, что приходили к ней, поняла - многим они были необходимы, чтобы оставаться женщинами.

Не знаю почему, но эта одинокая женщина стала еще одним близким мне человеком. Я долгое время скрывала от Нины Филипповны свою подругу, но она сама в один из вечеров задала мне прямой вопрос:

- Я знаю, что ты пропадаешь не на учебе, Леночка. И почему-то тебе тягостно оттого, что мне сказать правду не можешь. Если бы это была влюбленность, я поняла бы, увидела в тебе эту перемену, но сейчас что-то другое. Неужели, ты считаешь, что я тебе враг? 

Я рассказала тогда все - и о нашем знакомстве с Людмилой, и о том, как она показала свои работы, и то, что сразу после учебы несусь к Людмиле, чтобы, повторяя за ней, быстрее научиться этому ремеслу. Нина Филипповна рассмеялась тогда и выдохнув ответила мне:

- Я в тебе не ошиблась, дорогая. Это же хорошо, что ты ищешь новое, что учишься. Это еще одна хорошая профессия. Женская. Познакомь меня с ней, - все же что-то было во взгляде моей опекунши такое… подозревающее. Это сейчас я понимаю – боялась она за то, чтобы не связалась я с валютчиками и прочим подозрительным контингентом.

А красота на то время была не просто дорогой, а даже недоступной. Не зная еще того, что принесут мне эти парики, я полностью посвящала им все свое время. Людмила была рада, что нашла толковую помощницу, а я была счастлива научиться. Моя голова цвета жухлой осенней травы теперь часто представала перед людьми в блонде, ярком каштане, в карэ и модной “лестнице”. Я попробовала труды Людмилы и свои на себе - так было проще понять, что именно не удобно в парике, а что надо повторить на всех. 

В Восемьдесят третьем я и думать забыла о моде, тканях и видах шва. Все мои альбомы и зарисовки, привезенные с Урала, одним махом были выброшены в громкий, как экскаватор, ленинградский мусоропровод. Я делала парики уже на заказ. Людмила отличалась от остальных тем, что делала это дома, а не в парикмахерской. 

- Леночка, чтобы не было вопросов, я устрою тебя в парикмахерскую к себе, - заявила Людмила. А то не учишься давно, и деньги есть. Ладно Нина Филипповна, да и молчит она, видимо, из чувства такта. Но она мне твердо наказала тебя ни во что не втягивать. Завтра приходи учиться. 

Меня никто не спрашивал, а потом я и сама поняла, что это было очень кстати. Зарплата в парикмахерской мне нравилась, хоть она и не могла сравниться с деньгами, которые приносили парики. Людмилу знали и находили через друзей, доступ к ней имели единицы, и ее паранойя была в то время совершенно уместна.

Домой я летала на самолете, привозила редкие и дорогие подарки. Зависть людская и злость в конце восьмидесятых отвернули от меня мою маму. Бабушки и отца к тому времени уже не было, а вот мать, которая, по сути, и не растила меня, переложив все на бабушку, а потом на Нину Филипповну, прямо заявила: 

- Мне перед людями стыдно. Уже говорят, что ты там в Ленинграде проституткой в дорогих ресторанах жопой крутишь. Иначе, откуда такие деньжищи? 

- А то, что вы машину в семидесятых купили через знакомства в горисполкоме? Это как? Ничего? А я, мама, своими руками зарабатываю и не беру хрусталь тоннами и ковры километрами, чтобы соседи от зависти дохли. Может, дело-то не во мне вовсе? 

- Ты мне ишшо поговори. Вырастили ее, кобылу, горб себе кирпичами загробила, а она… - в этом месте мать начинала выть, и заканчивалось все ее коронной фразой «быстрее бы сдохнуть». 

Мне не оставалось ничего, кроме как обнимать ее и извиняться непонятно за что. Но один случай в очередной мой приезд поставил точку в наших с матерью отношениях.

Нина Филипповна умерла прямо перед путчем, словно чувствовала, что все, за что она боролась в самые страшные годы, участвуя в тушении пожаров, выискивая в голодном городе еду для матери, себя и соседей в блокадном городе, все было зря. "Страну сдают свои. Без войны" - так она и сказала в один из вечеров, посмотрев новости. Утром я обнаружила, что она не дышит.

- Страну сдают свои. Без войны, - так она и сказала в один из вечеров, посмотрев новости. Утром я обнаружила, что она не дышит. Письмо в конверте лежало в «смертной коробке». Так называла Нина Филипповна бумажный короб с платьем, чулками и покрывалом. 

В письме она написала, что за все эти годы, так и не смогла оформить мне ни прописку, ни, тем более, отписать квартиру.  Сначала лимиты, а потом, ближе к девяностому уже появились люди, которые внимательно следили за ее двухкомнатной квартирой в центре города. Нина Филипповна просила простить ее и, если будет совсем тяжело, продать брошь, что лежала вместе с письмом.

В тот момент я не понимала еще, как тяжело мне будет без квартиры, без тихого уголка, без подбадриваний Нины Филипповны. Я горевала по ней, как по своей родной бабушке. Эти две женщины сделали меня тем, кем я осталась на всю жизнь. Может быть и нужно было заиметь хитрости, но они прививали мне только мудрость.

Похоронив свою вторую бабулю, оплакав ее на “нашей” с ней кухне, я понимала, что скоро придут и заберут все: пропахшие варениками стены кухни, записанные на обоях рукой Нины Филипповны телефонные номера и даже тонкую паутинку, колышущуюся под высоченным потолком в туалете. 

Я взяла отпуск и полетела к маме. Дома было тихо. Пахло валерьянкой и переменами. на двери моей и бабушкиной комнаты висели навесные замки. Мать пришла домой, когда я на кухне вскипятила чай, разложила на широкой тарелке конфеты и вафли, которые она любила.

- Комнаты я сдала, так что, можешь в свой Ленинград ворочаться. У нас на

фабрику какие-то новые специалисты приехали. Из Москвы. 

- Я на неделю. С огородом помогу, - коротко, как и мать, ответила я.

- Дом продала.

- Так он же дедушкин, мам. Я думала, полегче с землей-то будет, времена, видишь, какие начались, - ее же словами я пыталась быть к ней ближе. 

- Сил у меня нет уже на огород, - зыркнув по тарелкам на столе, она села напротив и смела с клеенки какие-то невидимые крошки. 

- Понятно. Нина Филипповна умерла. Я звонила, но так и не дозвонилась до тебя. 

- Я как на пенсию вышла, считай только жизнь увидела. Николай Германович из Первомайского ко мне посватался. У него дом там. К нему перееду. Земли нам с ним хватит. 

- А я, мам? 

- А что ты? Поди, квартиру в Ленинграде отхватила, сейчас можешь и вовсе в ус не дуть, - после слов о новом мужчине, при которых она хоть на чуточку поменяла лицо, будто чувствовала вину, она снова села на “коня”. Разговор “обо мне” всегда был коротким. 

- Да, так и сделаем, - я осмотрелась и, понимая. что места мне здесь просто нет, схватила сумку, обула сандалии и вышла на улицу. Я так и не узнала, что сделала мама с париком из натуральных темно-каштановых волос чуть выше плеч. Именно о таких волосах она и мечтала всегда. 

Комнату мне нашла Людмила, но начавшиеся перемены уже катились на нас огромным комом, и грохот его, начавшийся далеким эхом, перерос в гром выстрелов реальных. Страна, в которой я родилась и выросла, которую продолжали называть Империей, разваливалась на глазах.

Еще год я жила неплохо, удавалось продать свои изделия даже за границу, а потом резко все закончилось. Как будто перекрыли кислород. Все наши заказчицы вмиг забыли о нас, а новые не появлялись, потому что приходили от единиц, которые были постоянными.

Мне с трудом хватило денег на покупку дома в родной Свердловской области. Даже переехав на родину, у меня не было желания увидеть мать.

Всегда казалось, что все еще впереди, надо только заработать денег, а потом уже жить. И в эту новую жизнь я вступила тридцатилетней, имея профессии, которые никому не нужны были теперь. Рынки наводнили китайские парики, шиньоны и прочие прелести из искусственных материалов. Они были в сто раз дешевле того, что делала я.

В девяносто четвертом году я с трудом нашла работу. Швеи в подпольном цехе по двенадцать часов шили «паленый» Адидас. За смену в полсуток я получала сумму, которой хватало на дорогу до работы, буханку хлеба и продукты для супа на три дня. Спасал огород вокруг купленного дома. Если бы не овощи, жить пришлось бы впроголодь.

В эту пору я и познакомилась со своим мужем. Он был военным. Сергей не отличался красотой и обаянием, но был в нем какой-то стержень, ответственность за себя и близких. Этим и взял, переложив на свои плечи часть тяжелого груза работы. Он переехал ко мне вместе с сыном. Максимке тогда было лет двенадцать.

Не сказать, что была влюблена в мужа, но уважала и рядом с собой видеть хотела. Зачитанные до дыр бессонными ночами любовные романы обещали влюбленной женщине массу эмоций. Я читала, и к горлу поднимался ком – у меня такого не было никогда. Мальчишка стал родным, потому что мать ушла рано, и он, выросший в муштре, быстро оттаял со мной.

Всю эту книжную любовь я поняла в конце века, в начале зимы девяносто девятого Сергей погиб в Чечне. Геройски. И когда к нам домой приехали незнакомые тучные мужчины в зимних бушлатах, говорили что-то о выполненном долге, о славе и памяти, в груди росла и ширилась пустота и боль. Максим через год должен был пойти в армию.

Мы жили с ним как мать и сын, словно не пять лет, а все восемнадцать. Он был моей опорой и трогательным маминым сынком. Но это только дома. Мастер спорта, хороший стрелок, выносливый покоритель гор. Он прошел весь Урал и Алтай, а вернувшись со службы прошел горы Кавказа. Казалось, парень ищет трудностей, боится, что останутся не пройденные им препятствия.

К две тысячи десятому у него был бизнес и семья, я занималась любимой внучкой в своем отремонтированном до неузнаваемости доме. Он выделил мне рабочую машину, заставил получить права. Я увидела почти весь мир за десять лет. Казалось, что больше нечего бояться и все будет отлично.

Но Бог отнимал у меня все, что давал. Всегда. И в двадцатом году сын с женой погибли в дороге. Много говорили о том, что в деле замешан сводный брат его жены, которому принадлежала часть бизнеса, но разбираться в этом просто не было сил.

У меня осталась только Настя, но и внучку мои сваты быстро поместили под свое крыло, а через год она совсем перестала приезжать. Редкие звонки, натянутые поздравления с днем рождения, подарки через посыльных и пустота.

Видимо, от нервов открылся диабет, а с ним пришла полнота, «благодаря» которой я из Дюймовочки, как меня все называли, превратилась в «трёхдюймовочку».

Я снова осталась ни с чем. Только дом. Даже машину забрали приставы, потому что принадлежала компании сына. Я знаю, он хотел, как лучше, хотел, чтобы я не знала проблем с ремонтами, со сменой авто. А вышло вот так.

Оставшиеся месяцы до момента, когда я встретилась в маршрутке с совершенно неизвестными мне людьми, я работала уборщицей на молочном комбинате в моем городке. Было еще несколько квартир с генеральной уборкой. Хозяевами были руководители с того же молокозавода.

В начале осени я решила сделать себе подарок. Долго копила на оверлок. С ним можно было что-то заработать, но мне он нужен был лично для себя. Немного улеглось в душе после смерти Максима, и я лелеяла тот хоть и маломальский покой в душе, который на деле был смирением.

За оверлоком я и заехала сразу после воскресной уборки в квартире. Хозяева приезжали в город на выходные, и квартиру нужно было убрать после их отъезда поздно вечером. А утром мне на завод. Вот и приходилось мыть их ночью.

Я позвонила руководителю клининга, соврала, что задерживаюсь на квартире главного, а сама, закончив, пошла в торговый центр. Долго выбирала, мялась и жалела разницу в две тысячи рублей. А потом плюнула и решила, что заслужила хорошую технику.

