Надежда для князя: переписать судьбу

- Ты меня не уважаешь! - возмущённо рявкает Игорь.

- За что тебя уважать-то? - недоумеваю я. - Особенно после того, что ты только что устроил! Совести у тебя нет! Ты - просто животное!

Ещё полчаса назад я радостно бежала домой. Последняя клиентка отменила свой маникюр, но я была этому только рада. Хотела сделать сюрприз Игорьку. Увы, вышло наоборот...

Я открыла дверь и вошла в квартиру. Из комнаты доносились какие-то странные звуки.

Надо же, Игорь уже дома! - удивилась я. Сняла куртку, сполоснула руки и тихонько приоткрыла дверь.

На разобранном диване - Игорь с Машей! Той самой Машей, на пару с которой я снимаю крошечный косметологический кабинет. Она делает брови и ресницы, я занимаюсь ногтями.

А ещё мы учимся на заочном в одной группе. На психологов.

- Она сама пришла! - оправдывается окончательно потерявший пыл Игорёк.

После того, как я буквально вышвыриваю из нашей съёмной однушки бывшую теперь подругу.

- Сказала, ей надо распечатки какие-то забрать! Ну, а потом, слово за слово, в общем... Я правда не хотел!

Врёт ведь. Он в это время вообще-то на работе должен был быть. О чём я ему тут же и сообщаю.

- Ах да, я ведь так и не успел тебе сказать, - потупившись, объясняет он. - Меня опять уволили! Так что ты должна простить! Это всё от стресса!

Чувствую, как меня начинает трясти. От ярости. Я ведь знаю, почему его увольняют! У него всегда были большие проблемы с пунктуальностью!

- Знаешь что, Игорь? - решительно говорю я. - Собирай вещи и уходи! Твоя мама по тебе, наверное, очень соскучилась!

- Надя, ты - моя единственная настоящая любовь! Ну, пожалуйста! Я же всё объяснил!

- Всё, Игорь! На этот раз с меня хватит! В кои-то веки ты оказался прав: я правда тебя не уважаю!

Через неделю Новый год. Мы планировали встретить его за городом в компании общих друзей. Теперь же...

В итоге я праздную у своих родителей. Вместе со старшим братом, его женой и дочерью, которые приехали на праздники из Москвы.

- Ну вот, в кои-то веки вся семья в сборе! - радуется мама.

Увы, вскоре она вновь садится на своего любимого конька - принимается объяснять, как я неправильно живу. И брат ещё поддакивает.

Впрочем, сейчас мне почти не больно от их слов. Это мелочь по сравнению с Игорем.

Я сижу в уголке под самой ёлкой. И чувствую себя брошенной Снегурочкой. Дура. Такие, как Игорь - не перевоспитываются. Надо было сразу его гнать!

Нет, не могу больше! Дожидаюсь времени открытия метро и ухожу. Не хочу я здесь ночевать!

Возвращаюсь в свою однушку. Теперь мне придётся экономить на всём. Ещё и с работой надо что-то решать. Постоянно видеть Машину рожу - выше моих сил.

Ну, почему мне так не везёт-то? Что я делаю не так?

Вот и сочельник. От старинного названия этого дня накануне Рождества веет теплом и уютом. Только это мало помогает. Нет у меня в этом году ни новогоднего, ни рождественского настроения.

А что, если погадать на суженого? - осеняет вдруг меня. Вообще-то я - не суеверная. Даже в знаки Зодиака не верю. Но ведь это просто народная традиция! Тянется из глубины веков.

Глядишь, послужит мне своего рода терапией. Поможет расслабиться и отвлечься. Может, даже посмеяться. Смех - лечит, да.

Немедленно лезу в интернет, чтобы узнать, как это сделать. Ага, зеркало у меня есть. И ещё какое! Огромное и явно старинное. Висит в прихожей и кажется совершенно чужеродным для панельной многоэтажки.

Игорь всё время порывался его выкинуть или хотя бы снять и вынести на балкон. Я останавливала его, ведь это имущество арендодателя. К тому же я в него всегда смотрюсь перед выходом из дома. Другого-то нет.

Вот сейчас оно мне и пригодится. Зажечь две свечи? Не проблема! В ящике кухонного стола валяется упаковка из десяти штук на случай отключения света.

Зажигаю тонкие фитильки. Щёлкаю выключателем и прихожая погружается во тьму. Встаю перед зеркалом и напряжённо вглядываюсь в бездонную серебряную глубину.