На кассе меня ждал сюрприз. Эти две тысячи, которые я чуть не зажала, и стали решающим фактором, потому что сумма была нижним порогом для участия в акции. Я могла отсканировать чек, заполнить данные и участвовать в розыгрыше.

Долго улыбалась, зная, что ни за что не выиграю, но потом что-то стукнуло – денег ведь не просят. Чем черт не шутит. А через месяц мне позвонили и обрадовали. Алтай. Туда всегда так стремился Максимка. Столько рассказывал и всегда захлебывался от эмоций. Видимо, Бог решил пожалеть меня или же, наоборот, напомнить о больном.

Отпуск мне дали легко и даже оплатили сразу. Хозяева завода, чьи квартиры я убирала относились ко мне очень хорошо. До поезда даже машину дали. Может думали, что я, как все, с багажом, сумкой провизии и на каблуках отправлюсь в поездку. А я взяла сумочку большую, сшитую когда-то Максимке для поездок из старых джинсов, которая легко превращалась в рюкзак и легкую куртку.

Выйдя из поезда, я бросилась искать маршрутку или автобус с нужными номерами и долго бегала по площади. Вспотела, перенервничала, сняла свою курточку и убрала в сумку. И как только успокоилась увидела нужный мне транспорт.

Сердце кольнуло, будто от какого-то предчувствия, но я моментально отмела эти мысли и поспешила вперед, не дай Бог, ждут одну меня! А сердце? Это потому что не спала сутки, да и боялась не найти. Теперь все будет хорошо.

Проснувшись, мне показалось, что все пространство вокруг меня занято вонью. Настоянной не один день, душной и реальной. В ней смешались: сырость, плесень, мышиные гнезда, гнилое дерево и человеческий пот.

Глаза я разлепила с трудом и некоторым страхом, потому что сквозь сизую пелену памяти начали всплывать картины вчерашнего дня: встреча в автобусе, поездка, авария. Точно это было вчера?

В полной темноте я слышала дыхание спящих людей. Где-то ухали совы. Изредка всхрапывали лошади, и глухой звон, скорее всего, быль звоном упряжи. Эти звуки были знакомы мне еще из деревни. Дед работал на скотном дворе, и иногда брал с собой, чтобы покатать на лошадях. Как же я любила кормить их морковкой, которой приносила целую сумку. Тайком от бабушки, дожидалась, когда она выйдет из дома, прыгала в подпол и нагребала из ямки холодную, в тоненьких волосках корней, но крепкую.

Страх навалился тяжелым мешком и сковал мышцы. Попыталась прислушаться к себе, найти точки боли, но кроме урчащего желудка я не почувствовала ничего. Как будто не ела целый месяц. Во рту было сухо. Пить!

Опершись на локоть, я приподнялась и тут же почувствовала рядом с собой другого человека. Моменты из автобуса снова предстали в памяти. Словно кадры из давно увиденного фильма, яркие, страшные и настолько настоящие, что сложно было понять – что я чувствую сейчас.

Пощупав рядом с собой, я обнаружила чьи-то волосы. Рядом недовольно забурчали, но через секунду уже снова засопели. Кто эти люди? Это точно не автобус, потому что даже ночью в окна видна была бы улица. Намного теплее, чем там, при посадке.

Я встала на колени и, ощупывая пространство ладонью, стараясь никого не задевать, поползла вперед. Глаза привыкли к темноте и теперь видны были очертания комнаты. Да, комната, но потолок очень низкий, нет окон и пол завален спящими людьми.

Я силилась зашептать, попросить помощи, но даже простое «эй» у меня выходило как сип. Через метр ползти было некуда – там тоже лежали. 

“Встать на ноги и перешагнуть”, - подумала я и начала аккуратно подниматься. Голова кружилась, будто упало давление. - “Инсулин”,  – вспыхнуло в голове. Где моя сумка? Это было похоже на то, чего я боялась больше всего и соблюдала все назначения врачей.

Когда на первом шаге ноги запутались в ткани, я и поняла, что здесь происходит что-то намного страшнее, чем уже вижу. Ощупав себя, я не обнаружила ни костюма, ни футболки, ни даже трусов, которые сменила в поезде, завесив свое место в плацкарте простыней.

А страшнее всего было то, что под одеждой я нашла совсем не себя. Нет, я чувствовала прикосновение своих рук, и рукой чувствовала тело, а ведь это возможно только, если ты прикасаешься к себе.

- Господи, - прошипела я, - что это, где я… И кто я?

Ответом мне было бурчание из-за спины. Я решила, что трогать их не стоит хотя бы до тех пор, пока не разберусь с собой. Чтобы не паниковать и быстрее проснуться, сжала руки в кулаки. На лице что-то шевелилось и щекотало. Страшно боясь пауков, руки моментально среагировали, но и на голове меня ждали сюрпризы: спутанные волнистые волосы были сильно ниже плеч, да и грива точно не соответствовала моей. Парик? Я дернула и боль дала понять, что это либо хороший суперклей, либо по каким-то неведомым законам природы у меня теперь длинные и кудрявые волосы.

- Ага, и тощие ноги, руки, впалый до костей живот, - прошептала я, пытаясь доказать себе, что все это сон, но все действия мои имели очередность, и я могла сама контролировать то, что будет дальше. А это значило только одно – это нифига не сон!

Снова осмотрелась и увидела тонкую полоску света. Тусклого, но эта полоска была светлее, чем все пространство. Свет был неровный, как будто там горели свечи. Свет двигался. Может и костер. Или пожар, - подкинул мозг еще одну идею, от которой стало еще страшнее. Щель. Я двинулась к ней. Переступая спящие тела, я с трудом боролась со своим телом. В ногах было так мало сил, что упасть могла от любого неловкого движения.

Полоской света оказалась действительно щель над дверью. Притвор слева и справа прикрывал мощный косяк из бревен, а вот сверху, как будто специально, было оставлено пространство чуть тоньше пальца. Даже на цыпочки вставать не понадобилось. Щель была прямо на уровне глаз.

Затухающий костер дрожал парой «языков» пламени. Возле него тремя кучками, завернутыми в жесткие дерюги, спали люди. Я долго и не дыша, смотрела на эти кучки, и пока не уверилась, что это не наваленные тряпки, не оторвала от них взгляда. Лошади стояли левее. Три. Вокруг в бликах костра можно было разобрать кусты, а за ними лес. Черный. Кусты двигались от ветерка, но здесь, в этой кошмарной комнате, не было даже движения воздуха.

Рукой ощупала стену возле деревянной двери. Камень. Между камнем какая-то смесь, крошащаяся, если зацепить ногтем. Камни размером в человеческий торс. Тюрьма? 

Какой-то внутренний, не мой вовсе, страх запрещал мне крикнуть им, позвать на помощь. А потом и здравый рассудок разложил все по полкам: дверь закрыта снаружи, они спят. Явно знают, что здесь люди. Больше того, именно они нас здесь и закрыли. И сторожат!

- Мали, - голос за моей спиной, хоть и шепотом, раздался так неожиданно, что я вздрогнула и пальцы моментально сорвались с деревянной перекладины на двери, за которую я держалась.

Сзади меня поймали чужие руки и зажали рот. После этого я почувствовала, как меня развернули спиной к двери, и сердце чуть не выскочило из груди.

- Не кричи. Это я. Ты встала? Как? Считали ты умрешь. Не дышала совсем, - короткими фразами девушка, стоящая передо мной, давала мне понять, что будить остальных нельзя.

- Кто ты? – шепотом спросила я, и у той заметно поползли вверх брови. Вернее, практически одна бровь, потому что на переносице они чуть заметно соединялись. Тонкий нос, узкие глаза, веко чуть натянуто к внутреннему уголку глаза, странно белая кожа и губы бантиком. Казашка? Таджичка? Но такая белая кожа…

Я чуть наклонила голову к плечу, чтобы свет из щели сильнее осветил ее лицо, и удостоверилась, что мне не показалось. Лицо ее было как будто покрыто слоем белой пудры. Черные длинные, наверное, ниже талии, волосы были заплетены не в косички, а в канатики, перевязанные в нескольких местах ремешками.

- Я Палия, ты что? Не узнала меня? Испугалась? Чего смотришь, как будто никогда не видела?

- Я не помню тебя, - прошипела я и тут же добавила: - Пить!

- Вот, - она как козочка, которые скачут по чуть выступающим камням в горах, минуя высунутые из-под тряпок руки, ноги, проскакала к противоположной стене, и я отметила, что волосы у нее действительно ниже талии.

Вернулась она с деревянным ковшом, полным воды. Я с благодарностью приняла его из ее рук и жадно припала к  краю. Она поддерживала его, видимо заметила, что руки мои справляются с этой тяжестью с огромным трудом.

- Вот, быстро ешь, - она вытащила из кармана какой-то ком. Я оторвалась от воды и непонимающе уставилась на протянутую ладонь. С огромным трудом я рассмотрела крупинки склеенные между собой. Весь этот комок был в прилипших травинках, каком-то мусоре. Меня передернуло, но желудок решил напомнить о себе не только звуковыми эффектами, но и резью, от которой я чуть заметно наклонилась вперед.

Девушка испугалась, что я могу упасть, и подошла ближе. Прямо в ухо она быстро и так же отрывисто прошептала:

- Ты не ела. Слишком давно. Надо. А то убьют.

- Кто? – я чуть отстранилась, чтобы видеть ее лицо.

- Они, - она быстро указала на людей, спящих на полу.

Так значит, враг не за стеной, а здесь, внутри, рядом со мной? Тогда кто там? Ведь по логике, если враг там, то здесь все должны быть друзьями, даже если раньше были врагами…

Я приняла этот, бывший когда-то белым, ком из неведомой каши и под прицельным взглядом Палии принялась отщипывать и жевать, запивая водой. На вкус это было чем-то средним между рисом и овсянкой. Причем, плохой овсянкой, горькой. Но после того, как половина была съедена, желудок, почувствовавший пищу, заурчал уже сильнее, требуя добавки. Я, не вдаваясь в детали, не рассматривая еду, доела его и запила огромным количеством воды.

Понимая, что обманула желудок ненадолго, почувствовала один плюс – голова кружиться перестала.

- Не говори с ними. Не ругай, не кричи. Они думают, что ты умираешь. Выкинут, тогда ты спасена. Завтра еще оставлю еды, - с этими словами она указала на мое место и побежала к своему.

- Пс, - обратила я на себя ее внимание еще раз, и она замерла на месте, присев. Обернулась.

- Где? – я показала, что приподнимаю юбку и приседаю.

Палия одними глаза махнула в угол. Я присмотрелась и увидела там ведро. Понятно, откуда идет этот аромат. 

Я аккуратно пробралась к своему месту, стараясь не думать о грязи и вони, легла на тряпку, похожую на драное легкое пальто, и еще раз осмотрелась. Скорее всего, здесь были одни женщины. Вместе со мной и Палией человек двенадцать.

Как она меня назвала? Мали? Как такое могло случиться? Я начала перебирать в памяти последний день, когда все было логично и правильно. Поезд, маршрутка, поездка, эти люди, которых я никогда не видела, а потом я вместе с остальными пассажирами кувыркалась в этом автобусе. Проснулась здесь. Если бы я проснулась хоть на Луне, но со своей головой и своим телом, это поддавалось бы какому-то объяснению, но это не я.

Не поняла, как заснула, и проснулась от того, что вокруг громко закричали женщины. Я открыла глаза и попыталась быстро сесть, но меня кто-то очень сильно прижал к месту. Повернула голову на бок. Там лежала Палия. Одной рукой прижимала меня к полу, а другую с поднятым указательным пальцем держала возле губ. Значит нужно молчать.

- За нее дадут больше, чем за них всех, - на улице хриплый мужской голос громко кричал, а другие два что-то бубнили.

Вдруг дверь резко открылась, и я повернулась к свету. На фоне слепящего солнца в дверном проеме я увидела мужскую фигуру, но его одежда… Он наклонился, чтобы войти. В проеме умещались только его плечи и шея. Женщины завопили еще громче. Тут мое любопытство больше не могло пропустить ничего, и я приподнялась.

Все женщины обернулись ко мне, и Палия тихо прошептала: - Асфита, будь добра ко мне и чужеродной сестре моей в общей беде, не дай Даркану наши….

Она не смогла договорить, потому что отвернулась и прижалась ко мне, а я крутила головой как механическая кукла. Эти женщины, что спали ночью, были похожи на Палию, только вот они имели совершенно обычный, привычный глазу цвет кожи. Походили то ли на буряток, то ли на казашек. Палия же своим белоснежным оттенком кожи выглядела как фарфоровая кукла.

Женщины в белых когда-то рубахах до пола, поверх которых были накинуты безрукавки ниже колена. Тонкие, но не прозрачные рубахи, под самую шею, завязаны на веревочки. Длинные широкие рукава, собранные на запястьях, спадали на ладони фонариками. Безрукавки, вернее рисунок на них был разным. На грубого плетения серой ткани цветными нитями вышиты полоски и завитки, похожие на завитки на небе, на картине Мунка «Крик». Вся безрукавка прошита этими цветными нитями как гладью, и только на девушке, у которой эта часть одежды была распахнута я увидела изнанку. Серая дерюга. Видимо цветные нити очень экономили, и с изнанки были только зацепы.

Я опустила голову на себя, и поняла, что отличаюсь от них. Кирпичного цвета юбка переходила в лиф, туго затянутый корсетом. И этот корсет на мне сейчас болтался. Даже если бы я собралась затянуть его, толку бы не было.

- Ты, и ты, иди на свет, - прохрипел мужчина, указывая на нас с моей новой подругой. Из-под плотной шапочки волосы от висков переходили в густую, но не длинную бороду с заметной сединой, черные глаза его не были похожи на глаза девушек, я бы скорее сказала, что он был похож на цыгана. Серая рубаха целая, но блестящая, от затиров. Широкие шаровары, сапоги под колено и самое страшное – длинный нож в руке.

У меня закружилась голова. И к горлу вместе со слабостью начала подкатывать тошнота. Холодный липкий пот разлился по спине. Сахар… Мне нужен сахар.

- Она не ела слишком долго. Не может встать, - вместе с холодной водой на моем лице я услышала голос Палии. Видимо теряла сознание.

- Жива. Неси, - сказал тот же мужской голос, и я почувствовала, как меня с обеих сторон под руки подняли и потащили в сторону света. Глаз я открыть не могла.

- Дайте сахар. И воду. Сахар! – сухими губами пыталась сказать я, но в какой-то момент меня просто бросили на землю. Травка. Под руками мягкая травка. Холодный край деревянного ковша у рта.

Я пила, наверно, минуту. Огромными глотками, наслаждаясь тем, как вода льется по шее и груди. Открыла глаза. Палия поила меня.

Подняв голову я увидела каменную избушку длиной в две лошади. Только так можно было понять ее размеры. Одна из лошадей была привязана за крюк, замурованный у двери. По обе стороны дверного проема еще по одной скобе, в которые просунут деревянный брусок. Все эти мелочи были так непривычны глазу, что хотелось рассмотреть всё.

- Говори не можешь, - прошептала Палия.

- Что? – я посмотрела на нее при дневном свете и снова удивилась тому, как бела ее кожа.

- Идти, стоять. Не можешь.

- Хорошо, - только и смогла ответить я. Голова перестала кружиться, тошнота прошла. Нет. Этого просто не могло быть. Без укола я умерла бы. Это было уже второй раз. Неужели у меня больше нет диабета? Мысли проносились в голове пулями. А глаза жадно впитывали все, что нас окружало: большие мешки, притороченные к седлу. Из одного из них что-то капает. Густое, липкое. Прозрачное. Как смола, или мед.

К лошади подошел мужчина, которого я еще не видела. Он был полнее, ниже ростом и моложе того, что входил в эту избушку. Заметил мокрый мешок, выругался непонятными словами, но по выражению его лица не сложно было понять, что он зол. Принялся отвязывать мешок.

Я повернула голову вправо, туда, где возле кустов у коновязи из срубленного метра на два высотой дерева, стояли еще трое. Одним из них был тот громила. Он постоянно тер переносицу и подбородок. Явно нервничал.

- Зачем мы им? – тихо спросила я, решив, что «кто мы» - вопрос не такой уж и важности пока.

- Продать. Ты и я очень дорогие, а те остальные не сильно, - указала она на домик. Я помнила о щели над дверью, и была уверена, что сейчас за нами наблюдают. Вот костровище, которое я видела ночью, значит я лежу прямо по центру их видимости.

- Кому?

- Любому, кто больше заплатит.

- Мы рабы?

- Кто? - не поняла меня Палия.

- Хорошо, кто мы?

- Ты хиретка, а я балийка.

- Очень познавательно, но мне это ничем не помогло, - ответила я скорее самой себе, нежели подруге по несчастью.

- Ты говоришь не так. Что ты?

- Почему мы называемся по-разному?

- Ты из Хире́ты, а я из Бали́и, - ответила удивленным голосом Палия.

- Мы разные? – аккуратно ощупывая свое лицо, спросила я.

- Конечно, ты хиретка, я балийка, - снова завела «шарманку» девушка.

Я на ощупь не могла определить свою форму глаз, но руки теперь рассмотреть могла легко, и сделала еще одно открытие! Моя кожа была намного смуглее привычного мне оттенка. Даже сильно загорев, я не была такой смуглой. Аккуратно подняв юбку до колена, я посмотрела на ноги, и чуть снова не потеряла сознание – я метиска. Или мексиканка… Оттенок кожи был нежно-шоколадным.

Потянула за волос на голове. Кудрявый, коричневый. На солнце как шоколадный, но не иссиня – черный, как у Палии.

«Лена, главное сейчас – не паниковать. Помнишь, как говорил Сергей? Проблемы нужно решать по мере их наступления. Сейчас у меня проблемы? Солнце светит, я не погибаю, кажется, у меня больше нет диабета, и, судя по рукам и ногам, мне лет семнадцать» - думала я, продолжая внимательно ра ссматривать людей, а самое главное – их эмоции.

Сейчас этот «главный», как я обозвала высокого, явно был недоволен. Чем? Эти трое его боятся, да и не было его ночью. Приехал утром? Лошадь бы я заметила, когда смотрела на улицу через щель. Значит приехал и дал всем «люлей». За что? Что он там кричал, прежде, чем открыть дверь? «За нее дадут больше, чем за них всех» …

За меня или за подругу? А ведь мы действительно сильно отличаемся от остальных! - Палия, мы с тобой дороже, чем они? – тихо спросила я у девушки, которая сейчас, присев рядом, опустила голову мне на плечо и смотрела в пол.

– Конечно, Мали, - коротко ответила та и глубоко вздохнула.

– Меня зовут Мали?

– Малисат. Ты сама сказала, что Малисат, - она подняла голову и посмотрела на меня как на обманщицу.

– Я ничего не помню. До того момента, как ночью проснулась.

– Плохо. Ты - дочь уташа всей Хиреты.

– Кто такой «уташ», Палия? – я поняла, что с паникой, похоже, не справлюсь уже.

Мужчинам было совершенно не до нас и нашей беседы. Двое из них варили что-то в большом котле, подвешенном над костром, и как только еда, похожая на суп, приготовилась, мне подали большую деревянную плошку. Ложки не было, да и перемешивали они все это варево в котле деревянной плоской палкой.

Я дождалась, когда подруге дадут такую же миску и наблюдала за ней. Ее отсутствие ложки нисколько не огорчило. Она дула, потом начала пить бульон через край осторожными глотками. В супе была какая-то птица. Ее мясо было красным. Кроме него там лежали три крупных куска непонятного овоща, похожего на неровно нарезанный картофель. После того, как Палия выпила бульон, она пальцами брала куски и ела. Я повторила за ней. Овощи были больше похожи на вареный сельдерей – очень мягкие, распадались в руках, превращаясь в пюре.

Мужчины наблюдали за нами, ели сами. Остальным женщинам еду пока не давали. Думаю, поняли, что те нас держали в «черном теле». Мой желудок просто пел от радости. Было очень вкусно, несмотря на то, что бульон немного сластил. Во втором котле варилась, скорее всего, та самая каша, которой ночью меня угощала добрая девушка. Я не могла понять, почему она опекала меня. То ли по доброте, то ли потому что сама была изгоем в этой странной группе.

Котелок с кашей на толстой деревянной ветке отнесли к строению, открыли дверь, после чего девушки внутри бросились в рассыпную. Я смотрела во все глаза, боясь пропустить что-то важное. Один из мужчин вошел внутрь, пропал там на несколько минут и, после неразборчивой словесной перепалки с ними, вышел. Он нес какие-то тряпки, и только когда бросил нам, я поняла, что это те самые плащи, на которых мы спали. Второй поставил котел внутрь, прямо за порог, и сразу закрыл дверь. Солнце начинало печь нещадно, и я даже боялась представить, какая там, наверное, духота.

Главный, бородатый высокий мужчина, которого я увидела утром, подошел и остановился прямо над нами. Долго рассматривал меня и Палию. Меня начало клонить в сон после еды. Организм старательно восстанавливался после длительного стресса и голодовки. Но страх пересилил сон.

- Ведите их к реке, пусть помоются, а потом остальных, - коротко выпалил он в сторону троих, которые сейчас торопливо ели в тени, и сам подошел к котлу.

Мужчины поставили свои миски и, ни секунды не мешкая, поторопились к нам.

Река оказалась совсем рядом, и мыться нам пришлось прямо в одежде. В роли мыла выступал непонятного зеленого цвета брусок. Казалось, он слеплен из мелкой травы и какой-то слизи. Палия сняла безрукавку, которая была короче, чем у остальных девушек, да и рисунок был другим. Если у тех все линии были плавными, округлыми, то этот состоял сплошь из ромбов и треугольников. Смело вошла в воду в своем белом платье-рубашке, нырнула с головой, не расплетая косичек и вынырнув, принялась натирать голову этим куском.

– Много не трать. Надо мыться перед продажей, - пробурчал мужчина и сунул мне в руки такой же. Я расшнуровала плотный корсет. Он выглядел как платье мини, надетое прямо на рубаху. Видимо, когда я была полнее, он собирался на талии сборкой. Сейчас висел как труба с маломальским бюстье в верхней части.

Рубашка, заправленная под юбку, была по колено, и я решила, что постирать следует в первую очередь именно ее, но потом вспомнила о плаще, на котором спала. Намылила немного, потерла между кулаками, выполоскала и повесила на ветки, растянув. Жара стоит такая, что высохнет за полчаса. А я скоро выходить из воды не собиралась.

Вошла в воду в рубашке и юбке, присела по горло и сразу испытала наслаждение. Чуточку прохладная вода сразу приводила в оцепенение. Длилось оно несколько секунд, и тело, словно с огромной жаждой, впитывало воду, радовалось чистому потоку. Я намочила голову, намылила совсем не мыльным куском, а потом вышла на мелководье и прямо на себе намылила одежду, повторяя за Палией, которая уже заканчивала.

Снова в воду, смыть голову и прополоскать тело и одежду. А потом я задрала юбку, заткнула за пояс и плавала как очумелая минут десять. Мужчинам, казалось, нравилось смотреть на нас. Вышла из воды я только тогда, когда они грубо, раз, наверное, пятый не намекнули, что сейчас вытащат меня за волосы.

Чистой быть было приятно. Так называемое мыло оставило на одежде и коже очень свежий запах, да и кожа скрипела как после хорошей бани. Интересно, из чего они это делают? Судя по простой одежде, на которой я рассмотрела очень грубые ручные швы, люди эти совершенно далеки от того времени, к которому я привыкла.

Несмотря на мокрую одежду, я была легкой, подвижной, гибкой и здоровой. Может, это мой мозг решил меня так подбодрить, чтобы не свихнулась, а может, и правда, я действительно нашла плюсы в этом молодом и сильном теле, ведь терять там, во времени до автобуса, мне было совершенно нечего.

На месте я зашла за кусты, сняла с себя все вещи и накинула подсохший уже легкий плащ, что всю обратную дорогу несла над головой, как стяг. Веревочкой от корсета перевязала, чтобы не распахивался, а рубашку и юбку повесила сушить. Палия повторила за мной.