Ах да, там же ещё что-то сказать надо! Только идти за телефоном мне лень. И вообще, какая разница? Понятно же, что это просто забавная игра!

Внезапно по поверхности зеркала пробегает рябь. Это ещё что такое? Ну да, пламя свечей колеблется. Самый обычный сквозняк.

Я заставляю себя улыбнуться. И тут вдруг вспоминаю, как в детстве мы с подружкой вызывали духов. Тоже со свечами. Ещё и мелом на полу какую-то фигню рисовали.

Меня накрывает леденящий страх. Потому что тогда это закончилось не очень хорошо. Неизвестно откуда возникший в комнате ветер задул и перевернул свечи. А за стеной сорвалась и упала кухонная полка с посудой. Здорово нам тогда влетело...

Я тянусь к выключателю. Но вдруг вижу, как моё собственное отражение в зеркале расплывается и начинает меняться. Ноги становятся ватными. Вот только я почему-то не могу оторвать взгляд от бездонной глубины, заключённой в потрескавшуюся от старости резную раму.

- Нет-нет-нет! - отчаянно шепчу я.

В зеркале отражается мужчина. Светло-русый, голубоглазый и очень привлекательный. Вот только одежда на нём... Никто сейчас не носит такую!

Этого просто не может быть! Неужели я схожу с ума? Это же самая настоящая галлюцинация!

Откуда здесь ветер? Свечи гаснут. Но вместо кромешной тьмы меня окутывает призрачный свет, струящийся из серебристой глубины. Где я только что видела то, что никак не должна была. Потому что это однозначно противоречит всем известным законам природы!

До ушей доносится испуганный крик. Кажется, мой собственный.

Правда, это нисколько не помогает. Неведомая сила хватает меня и затягивает туда, в проклятое стекло. Которое почему-то вдруг превращается в гигантскую воронку. Клубящуюся туманом и переливающуюся всеми цветами радуги.

- Кризис миновал! Она будет жить! - доносится до меня приятный мужской голос с лёгкой хрипотцой.

Ему отвечает надтреснутый женский:

- Слава Богу! Вы - настоящий чудотворец! Ах, мне по гроб жизни с вами не расплатиться!

- Ну что вы, Елизавета Петровна! Считайте это просто возвратом долга! Ваш достопочтенный супруг в своё время мне очень помог. Если бы не он...

Повисает молчание. Меня охватывает странное чувство. Как будто в воздухе разливается вдруг какое-то напряжение.

Что происходит? Кто эти люди? И где я вообще?

Открываю глаза и вижу белый потолок. С облупившейся лепниной! А на стене - не обои, а выцветшая ткань с разбросанными по ней идиотскими цветочками.

И тут до меня доносится тихий всхлип:

- Дай вам Боже... Алексей Семёнович... - сбивчиво продолжает всё тот же женский голос.

Мама! - сама собой приходит в голову мысль.

Стоп! Мою маму вообще-то зовут Ниной! Да и голос у неё... Я даже представить не могу, чтобы она так лепетала! Да что там, от голоса учительницы физики, закалённой многими поколениями нерадивых школяров - стены дрожат!

Меня накрывает паника. Неужели я сошла с ума и попала в дурку? У нас там скоро практика будет, кстати... Плакала теперь, похоже. Да и учёба.

Хорошо хоть имя своё помню. Надя. Всё правильно. Надя. Сорокина. Да нет, Баратынская же!

Ну всё... Точно крыша поехала! Собственную фамилию забыла. Так Сорокина или Баратынская?

Но ведь Баратынский - это такой поэт! Жил в XIX веке и, кажется, был другом Пушкина.

Мой двоюродный дедушка! - услужливо подсказывает память. Я точно брежу!

Словно в чудовищном калейдоскопе, передо мной мелькают картинки. Пышное платье с бантом на талии. Розовые туфельки из плотной блестящей ткани. Я бегу куда-то по траве.

- Смотрите, Наденька, какую я для вас бабочку поймал! - произносит голубоглазый мальчик с белокурыми локонами, спускающимися до самых плеч.

Он одет в короткие штанишки, а ноги обтянуты... чулками! И башмаки... Как в исторических фильмах!

Дом с белыми колоннами. Накрытый стол на террасе. Старая нянюшка с добрым морщинистым лицом.

Всё такое знакомое и родное. Откуда-то всплывает и место: Кирсановский уезд Тамбовской губернии.