Нас теперь усадили под дерево, туда, где были привязаны лошади. Хорошо, хоть не оставили на солнцепеке. После этого из домика вывели остальных, и все трое на лошадях, повели их к реке. Я насчитала десять девушек. Все явно одной национальности, и все до одной смотрели на нас как на врагов. Словно это мы держали их в том доме. Мужчина, что приехал утром, остался с нами.

Он пил какой-то горячий напиток, который заварил сразу после ухода мужчин с девушками, и, рассматривая нас, напевал. Может, и не напевал, и это была своего рода молитва, но слов в его звуках не было. Только очень монотонное и долгое повторение гласных букв в разном их сочетании.

Вот тогда-то я и узнала о себе хоть чуточку. Палия прилегла рядом и, делая вид что спит, рассказывала мне прямо в ухо о моем прошлом. О том, что ей рассказала Малисат. А говорила она ей правду или нет, узнать, наверное, не получится никогда.

Палия говорила, а я не могла поверить в то, что это происходит сейчас со мной. Настолько неправдоподобная история могла быть в кино, книге, но не со мной – обычной женщиной, которая просыпаясь утром, думает только о работе и лекарствах. 

Я, а точнее, Малисат – девушка с красивыми каштановыми волосами и кожей цвета топленого молока, была дочерью уташа. Это, видимо, звание военного командира. Вообще, она назвала его канафаром, и это значило, что он был главнокомандующим, а «уташ» - это простонародное название среди самих хиретов.

Отец был стар, а я была его поздним ребенком. Сыновья, мои старшие братья, давно стали кем-то вроде офицеров, Палия назвала их ренгафарами, а дочку он держал при себе. 

Матери Малисат лишилась рано и не помнила, как она выглядела. А еще, Малисат сказала Палии, что искать ее никто не станет.

Если кратко, то Хирета – земли, где живет малочисленный народ. И отколовшись от огромной Империи, хоть и могли присоединиться к большим кускам, решили быть самостоятельным народом. Но они так и не стали угрозой для врагов и защитой для своих. А вот Алавия – стала. Это земли, которые не проехать и за несколько рундин.

– Палия, что такое рундина?

– Сейчас третий день второй рундины, - не понимая, чего я от нее хочу, ответила Палия.

После долгих разъяснений, рисунков палочкой на песке, я поняла. Рундина это неделя. И в ней не как мы привыкли, семь дней, а девять. В месяце пять таких недель. Сорок пять дней в месяце. А месяцев всего десять.

Алавия – огромное государство, где есть все, что только можно желать. Именно так мне описала Палия место, куда нас, по всей видимости, везли. Когда меня выкрали у отца, то заявили, что отдадут только за всех рангафаров армии Хиреты. То есть, он должен был отдать всех офицеров, чтобы вернуть меня. Естественно, он не согласился, и теперь я стану очень дорогим лотом на рынке Алавии.

Девушки с моей внешностью там большая редкость, а тех, кого удавалось захватить из моих многострадальных землячек, мигом попадали в рабство. 

Значит, так. Я хиретка, девушка даже не из государства, а из небольшого, но гордого кочевого племени. Только потому, что у нас нет точки постоянной дислокации, Алавия нас не поработила. Очень, черт возьми, мило. 

Я наблюдала за девушками, которые возвращались с купания, и задала вопрос Палии:

– А твой народ? Ты же не похожа на них, ну, цветом кожи. Ты такая белая!

– Они тоже из Балии, только они дочери ласов, а я дочь патриолуса, - не без гордости заявила Палия.

В процессе я выяснила, что ласы — это крестьяне, а патриолус - дворянин, имеющий высокий статус. Она не выходила на улицу днем, и ее тело до этих дней не знало света солнца. Деревенские девушки имели всего одну одежду, и вышивали ее вместе с матерью аж с шести лет, и к шестнадцати годам они могли носить эти безрукавки и считаться невестами. Ночевали эти девушки все в одном месте – в доме старухи, которая и выдаст их замуж. Днем были под опекой матери и отца, а вечером собиралась на ночлег. Это и погубило их. Алавийци, промышляющие продажей людей, прекрасно знали где взять самое дорогое.

– Только ночной свет двух огней освещал мое лицо, - добавила она. Теперь я поняла почему девушка постоянно куталась в плащ и утыкалась лицом в мое плечо. Значит, местные дворянки гордились своей белоснежной кожей. Палии пришлось тяжелее, потому что ее в руки работорговцев отдал собственный отец, чтобы не отняли его дом и не убили сыновей. Девушка словно смирилась с этой участью и даже была счастлива, что ее жизнь стоила жизни всего дома.

Рассказанное за день никак не укладывалось в моей голове, но я приняла решение быть сильной и очень внимательной. Как учил меня муж, как делал это наш сын. Они всегда говорили, что в мелочах тысяча возможностей, и паника – твой личный и самый страшный враг.

Что там за два огня мне выяснять не хотелось, и только ночью я поняла, что она имела в виду.

Спать нас оставили на улице. Старший, которого мужчины называли Зират, нарубил веток и сделал что-то вроде небольшого шалаша. Накрыл его большой попоной, которая весь день была свернута и приторочена к седлу его лошади. Видимо, мы с подругой слишком дорогой товар, чтобы снова отправить нас в дом, где нас чуть не заморили голодом. 

Когда начало темнеть, нас накормили той самой кашей, вручив прямо в руки по два шарика. Так они хранили остатки еды – обваливали эти комы травами и специями, солили и складывали в кожаные мешки. Мой желудок с радостью принимал сейчас все, и я съела, не сомневаясь, оба. Запила горячим настоем каких-то непривычных по вкусу, но приятных трав. Кружек было всего три, и те, скорее всего, были в ходу среди мужчин. Девушки в доме горячего питья не получили. Им поменяли воду в ведре, бросив туда тот же ковш.

Мы надели сухие и чистые теперь рубахи. Я натянула юбку, а корсет оставила под головой, завернув его в свой плащ. Было тепло, сухо, начинали стрекотать кузнечики или цикады. Пока мы не знали, что с нами будет, но биться в страхе за свою жизнь у меня не было ни сил, ни желания. 

Вот тогда-то, когда Палия заснула, как воробышек, свернувшись в кучку, прижавшись ко мне спиной, я и увидела то, что ввергло меня в шок и лишило всех надежд на возвращение: в треугольнике шалаша, который служил выходом, на фиолетовом небе, среди тысячи ярких звезд, к привычной взгляду луне слева подбиралась еще одна.

Сначала я думала, что у меня заслезились глаза и мне это кажется, двоится, но потом, проморгавшись, я встала на колени и высунула голову на улицу. На огромном, бархатном небе было две луны, и та, что сейчас заходила за обычную – полную, круглую как блин, была очень странной – ее левый бок словно откушен. Она не была серпиком, а луной, которая вот – вот наберет свою форму до полной. 

Засыпала я долго, и мысли роились в голове, гудели, как пчелы в улье. Нет такого места на Земле, а значит, это не Земля. Иногда дыхание сбивалось, и хотелось выкрикнуть в теплую и обволакивающую темноту свои желания, главным из которых было – вернуться назад.

Бряцанье упряжи и перекликивание между мужчинами разбудило меня рано. Хотелось поспать еще. Ночью я вытащила из-под головы плащ и накрылась им, даже не помнила, как это случилось.

Я прислушивалась к их голосам, и только сейчас поняла, что слова, которые они произносят – незнакомы, но понимаю я их моментально. Прошептала пару слов, и поняла, что и сама говорю на этом тарабарском языке, и как только начала задумываться и анализировать, тут же начала путаться, потому что привычные «дочь», «ночь», «печь» просто не складывались, никак не произносились. Звуки из моего рта вылетали совсем другие.

– Что ты говоришь? – пробормотала проснувшаяся Палия.

– Просто, считалочка, - ответила я шепотом.

– Что такое считалочка?

– Потом расскажу. Идем вместе в кусты, - аккуратно пробравшись к выходу, я дала знать, что мы собрались за домик, где уже и без того природа была насыщена ароматами. Такой был за вокзалом в моем городе раньше, потому что внутри автовокзала туалет никогда не работал.

Мужчины варили очередную похлебку, и когда мы вернулись, нам указали на наше «место» под деревом. Там полагалось сидеть пока не выйдет солнце из-за горы. Тогда мы пересаживались к кустам. Белизну Палии, они, похоже, берегли лучше, чем это делала она сама.

Какого характера рабство нас ожидает было понятно и без разъяснений. Девушки, все незамужние, да еще и редкой внешности в этой самой Алавии. Я поняла, что бежать бессмысленно, когда подруга по несчастью рассказала, что мы давно уже на их земле. Любая женщина, завидев нас, сама привяжет к дереву и приведет мужчин – деньги они любили, а таких, как мы не считали за людей.

Нас ненавидели за ту свободу, которой мы обладали что при жизни в период целостности Империи, что после ее распада. У нас не было городов, и не было обязательств перед столицей.

Судя по тому, что девушек из домика выводили по две, заставляли причесываться и обматывать босые ноги полосками ткани, что-то должно было произойти. Костяная расческа с крупными зубьями кочевала от одной к другой. Девушкам туго приходилось, ведь закрученные в жгуты волосы вчера помыли, не расплетая и не расчесав перед сном. И непонятно – сколько времени они были в дороге. У некоторых приходилось ножом вырезать колтуны. Сначала даже у меня, сидящей вдали от всего происходящего, сжалось сердце. Нож, поднесенный к шее одной из них сзади ничего хорошего не предвещал.

– Наверно, мы дождались того, кто будет покупать, Мали, - грустно сказала Палия и у меня перехватило дыхание.

– Ты же говорила, что нас поведут на рынок!

– Не знаю, но они точно к чему-то готовятся. Мы вчера помылись, постирали одежду и расчесали волосы. Нас хорошо кормили, и ты теперь хорошо можешь стоять на ногах.

– Зачем заматывают ноги?

– Обувь они надеть не успели, Их забрали босиком. Балийские крестьянки спят, укрывшись своей арако, - ответила Палия, но поняла, видимо, что я не знаю, что такое «арако» и добавила: - безрукавкой. А обувь оставляют за порогом. Вот и пригнали их босыми. Твои сапоги остались в хижине, а свои я спрятала здесь, - она отвернула край плаща, и показала свернутые в рулончик мягкие, похожие на замшевые домашние тапочки, сапожки.

– Значит, им бинтуют ноги, потому что придется идти, Палия, - сказала я. – Если бы они продавали их здесь, то в чем они пойдут с новыми хозяевами не волновало бы старых.

– Ты говоришь очень умно, Мали, ты такое раньше не говорила, - посмотрела на меня удивленно подруга.

– Это еще чего, дорогая моя. Я могу доказать теорему Пифагора, только вот, нафиг она тебе не нужна, - пробормотала я.

– Там мои сапоги, - я сказала неожиданно громко, да так, что все вокруг замерли. – Я хочу их забрать, - добавила я и, встав, твердо направилась к хижине. Шарашиться по лесу босиком не входило в мои планы. Кто знает, какие здесь растут колючки и какая зараза вызовет гангрену, «благодаря» которой мне придется отпиливать себе ногу ржавым ножом. Я передернулась от своих мыслей, но пошла еще увереннее.

Мужчины, следившие за парой, вычесывающей колтуны, как-то синхронно мотнули мне головой, мол, давай, только по-быстрому.

Внутри пахло ужасно, и когда я здесь проснулась, даже не понимала насколько. Сейчас, после улицы, хотелось задержать дыхание.

На том месте, где я ночевала, было пусто. «Барышни» сидели на своих пятках расслабленно и уверенно. Ехидство в их глазах давало понять, что разум в области, которая находится в черепной коробке сразу за глазами, даже не ночевал.

– Кто забрал сапоги? – командный голос я выработала на молокозаводе, потому что  СанПин требовал выполнения норм, а у завхоза были совсем другие планы на количество средств для мытья. В общем, когда я на нее орала, внимание обращало руководство, и тогда я получала, сколько нужно и что нужно. А в остальном я была добрейшей души уборщицей.

– Если вы не отдадите прямо сейчас, я сделаю так, что вас накажут! – заявила я, перебирая в голове варианты шантажа. Один из них мне нравился больше остальных!

Девушки молчали и гадственно улыбались. Когда я заметила черный носок сапога под задницей, которая горела как шапка в известной поговорке, и оттого, видимо ёрзала, жертва была определена.

– А-а-а, - заорала я и бросилась на воровку, на что та, само собой, ответила, вцепившись мне в голову. Остальные, как я и думала, сидели на своих пятых точках плотно и недвижимо.

Вбежавшие мужчины с трудом стащили орущую бабу с меня, и пока держали, я стягивала с нее сапоги. За то, что она на меня напала ей было велено тащить ведро с отходами нашей грустной жизнедеятельности к реке и мыть.

Я молча хохотала, глядя ей в глаза и натягивала свои сапоги. Думать о том, что я приобрела себе нового врага не хотелось, потому что вокруг были только они, если не считать Палии. Она, и правда подумала, что там убивают меня. Эх, плохо, что нельзя рассказать, какими могущественными людьми были уборщицы в семидесятых.

После обеда нам объявили о скором сборе. Вещей у меня не было, как говорится, только подпоясаться, так что, я продолжала лежать и наслаждаться теплым деньком в тени. Не ясно, какой будет жизнь завтра, так хоть сейчас пожить в радость, не думая о боли в спине, своем сахаре и беспросветном круговороте ставших бессмысленными днях.

А, нет, за последнее утро моего имущества прибавилось, и теперь я владела ножом. Его оставил недостаточно прозорливый охранник, когда, раздав нам очередные кругляши холодной вчерашней каши, забыл его возле костра, куда я могла вполне себе дотянуться пальцами ног. И как только первая блаженная с колтунами заорала от расчески, и все посмотрели туда, я сделала быстрый выпад вперед и совершила первую в своей жизни кражу чужого имущества.

Я понимала, что нести его можно только в сапоге, как это делают в кино, но у людей в кино там кроме голых лодыжек были брюки, или внутри голенища, в самом хорошем случае были ножны. Решив проблему с сапогами, я начала осматриваться, и взгляд мой упал на плащ. Ну, больше-то у меня ничего не было! Думаю, что и плащ изначально не был моим. Широченный, плотный, с огромным капюшоном. Прятаться под ним мне не от кого, мои кредиты остались в прошлом. Так что, нужно было дождаться, когда очередная орава орущих баб отвлечет на себя внимание, и прикрывшись подругой тем же ножом отрезать толстый, подвернутый вдвое край капюшона.

Сказать, что от всех моих действий за последние пару часов Палия была в шоке – ничего не сказать. Девушка просто издавала звуки, похожие на шипение и хрипы, видимо, это на ее языке означало неодобрение. Ну да ладно, всех наречий я знать не могла, а нож в этой жизни, как пулемет.

Отрезать кусок ткани получилось лишь когда хозяева всей нашей женской команды начали сворачиваться, и им стало вообще не до нас. Они знали, что бежать нам некуда, да и такие дуры не бросятся в побег, потому что ума не хватит – это раз, дома таких обратно уже не возьмут – это два.

Накрутив из ткани довольно серьезный кокон, аккуратно поместила его в сапог вместе с ножом, покрутила ногу, повертела, вроде идти можно, но точность моего предположения даст только дорога. Решила, что, если будет совсем плохо, выкину, когда пойду за кусты, но у меня еще был и корсет. Для корсета нож великоват, и если я упаду или просто наклонюсь, точно поранюсь им сама.

Несколько минут инструктажа, который полагался трем остолопам, Зират проводил не без раздражения, потому что те хотели быстрее, а главный – безопаснее и с большей сохранностью ценного груза. В конце он просто сказал, что мы идем с ним, а остальных ведут они, и бросил это гиблое дело.

Он вел нас привязанными к лошади. Веревка тянулась от седла, опоясывая меня за талию. Потом примерно метр провисала и обвивала талию Палии. За мной шла лошадь следующего наездника, а уже за ним караван было намного интереснее, потому что они шли все в связке. Эти девушки с белыми юбками были похожи на бусины, украшенные белыми перьями и собранные на одну нить. Благо, шли мы по тропинке достаточно широкой, лес был похож на бамбуковый, виденный мною только в фильмах. Высоко над нами раскидывались раскинулись широкие кроны, и именно поэтому главный принял решение идти в обед. Думаю, нас ждала еще одна ночёвка, или же к месту мы должны были добраться уже сегодня.

Я поблагодарила Бога ума и логического мышления за то, что отговорил меня прятать нож в корсет, иначе если даже его не нашли бы, то веревкой я бы себя порезала уже точно.

Ближе к ночи мы почувствовали запах еды, готовящейся на костре или в печи. Дым смешивался с ароматом печеного мяса. Мой желудок снова жалобно заурчал. Мы останавливались в пути только у небольших ручьев и один раз перешли неглубокую реку. Пили на ходу и на одном привале, где девушки развязали, помыли и снова перевязали ноги.

Лес закончился, и теперь мы шли среди невысоких холмов. В темноте было плохо видно дорогу, скорее даже ее отсутствие – под ногами была мягкая трава, такая, какая бывает на пастбищах.

После очередного поворота у меня перехватило дыхание – перед нами внизу в долине лежал огромный город. Его очертания были плохо видны, но мерцающие огни четко очерчивали границы. В центре хорошо освещенная со всех сторон, стояла крепость. Именно крепость. Высокие башни образовывали пятиугольную звезду. Они соединялись высокой стеной. Внутри огромное строение из камня. Огонь горел и на стене по всему периметру, и внутри, где, скорее всего, был двор.

– Это Алавия, - прошептала Палия, когда лошади встали, и она смогла подойти ко мне. – Не думаю, что останемся ночевать под открытым небом. Им нужно скорее избавиться от нас.

– А рынок? Ты же говорила, что поведут на рынок? Он и ночью будет? – тихо спросила я и страх начал наступать с новой силой. В первую очередь я боялась расстаться с девушкой, которая стала единственным близким человеком в этом мире.

– Не знаю, Мали, - она тоже была напугана.

Вопреки нашим опасениям, мы не стали спускаться в долину и остались ночевать прямо под открытым небом. Нас не развязали, а только отвязали от лошадей. Один из мужчин ушел и вернулся минут через тридцать с двумя котелками воды. Второй в это время разжег два костра. Для этого ему пришлось спуститься с пригорка, на котором мы остановились вниз, к городу. Там были мелкие кусты.

На ужин у нас был только чай, но и он, хоть немного заполнив желудок и согрев внутренности, дал сил. Спать не хотелось, несмотря на усталость. Девушки укладывались на полянке, ничего, чтобы укрыться у них и не было вовсе. Мой плащ я делила с Палией. Если на прежнем месте рядом с той хибарой среди кустарников и леса было безветренно, то здесь чувствовался ветерок, похожий на сквозняк. Котелки с заваренным отваром стояли возле костра. Девушки часто просыпались, подтягивались к тлеющим углям, пили чай и грелись.

Я заснула под самое утро, и горько пожалела об этом, потому что на землю лег промозглый туман. Разбудила вздрагивающую во сне Палию и перевела ближе к огню. Сама подкинула в него лежащие рядом коряги и уставилась на город внизу. Сквозь туман виднелись только шпили башен и строения внутри стен. Выглядело это сказочно, словно замок, построенный на облаках. Что нас ждало там? Кем я буду в этом мире и в этом городе?

– Говори только, когда важно. За любое слово могут избить, - видимо, поняв, что нас разделят, Палия начала давать мне советы по выживанию.

– Кому нас могут продать, Палия? – мне был интересен дальнейший возможный ход событий, и нужно было просто говорить о чем-то.

– В дом патриолуса или богатого серта, - спокойно ответила Палия.

Про патриолуса я уже знала, это дворянство высокого ранга, а вот про серта мне снова пришлось выспрашивать подругу. Этим странным именем называли купцов и тех, кто имеет лавки, продает крупными партиями.

– Зачем мы им?

– Кто-то делает слугами, а кто-то приводит в свою постель, - вздохнув, сказала Палия.

– Ну, мне кажется, от них можно сбежать. Я надеюсь, нас продадут в одно место, - не надеясь даже на такой исход событий, ответила я.

– Нет, мы с тобой очень дорогие, и к нам приставят охрану.

– Охрана у служанки? Что-то я плохо себе это представляю, - хмыкнула я.

– В большом доме много охраны. Ласы служат патриолусам.

Ласами оказались солдаты. В общем, система этого мира нисколько не отличалась от известных нам. Армия, по сути, защищала не людей, а власть имущих.

Спуск к городу был достаточно крут, и мокрая трава могла сыграть с нами злую шутку. Проверив спуск, один из мужчин вернулся обратно и сообщил Зирату, что идти нельзя, и я отчетливо слышала причину – лошади сломают ноги. Лошади важнее нас? Так ли мы дорого стоим?

Зират посмотрел в нашу сторону и отвязал от седла большую рогожу. Потом выбрал из принесенного помощниками валежника три метровых коряги и поставил шалашом. Накрыл своей рогожей и дал нам понять, что надо залезть внутрь. Они понимали, что на солнце, которое начало уже вставать лицо Палии станет красным к вечеру.

Когда солнце войдет в зенит, склон высохнет, и нам придется идти под его палящими лучами. Что тогда он сделает с Палией?

Зират был умен, сдержан и молчалив. В нем не было ненависти к нам, скорее, он просто бережно относился к своему имуществу. Так берегут щенков, что разводят на продажу. Их не бьют, ласкают, берегут, но в нужное время за деньги передают в чужие руки.

Я оказалась права – Палию усадили на лошадь, укрыли с головой рогожей так, что не видны были даже сапоги. Я шла рядом с одной стороны, с другой шел Зират. Я смотрела во все глаза на город, который был теперь виден как на ладони. Когда туман рассеялся, я поняла, что он больше, чем я представляла. Долина была широкой, и узкие перешейки соединяли это огромное пространство с другими долинами, где также, стояли дома, видны были засеянные поля. Вернее всего, там были более скромные поселки и деревни.

Девушки шли аккуратно, не торопясь. Им пришлось развязать ткани на своих ногах, чтобы ступать увереннее. Так мы за пару часов спустились к городу и, пройдя по его окраине, подошли к странному большому дому на дороге. Каменное двухэтажное строение. Этажи поделены огромными бревнами, торцы которых торчат из стены. Видимо, они служили перегородкой между этажами. Высокий забор по обе стороны здания. 

Белый камень здания чуть блестел на солнце. Ровные блоки были обточены не ветром, не водой, а руками умелых камнерезов. Окна закрыты тяжелыми ставнями, кроме одного на первом этаже, где не было стекла. Ставни на нем раскрыты, и слабый ветерок чуть колышет то ли занавеску, то ли простыню, которую здесь использовали в роли шторы.

Широкая, хорошо утоптанная дорога указывала на то, что движение здесь, на самом краю города живое, только вот, куда можно было по ней приехать, если с другой стороны дороги крутые горы, по которым мы очень долго спускались? Дорога вокруг города? Но зачем? Это ведь не мегаполис. Хотя, может, для них и он.

Зират привязал лошадь, на которой сидела Палия и постучал в ворота. Я не увидела, кто их открыл, но он очень быстро скользнул внутрь. Остальные мужчины привели девушек ближе к забору и рассредоточились, чтобы видеть всех нас.

Через несколько минут те же ворота открылись шире, и нас по одной, не развязывая, начали толкать внутрь. Двор не имел крыши, по был навес из растения, похожего на виноград. Он густо оплетал шпалеры вдоль дома, поднимался по перекрестиям реек выше второго этажа, нависал над всем двором. Это было очень красиво, и странно, что я не заметила этого снаружи.

Двор, мощеный плитняком, уставлен вазонами с цветами. Я рассмотрела в них землю. Цветы так буйно росли, что даже не верилось, что они живые. Несмотря на то, что солнце было в зените, на листьях блестела влага. Стена двора тоже была каменной и тянулась вдоль всего дома. Двор был не уже десяти – двенадцати метров. Глаз отметил, что в ширину могут уместиться пять автомобилей. Но здесь стояли скамьи, к которым сверху спускалась лоза растения, что я назвала для себя виноградом. Оно образовывало что-то вроде легких стенок, позволяющих чувствовать себя в уединении, даже если на всех скамьях будут сидеть люди.

Таким в фильмах и на фото я видела Кавказ. Казалось, сейчас из дома выпорхнет стайка детей с полотенцами, за ними бабушка. И они потянутся узкими тропками вниз, к морю. Дом был похож на те, что летом полностью занимают отдыхающие на юге. Широкая двустворчатая дверь, которая вела в дом, была распахнута. Тонкая ткань занавешивала вход и была сильно сборена. За ней не удалось рассмотреть ничего.

Нас выстроили во дворе. Ворота закрыли на засов и только после этого девушек отвязали друг от друга. Мы с Палией стояли чуть в стороне, в одной из «беседок», где стенами были только висящая сверху лоза.

– Зират, надеюсь, ты сначала пришел ко мне? – густой, томный голос женщины раздался раньше, чем она появилась. И мне в тот же момент стало неспокойно.

– Фалея, у нас договор, и как я мог нарушить его? – Зират с каким-то трепетом, уважением и даже некоторой долей страха выдвинулся в сторону двери, чуть выставив вперед обе руки. Не так, чтобы обнять человека, а словно нес очень уважаемой персоне плащ. Мне казалось, что сейчас он в этой же позе припадет на одно колено.

Когда из двери появилась эта самая Фалея, мне стало дурно. Перед ней шли две девушки. Они раздвинули шторы и прошли вперед, удерживая их. Узкие полоски ткани играли роль бюстгальтера, поджарые животы украшали нити, на которых свободно скользили несколько бусин. Несмотря на то, что верхняя часть тела была максимально открыта, юбки были плотными, и сейчас девушки мели ими пол.

Волосы обеих девушек были распущены, но лежали в каком-то подобии мешка из сетки. На голове он был натянут до самых бровей. Глаза ярко накрашены черным. Самый плохой вариант «смоки айс» был сейчас передо мной. Их лица не выражали ничего.

А вот женщина, что шла за ними казалась нимфой, богиней. Более закрытая повязка на груди, изумительно очерченная талия, крутые бедра, задрапированные в складки юбки алого цвета.

Тюрбан на ее голове тоже был алым. Женщина с таким лицом могла быть знаменитой актрисой, моделью, мисс Мира, ангелом, да кем угодно. «Она королева этого мира?» - пронеслось у меня в голове.

Если мы все сейчас рассматривали ее во все глаза, то она даже глазом не повела, и Зирату, с которым говорила, казалось, делает одолжение.

– Я очень долго ждала. Ты привез то, что обещал? Надеюсь, никто не видел еще этот товар? – слова вырывались из ее горла с придыханием, все ее движения были величественными и томными, но горделивыми и надменными в то же время.

– Никто. И сегодня я хочу уйти дальше, иначе рынок наводнят другие, - Зират то опускал, то поднимал глаза на нее. Я только что заметила ее рост. Она была выше своих девушек и даже Зирата.

– Покажи, - только сейчас она бросила взгляд на шеренгу похожих друг на друга барышень. Вид у них, скажем прямо, был не очень. Спутанные волосы, покрасневшие лица, мятая и снова грязная одежда. Ее лицо скривилось в гримасу брезгливости.

– Эти, - Зират очень быстро подошел к нам с Палией и подтолкнул в сторону Фалеи. Теперь ее лицо стало более заинтересованным.

Зират подтолкнул нас ближе, потом взял за плечи и развернул спинами. Начал крутить в разные стороны, но женщину, похоже, мы интересовали сзади, потому что она просила задержаться в этом положении. Покрывало, что висело на плечах Палии Зират снял, но она тут же велела ему снова накрыть ее с головой.

– Кали, выбери троих из этих. Нам нужны служанки, - обратилась Фалея к одной из своих девушек, указывая на шеренгу остальных, и пропала в дверном проеме следом за второй помощницей.

– Нас оставляют здесь? – шепнула я Палии, и та быстро мотнула головой соглашаясь.

Зират отвел нас обратно к скамье и подошел к Кали, которая с пристрастием выбирала троих. Она смотрела зубы, бесцеремонно засовывая свои пальцы им в рот, поднимала косички, рассматривая шею, смотрела руки, задирая рукава до локтя. С ногами было то же самое. Я молила Бога, чтобы с нами это не повторили. Палия, казалось, и вовсе перестала дышать.

Когда трое девушек, которым было теперь уже ясно, что станут они служанками стояли отдельно, остальных вывели на улицу. Мужчины вышли за ними. Зират остался с нами. Думаю, он чего-то ждал. Мне хотелось, чтобы все это быстрее закончилось и стала ясна наша дальнейшая судьба.

– Я буду смотреть этих сама, - голос Фалеи прозвучал неожиданно, и я поняла, что ее слова касаются именно нас. Она вышла с помощницей, но прежде чем направиться к нам, бросила в сторону Зирата весомый мешочек. Как только он поймал его, быстро поклонился женщине и направился к выходу. Без слов. На пару секунд я поймала его взгляд, брошенный на нас и чуть заметный кивок в момент, когда он прикрыл глаза. Казалось, он просил прощения.

– Разденьте их, - в голосе и взгляде Фалеи было и детское любопытство, которое свойственно всем перед открытием коробки с подарками, и власть. Она всем своим видом давала понять окружающим, что здесь нет никакой иерархии. Только хозяйка и ее имущество.

Что такое настоящее унижение я узнала только сегодня. Нас проверяли даже не как лошадей, а словно эксклюзивную вещицу: все ли у нас не так как у других, достаточно ли мы идеальны в этой своей неповторимости.  Я выдохнула, когда не приказали снять сапоги. Что бы мне было за нож, я даже представить боялась. Теперь нужно было обдумать, куда его спрятать.

Нас впустили внутрь, где девушек, похожих на Кали, было восемь. Все они молчали, но двигались вдоль стен, стараясь не мешать, и в то же время внимательно рассматривали нас. Плотно занавешенные тонкие шторы создавали полумрак. Драпировка стен делала помещение похожим на шкатулку с побрякушками. Этими побрякушками теперь были и мы.

Несколько деревянных широких диванов с тьмой пухлых подушек, пара столиков и большое кресло, где уселась хозяйка заведения. Четыре столба, распределенные по комнате, видимо, поддерживали второй этаж. И это помещение занимало весь первый. Такой дом не мог быть чем угодно, а в голове стучало только одно название для всего, что меня окружало.

Я отгоняла дурные мысли, говорила себе, что я не знаю этого мира, и здесь может быть все что угодно, но кто-то внутри меня громко хохотал над каждым приличным вариантом.

Наш цвет кожи был основным показателем нашей ценности, и в этом плане мне повезло больше. Палии, судя по разговору, который Фалея вела исключительно со своей помощницей Кали, придется жить в специальной комнате без окон. Для меня это было бы подобно смерти, но моя подруга именно так и жила всю свою жизнь.

Мои волосы были чуть ниже плеч, и, как оказалось, совсем не интересовали Фалею, а вот волосы моей подруги, которые сейчас расплели, были просто волшебны. Они доставали до середины бедра, волнами мягко окутывали плечи и голые ягодицы. Девушка старалась прикрыться ими спереди, и у нее это неплохо получалось – густота позволяла ей укутаться в этом каскаде, как в плаще.

Палия навсегда останется в моей памяти такой вот: черные, как смоль волосы, белая, словно мел кожа, тонкие руки и ноги, поджарое без четкой талии тело и полная, как у кормящей матери грудь.

Моя смуглая кожа рядом с ней казалась шоколадной. Стараясь прикрыться руками, я ловила на себе взгляды тихих девушек, которые почти сливались со стенами.

– Я хочу поговорить с вами, - неожиданно громко сказала я в сторону хозяйки дома.

Тишина наступила такая, что можно было услышать колебание складок штор. Фалея резко повернулась ко мне. На ее лице было такое изумление, какое мог вызвать только заговоривший шкаф. Испуганные глаза смотрели на меня со всех сторон.

«Если побьют, заживет, если наорет, переживу, если убьют, значит такова судьба», - единственное, что я успела подумать до того, как Фалея встала, и с высоко поднятыми от удивления бровями подошла ко мне. Она была почти на голову выше меня, и сейчас, держа голову прямо, я смотрела прямо на ее губы.

– О чем же? – я заметила, как губы ее сложились в презрительную дугу.

– О нашем будущем, - я подняла глаза на нее. В этот момент мне стали безразличны и моя нагота, и то, что последует за этим разговором, потому что пребывать в неведении было много страшнее.

– Что? Будущее? Теперь ваше будущее решаю только я. И самое главное, вы должны вернуть и преумножить те деньги, которые я отдала за вас. На это у вас уйдет… - она подняла глаза, словно считала в уме, но потом резко посмотрела на меня, улыбка сошла с ее лица, и она прокричала прямо мне в глаза: - Вся! Ваша! Жизнь!

– Понятно, только вот, хочется знать, что мы здесь будем делать, - не меняя тона ответила я, и поняла, что это было лишним. Ярость Фалеи нарастала, и теперь она смотрела на меня с нескрываемой ненавистью. Да, она хотела быть здесь единственным голосом и законом. Чем и была до того, как я позволила себе говорить. Судя по всему, девушки в этом мире не знают, что жизнь может быть добра к ним. Сначала угнетают родители, готовя замуж или на продажу - это тоже может быть здесь нормой. Потом угнетают мужья или вот такие хозяева. Для некоторых из девочек такие заведения могли быть вполне себе даже лучшим сценарием жизни.

Фалея решила, что отвечать мне больше не станет. Я видела, как она хотела высказаться, но уронить лицо перед своими «вещами» она точно не планировала. Махнув ладонью от себя она дала знак увести нас. Мы подобрали одежду и пошли туда, куда нас вели девушки. Слава Богу, хоть они не смотрели на нас свысока. Но это еще ничего не значило. Женская дедовщина похуже мужской, а мое поведение может сделать их жизнь еще тяжелее. Кто не захочет отомстить за это?

Лестница, которую прикрывала драпировка, была узкой, и идти пришлось друг за другом. Я шла за Палией и в последнюю минуту, прежде чем моя голова поднялась выше первого этажа, я посмотрела на Фалею. Та смотрела на меня не отрывая взгляда. Так смотрят хищники, которые знают, что жертва уже никуда не денется.

Ее полная власть над всеми нами давала ей силы и, казалось, может заменить даже воду. Таких людей я считала страшными. Успокаивало лишь то, что убивать нас не собирались, а значит, шансы на побег, выкуп или обман были.

Второй этаж был поделен на шесть небольших комнат. Это я увидела сразу. Узкий коридор и маленькие клетушки по левую и правую руки. Дверей не было. Лишь те же тонкие занавески, похожие на сетку от комаров, только сильно сборенные. По левую сторону комнаты без окон, справа с окнами. Все полы завалены матрасами, подушками. Это походило на ночлежку и никак не вязалось с помещением на первом этаже. Никакой роскоши здесь не было.

– Мне нужно в туалет, а еще помыться, - обернулась я к одной из девушек, которая шла за мной.

– Потом. Иди туда, - мне указали на последнюю комнату слева, в которую уже входила Палия.

На полу сидели двое. Одеты точно так же, как те, внизу: узкая полоска тонкой ткани вместо лифа, юбка в складках, которая сейчас лежала вокруг бедер сидящих на коленях девушек. Свет лишь из дверного проема. Тюрьма с мягкими подушками.

– Мне нужно сейчас, - уверенно сказала я и встала в дверном проеме. Палия принялась натягивать свою рубаху, и я тоже было хотела это сделать, но меня втолкнула в комнату женщина лет сорока. У нее на голове был платок, повязанный назад узлом. И одета она была иначе: бесформенная серая рубаха, подпоясанная плетеной веревкой, короткая стёганая безрукавка коричневого цвета.

Она забрала наши вещи, опустила глаза на сапоги, но потом отвернулась и махнула ладонью, чтобы мы следовали за ней.

– Я не пойду голой. И она тоже не пойдет. Ей нельзя на солнце, - продолжала я стоять на своем. Сейчас мне нужно было понять – насколько можно гнуть свою линию.

Женщина молча бросила нам наши рубахи и молча встала, рассматривая нас. Она ждала, пока мы оделись, потом так же молча пошла к выходу. Мы пошли за ней.

Теперь мы не пошли назад, к лестнице. В конце короткого коридора, прямо возле нашей двери за очередной занавеской, открылась другая дверь и я ахнула от неожиданности: это выход на другую сторону дома. Там был совсем другой вид. Крыша его также была занавешена виноградником, который со второго этажа можно было потрогать, подняв руку вверх. Широкая лестница во двор достаточно пологая. Пол застелен тем же плитняком, но здесь было так много места, словно это небольшая деревня.

Маленькие домики без окон тут и там тянулись, наверное, метров на триста в сторону.

Женщина подтолкнула нас вперед, и мы начали спускаться с лестницы. Она вела нас за дом. Еще одни ворота, которые мы миновали, вели не к дороге, а наоборот, вглубь территории. Они были открыты сейчас, но запор с висящим на нем замком говорил о том, что ходить туда постоянно вряд ли позволят.

Здесь была хозяйственная часть. Открытая кухня под навесом, два каменных домика, к которым нас вели, оказались туалетом и чем-то вроде душевой.

Порадовала чистота. Дырка в полу обложена камнем, запахов практически нет. Я посмотрела вниз и порадовалась, что там очень глубоко, а главное – увидела я там только траву. Рядом с дыркой стоял ящик, полный скошенной зеленой травки. Видимо ею и закидывали после посещения все свои дела.

За мной пошла Палия. Она благодарно посмотрела на меня, но говорить ничего не стала. Я пошла в душ и там обнаружила большой чан и ковшик. Двери не было, везде эти чертовы занавески. Сняла рубашку, поискала, куда ее можно пристроить, но в это время из-за занавески показалась рука нашей проводницы. Она забрала ее и ждала, когда я отдам сапоги.

Вынула завернутый в кусок плаща нож, подсунула под кадку с водой и отдала сапоги. Кусочек мыла был таким же, какой нам давали мужчины во время купания. И я с удовольствием намылила все тело и волосы. Вода была прохладной, но смыть с себя пыль хотелось сильнее.

– Не говори с борганой сама, - вдруг сказала женщина за шторкой, когда подавала мне ткань, что служила здесь полотенцем.

– Борганой? – переспросила я.

– С борганой Фалеей, - тихо ответила женщина и протянула мне сапоги и новую, вместо моей привычной рубашки.

Усталость и боль в ногах после долгого и напряженного спуска с горы после душа отступили. Я наслаждалась тенью во дворе, пока мы ждали из душа Палию. Женщина больше не заговорила со мной, а я не стала задавать вопросов. Нужно спросить у Палии что такое «боргана».

Во дворе начинало пахнуть едой и выпечкой. Я надеялась, что нас покормят. Слишком длительные переходы и комочки каши – все, что я получала последние пару дней. Хотелось наваристого супа с хлебом и чесноком. Или луком. Хотя, я сейчас готова была съесть все подряд. Стараясь не думать о том, что нас ждет здесь, я вдыхала запах нагретой на солнце лозы и жареного мяса.

Решила твердо, что, если аппетит есть, жить можно. Главное – набраться сил, а потом уже начать осматриваться и придумывать лазейки. Женщины здесь послушны и смиренны, и от меня не ждут другого, скорее всего. Значит, не нужно показывать характер. Просто повторять за ними. Зря я заговорила с хозяйкой. Хотя, какая она хозяйка? Паразитка. В голову мне пришло еще одно название для этой особы, но я решила, что это на десерт.

Нас привели обратно в комнату, где еще четыре девушки замолчали в тот же миг, как мы вошли.

Присев на указанные нам места, которые оказались жесткими, хоть и выглядели как матрасы, мы начали осматриваться.

– Давно вы здесь? – спросила я сразу у всех. Глаза у девушек округлились. Одна из них прижала указательный палец к губам и зашипела. – Давно вы здесь? – повторила я шепотом.

– Уже много рундин, но мы не помним точно, - ответила та, что предостерегла меня громко говорить.

– Что это за место? Чем вы занимаетесь? – спросила я, делая вид, что не понимаю ничего.

– Это дом двух Лун. Самые богатые люди Алавии приезжают сюда, когда встречаются Луны, - посматривая на дверь, продолжала самая говорливая.

– Ты можешь ответить прямо? Что вы здесь делаете? – начала злиться я.

– Все, что нам скажет Фалея, - тихо ответила одна из тех, что молчали, и опустила голову.

– А в другие дни, когда Луны не сходятся? Что вы делаете в это время?

– Это время еще хуже, - в новом голосе, который я услышала от самой дальней девушки было то, что мне понравилось. В нем был вызов. Я посмотрела на нее, и она тоже подняла на меня глаза. – В простые дни Фалея продает нас всем подряд. Хоть и говорит, что у нее женщины только для патриолусов. Я Крита.

– Я Малисат, она Палия, - я указала на свою подругу, которая сидела сейчас недвижимо, слушала Криту и, скорее всего, примеряла будущую жизнь на себя.

– Вас вряд ли отдадут погонщикам диких лошадей, - с долей зависти продолжила Крита. Не говорите громко, не ругайтесь со слугами, они могут натереть ваши рубашки больной травой, и будете чесаться, как свиньи.

– Ты очень добра, Крита. Спасибо за подсказки, - промямлила я и прилегла, подставив под голову подушку. Спина благодарно расслабилась, и начало клонить в сон. От голода чуть поднывал желудок, но сон сейчас был мне нужнее.

Проснулась я от тихого перешёптывания. Вокруг было очень тихо, и разговор был понятен. Диалог прекращался, когда кто-то во сне кашлял или переставал сопеть. Говорила Крита. И говорила она не с девушками из комнаты. Я боялась повернуть голову, но глаза чуть открыла. Лунный свет, что лился из комнаты напротив хорошо освещал фигуру, стоящую лицом ко мне. Но только фигуру. Лица я не видела. Она была одета как служанка.

– Их не поставят две рундины, а потом начнутся ночи двух лун. Фалея продаст их так дорого, как сможет.

– Сколько девушек отвезут в пустыню? – голос Криты дрожал, и иногда выбивался из шепота.

– Пятерых. И через три рундины их сменят следующие пять, - ответила служанка.

– И меня отправят? – страх ее передавался мне, но я держалась, заставляя себя мыслить трезво.

– И тебя. Я не знаю только, сначала ты поедешь или потом, - мне вдруг показалось, что между ними есть какая-то связь. Крита похожа на европейку, только темные волосы дают понять, что она, как и все здесь, метиска.

– Карида, узнай, прошу тебя. Я не поеду в пустыню. Я скорее спрыгну с крыши, - эта уверенная в себе девочка вдруг сломалась. Что ей могло грозить такого, чтобы она захотела умереть?

– Нам не все говорят. Если слуга говорит с девушкой, ее бьют, а если повторит, тоже отправляют в пустыню, - прошептала Карида и двинулась к выходу.

Я какое-то время лежала неподвижно, но мой желудок очень громко дал понять, что терпеть больше не намерен.

– Где можно поесть, Крита, - прошептала я и услышала, как она перестала дышать.

– Ты не спала?

– Да, но тебе нечего бояться. Я не выдам тебя. Любой мечтает отсюда сбежать, - ответила я и, сев на своем месте, повернулась к ней. Она лежала, свернувшись калачиком прямо за моей спиной.

– Сбежать? Это нельзя, Мали, - голос ее теперь расслабился. Видимо, поверила мне сразу.

– А продавать людей можно?

– Да, это не самый дорогой товар. Ты должна это хорошо знать. Хиретки – лакомый кусочек для тех, кто торгует людьми. Сказали, что за вас Фалея отдала золотом, - с какой-то даже завистью рассказывала мне об этом Крита.

– Что за пустыня, и почему ты ее так боишься?

– Это грязный дом в песках. Там почти нет воды. Приходится выбирать – пить или мыться, но на грязную кожу ночами сползаются все твари пустыни и жалят, кусают, пьют твою кровь, - она рассказывала, а у меня волосы на затылке шевелились.

– Зачем там девушки?

– Там проходит большой путь между Алавией и Белией. Место, где есть пустыня не нужно оплачивать. Фалея не отдает ничего, что заработано там в казну королевства.

– Так ли это выгодно?

– Очень. алавийцы не ходят в дома пустыни. Но ходят белийцы, потому что в Алавии для них очень дорого, и их привычки здесь не приветствуют. Там, в пустыне никто не защитит тебя. Если белиец замучает девушку, он должен оплатить ее стоимость, или сам переходит к ее хозяину, чтобы трудом рассчитаться за нее.

– Фалее зачем мужчины? Здесь только женщины. Какой смысл ей отдавать свой же товар на смерть?

– Белийцы работают здесь, Мали. И если ты встретишь в этом доме мужчину, это белиец. Кто-то уже отработал и ушел, но после каждого сезона приходят двое или даже четверо. Ты понимаешь, что это значит. Им запрещено трогать нас, но у меня мороз по спине от их взглядов. Они злее, чем дикие кошки.

– А как они живут в Белии?

– Как праведники, Мали. Там они чтут своего нового Бога. Не впускают на свои земли почти никого. Но Алавия рада их деньгам, поэтому они здесь, - Крита выдохнула и присела рядом со мной. – Идем, я найду для тебя еду. Хорошо, что ты такая.

– Какая?

– Такая, как я, а не как они, - она указала на мирно спящих соседок, среди которых сопела и Палия. Да, девушка смирилась со своей судьбой.

– Я тоже рада, что ты такая, как я, - улыбнулась я и схватилась за протянутую ладонь.

Мы очень тихо вышли во двор, куда вчера меня провожала служанка. Я автоматом посмотрела на ворота, которые вели на улицу, и увидела изнутри огромный навесной замок. Высота каменных стен на глаз – почти три метра. А с улицы под забором глубокая канава, это я рассмотрела, когда мы только пришли к дому. Даже если я найду что подставить с этой стороны, то спрыгнуть на ту сторону не получится. Ногу или руку сломаю точно, а больниц здесь, судя по всему, нет. Да и мой крик разбудит всю округу.

– За стеной в яме колья. Их не видно, потому что они в воде. Даже не думай об этом, Мали, - будто прочитав мои мысли, шепотом сказала Крита.

– Мда, они серьезно подготовились. А кто-то пытался бежать?

– До меня. Служанки рассказывали. Одна умерла сразу, а вторая лежала там пока не умерла. Весь дом слушал ее стоны. Девушки теперь даже не думают о побеге. Мне повезло, что одна из служанок, которую привезли перед вами – из моего стана. Если узнают, ее продадут, - оглядываясь ответила Крита.

Этот двор выглядел как современный двор при коттедже. Как будто хозяин стремился обустроить все под средневековье, и у него это очень хорошо получалось.

Огромная зона летней кухни вся была из камня: два очага, над которыми можно было подвесить котлы или большой вертел, печь для хлеба и запекания мяса, две большие деревянные столешницы. Над всеми этими постройками на шести столбах нависала крыша. Покрыта она была тугими связками соломы, аккуратно сложенными друг на друга. Даже край нависающей сухой травы был идеально ровен, будто его аккуратно подрезали огромным ножом.

Сейчас здесь было тихо и чисто. Столы накрыты тканями. В одном из очагов тлели угли. Судя по ощущениям, до утра было далеко.

– А если нас поймают здесь? – осторожно спросила я.

– Есть можно, только лучше дергать за веревку, которая в комнате. Придет служанка и все принесет. Но сейчас точно все спят. Скажем, что хотели сюда, - она указала на туалет.

Под тканью на столе оказались пара деревянных мисок. В одной были куски хлеба со странными вкраплениями, в другой крупные куски вареного мяса, и они немного заветрились. Есть хотелось так сильно, что мне было наплевать на условности.

– Это можно? – аккуратно спросила я, а руки уже тянулись.

– Да, но тут еще должен быть котел, - Крита в это время стараясь не стучать крышками, проверяла котлы. И, видимо, обнаружив то, что хотела, оставила один открытым. Под столом оказалась ниша, и в ней она отыскала большой деревянный черпак. Потом вынула небольшой и, судя по всему, очень тяжелый чугунок, плеснула в него из большого котла жидкости. Чуть поколдовала над углями, расшевелив их и подвинув к центру, отчего они занялись еле заметным пламенем. Два больших куска мяса она кинула в жидкость, которая оказалась наваристым бульоном, и поставила чугунок на огонь.

По мере нагревания запах становился все аппетитнее и аппетитнее. Я начала есть хлеб, вкрапления в котором оказались неизвестной мне травкой. Крупные куски жевались не очень хорошо, но вкус от них был специфический, похожий на траву, что летом с покоса привозила бабушка. Она называла это большое трубчатое растение «пу́чками». Его долго варили в соленой воде и потом ели с хлебом.

Мясо было, скорее всего, бараниной, но никакого запаха я не чувствовала. В бульоне была соль и какая-то приправа, похожая на чеснок или черемшу. Когда я поняла, что могу не осилить все, я отложила хлеб, хотя, полагалось именно хлебом вымакивать бульон. Я выпила его через край и доела мясо.

Посуду Крита мне убрать не дала, просто прикрыла полотном, как было до нас, и показала, что пора в комнату. Мне хотелось получше здесь все осмотреть, но она настаивала.

Вернувшись в комнату, я поняла, что спать не хочу. Крита тоже не спала. Мы лежали рядом на двух наших тощих матрасах и смотрели в проем двери, за которым было видно окно. Светло было, как ранним утром, но этот синий лунный свет давал понять, что за окном все же ночь.

– Скоро две луны, и ты увидишь, чем живет Фалея. Все каменные дома во дворе занимают гости этого дома. Они живут здесь иногда целую рундину. Вот тогда вам точно нельзя будет ходить во двор одним. Фалея бережет новых. Она устроит торги, чтобы получить за вас как можно больше.

– Посмотрим еще, Крита. Как говорится в одном известном анекдоте: «Даже если вас съели, у вас все равно два выхода», - прошептала я. – Расскажи еще что-нибудь. Спать не хочется вовсе. Я не помню свою жизнь. Я чуть не умерла в дороге, а когда пришла в себя, то так и не вспомнила ничего. Хорошо, что Палия сказала, как меня зовут и кем я была. Кто ты, Крита? Я знаю, что есть Алавия, это место, где мы сейчас. Знаю, что есть Балия, откуда привезли Палию, знаю, что есть Белия, откуда к вам приходят эти страшные мужчины. Знаю, что есть Хирета, и там я была дочерью уташа.

– Больше ты не знаешь ничего?

– Нет. Я даже не знаю, - из чего приготовить еды и где взять ткани на платье. Я не знаю, какую воду можно пить, не знаю, какие растения нужно обходить стороной, а какие наоборот. От этого мне очень страшно, Крита.

– Хорошо. Я расскажу тебе о моих землях. Они называются Орландия, - я посмотрела на Криту чуть повернув голову и увидела, что она лежит с закрытыми глазами, а на ее губах блуждает улыбка. Казалось, она рассказывает о своей семье, о чем-то теплом и родном. Для нее много значила ее родина.

– Это место, где рано утром у леса стоят туманы и пахнут мхами, - тяжело сглотнув, видимо, борясь с комом в горле, продолжила Крита. – Утром пастух играет на дудочке, а стада коров идут на поле. Когда мы были маленькими, все, чего мы хотели, это найти в цветах фею. Уж она-то, попав в наши руки, точно исполнила бы желание каждого. Ведь они живут только на воле и умрут, если держать их дома. Бабушка рассказывала, что раньше они сами прилетали к окнам. Для этого на ночь не закрывали ставни. На окне оставляли листья с медом.

– А как жила ты до того, как попала сюда? – я видела, что ей тяжело даются воспоминания, и она, словно специально, озвучивала самые теплые и светлые моменты.

– У меня было шесть братьев, и все один другого меньше. Как-то раз, один из них не пришел домой, а остальные молчали. Оказалось, они играли за озером и потеряли его, а когда не смогли найти, вернулись, и ничего не сказали. Только поздно ночью, когда я вернулась от травницы, поняла, что Мариса нет. Я пошла туда ночью с одним из братьев. Мать была вышивальщицей в замке, и она день и ночь работала там, потому что готовила приданое для одной из девушек.

Мы до утра искали его. Оказалось, что он провалился в болотине, и боялся пошевелиться. Только тихо плакал. Мы достали его, и я отправила братьев домой. Вся в грязи возвращаться не хотела, и пошла к озеру, чтобы помыться. А за озером расцвела озёрница. Рано утром цветы открываются, и запах стоит такой, что будь я сама феей, обязательно прилетала-бы утром…- она как-то горько хмыкнула, видимо, понимая, что в ее возрасте нужно уже забыть о сказках.

– И ты пошла за озеро? – спросила я, стараясь отвлечь ее от эмоций.

– Да, я пошла за озеро, и там меня поймали эти двое. Три рундины меня везли до Алавии. Я спасла брата, но потерялась сама. Даже не знаю, как там теперь мама управляется без меня.

– Не грусти, Крита. Пока у нас есть силы, мы будем стремиться к другой жизни. А сейчас мы должны беречь себя.

Когда я повернулась к ней, она уже спала. На губах ее снова была улыбка, а первые лучи солнца освещали сейчас красивое лицо молодой девушки.

Я проснулась от того, что меня толкнули в плечо. Открыв глаза, я увидела стоящую надо мной Криту.

– Если хочешь поесть, пора выходить, - негромко сказала она и я осмотрелась. Девушки спешно одевались. Теперь они были в таких же как у меня рубашках. Вчерашние костюмы, состоящие из юбок и лифа, валялись по всей комнате. Мою юбку, рубашку с корсетом и плащ мне так и не вернули. Видимо, здесь было полное обеспечение спецовкой. Я улыбнулась и поднялась с пола. Привычной уже дорогой мы спустились с лестницы, отстояли небольшую очередь в туалет и душ, где я только помыла руки и умылась.

Возле кухни стояли человек пять. Остальные сидели за двумя длинными столами. Они молча ели те самые шарики из каши, что в дороге готовили нам мужчины. Большое блюдо было заполнено ими с горкой. На столах теснились глиняные кружки от которых шел пар. Я вдруг вспомнила о хорошем вареном кофе, к которому меня когда-то давно приучила в Ленинграде Нина Филипповна. После сорока я уже не пила его, обходясь вариантами без кофеина потому что давление кидалось от низкого до высоченного и рисковать своей жизнью было страшно.

В кружки разливали горячий отвар из трав. Запах был приятный, какой-то покосный. Такие чаи мы пили на поле, когда сгребали подсохшую траву в огромные валуны в деревне. У бабушки была одна корова, и соседи всегда помогали в тяжелой работе. Она собирала душицу и зверобой, ставшие уже грубыми на то время листья Иван-чая, кидала все в закопчённый чайник, который «видел царя», как она выражалась. Потом накрывала его тряпками, и пока мы в обеденный перерыв ели горячий суп из тушенки и лапши, он заваривался и становился ароматным и каким-то очень соответствующим покосу. Гудели шмели и оводы над головой, а люди за едой обсуждали стоит ли косить «вон ту ела́нь, что заросла молодняком».

– Мали, - вырвала меня из воспоминаний Крита.

– А? – я обернулась к ней, когда она указала на стол. Моя подруга уже поставила на стол наши кружки и перешагнула длинную скамью. Я последовала за ней, но потом вспомнила, что с самого утра не видела Палию. – Крита, а где та девушка, что пришла со мной? Ну, та, белокожая, с очень длинными волосами?

– Еще до того, как ты проснулась, ее увели к Фалее. Новая служанка ее похоже ненавидит, - ответила Крита.

– Это какая? – переспросила я.

– Вот эта, - она указала на девушку, которая стояла на «раздаче». Я даже и не увидела ту самую барышню, которая хотела украсть мои сапоги в том домике в дороге. Значит, у нас с Палией и здесь теперь есть враги.

– Значит, здесь оставили именно эту, - скорее для себя, сказала я. – А зачем ее увели? – я ела, не ощущая вкуса, запивала горячим отваром и косилась на свою врагиню. Мне было интересно, сколько у нее власти и может ли она нам навредить. По сути, мы были товаром, покупателями были местные мужчины, а коли нас купили втридорога, значит товар мы редкий. Из всего этого я сделала только один вывод – если кто-то испортит товар, тому несдобровать.

 Я быстро съела четвертый шарик, запила остатками чая, и решила прогуляться в сторону двора, куда выход нам был пока запрещен. Навредить мне они не могли, потому что я… дорогой товар. Значит, бояться мне особо было нечего.

– Ты куда? Не торопись, потом нельзя будет выйти. Здесь так хорошо, - попыталась остановить меня Крита.

– Я сейчас вернусь, - ответила я, указав на туалет.

Быстро поднявшись по лестнице, я прошла коридор и начала аккуратно спускаться по лестнице, что вела в тот презентабельный зал на первом этаже. Судя по властному голосу Фалеи, она была там. А мне была нужна именно она.

Вспомнив, что толстые шторы эту лестницу полностью закрывают, я спустилась до середины и присела на ступеньке. Глазами нашла место, где складки двух шторок сходятся и аккуратно потянула за левую. В щель хорошо было видно кресло, часть зала перед ним и саму хозяйку асоциального заведения. Палию я не заметила, а вот девушку, которую Фалея назвала именем Кали я увидела сразу. Она забрала поднос с колен хозяйки и передала его служанке. Потом поднесла деревянную миску, в которой та помыла руки, поставила ее на пол и подала ей полотенце.

– Только делай быстро, Кали, - сказала Фалея и принялась разматывать на голове свою красную чалму.

То, что я увидела, поразило меня. Она была почти лысой. Если бы не редкие пушки на голове, я могла бы даже подумать, что она сбрила все специально. Как только она осталась без головного убора, вся ее жестокость, вся ее уверенность в себе будто испарилась. Передо мной была совершенно несчастная женщина. И я ее понимала.

Если бы не Людмила, которая обучала меня мастерству парикмахера, я никогда не узнала бы, что существует такое заболевание, как алопеция. Причин этой проблемы очень много. Это и гормональный сбой, и сильнейший стресс, но кроме этого, даже наследственность может сыграть с тобой злую шутку.

Я хорошо разглядела ее лицо. И усики, которые появляются при смещении женского гормона, увидела бы сразу. Даже если бы женщина очень тщательно следила за этой совсем не женской проблемой, я все равно увидела бы. Значит, с гормонами у нее все в порядке. Остается стресс и наследственность. И это в том случае, если раньше у нее волосы были.

Внешность у меня всегда была средней, волосы редкими, да еще и рост, который «помогал» окружающим идентифицировать во мне подростка. Но я нашла тогда своего Сергея, и даже видела в его глазах ответную любовь. И сейчас я вспоминала женщин с алопецией, которые надевали мои парики. Я вспоминала не их образ, а их глаза, в которых моментально загоралась искра. Искра надежды. Ведь все мы знаем, что счастлива не та женщина, которую любят, а та, которая видит в зеркале то, что хочет.

Я аккуратно поднялась в коридор и прошла в комнату на свой матрас. Сейчас нельзя было спускаться и задавать вопросы о местонахождении Палии, потому что Фалея этого мне не простит. Она не простит женщине, имеющей гриву волос, то, что она видела. А моя ненависть к ней в считанные секунды превратилась в жалость. Я сидела в полной тишине и думала. Думала о том, что ее ненависть к нам может иметь объяснимые корни. Хорошо бы, если так, потому что в этом я точно смогла бы ей помочь.