Тамбовской... что? Какой ещё губернии? Это же область!

Имение конфисковано в казну! - накатывает вдруг ледяное осознание. Мне больше никогда не вернуться в сладкий мир моего детства!

Моего детства? Но причём тут я вообще?

Я не выдерживаю и всхлипываю. Так же, как эта женщина. Мама.

- Наденька! Драгоценная моя! - радостно шепчет она. - Жива! Господь миловал! Одна ты у меня осталась! Голубушка моя ненаглядная!

Её голос опять сбивается и она замолкает.

Я прикрываю глаза и продолжаю недоумевать. Неужели это правда шизофрения?

Не могу сдержать слёз. Пытаюсь отвернуться, но чувствую ужасающую слабость. Видимо, лекарствами накачали...

Напрягаю все силы и всё-таки поворачиваюсь. Лицом к стене. Не хочу я никого видеть сейчас. Надо разобраться.

Вот только не получается у меня ни в чём разобраться! Я тупо разглядываю пятно на ткани напротив моей головы. Кровь? Ржавчина?

Нет, не похоже это всё на дурку. Тогда где я? И кто я? Сорокина или Баратынская?

Ах да, Игорь же... Я его выгнала. Ну и правильно! А потом... Новый год! И одинокий сочельник в чужой однушке. Я так и не решила окончательно, продолжать её снимать или найти что-то другое.

Зеркало! - осеняет вдруг меня. Я аж вздрагиваю от пробившего позвоночник ужаса. Вот только ничего не помню толком.

Кажется, я погадать хотела! А ведь это грех. Знала же прекрасно. Не стоило лезть в такие вещи. Тем более, один раз это уже кончилось не самым лучшим образом.

Это всё от стресса. Просто потеряла сознание. Надо заснуть, и всё пройдёт.

Я зажмуриваю глаза и действительно засыпаю.

***

Яростный скрип промороженных дверных петель разрывает воздух. Дневной свет безуспешно пытается одолеть полумрак заполненного людьми подвала.

- С вещами на выход! - кричит стоящий в проёме мужчина в остроконечной шапке.

Солдат! Из этих...

- Обопритесь на меня, княгиня! - шепчет совсем юная женщина в монашеской одежде и подхватывает меня под руку.

Я не чувствую ничего. Всё умерло ещё тогда. Вместе с ним.

- Борис! - в ушах всё ещё стоит мой отчаянный крик.

Бегу изо всех сил туда, где топтали и кололи штыками того, кто был мне дороже самой жизни. Ни страха, ни сомнения.

Кто-то чёрный встаёт на пути. Неожиданный удар и я лечу лицом в снег. Всё кончено...

- Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят! - исступлённо шепчет та, что подпирает меня своим худеньким плечом.

- Отбегалась, контра! - злобно бросает солдат, лязгая затвором винтовки. - У, кровопийцы!

Этот правда не ведает, - проносится в голове. - А вот те, что над ним... Ещё как ведают!

Откуда я это знаю?

Шаг. Ещё шаг. Десяток ступенек вверх. Потом через двор. Здесь недалеко. До того самого подвала, откуда вчера весь день доносились выстрелы и крики.

Перед самой дверью силы окончательно покидают. Ноги подламываются. Последнее, что я вижу - облепленный грязью выщербленный камень верхней ступеньки.

Непроглядная тьма захлёстывает сознание. Прежде чем окончательно отдаться ей, я успеваю кое-что увидеть. Короткая вспышка. Как молния от края и до края. Голос везде и нигде:

- Ты ещё можешь всё изменить!

Я просыпаюсь в полумраке позднего зимнего рассвета. Это Питер, детка... Или нет? Я уже ни в чём не уверена!

Молча лежу и обдумываю всё, что со мной случилось в последнее время. Ещё и кошмар этот приснился. Жуть просто!

До меня доносится шорох, потом шаркающий звук шагов.

- Наденька, голубушка моя, ты спишь?

Как дико слышать такое! Моя мама никогда меня так не называла.

Как это не называла? Два потока воспоминаний словно схлёстываются в моём многострадальном сознании. Ну, точно шизофрения...

Нет, я не хочу! Вскакиваю и лишь в последний момент успеваю опереться на высокую спинку стоящего у кровати стула. Приступ головокружения едва не валит меня с ног.

Совсем рядом окно, наполовину прикрытое тёмной шторой. Обычное, деревянное, не стеклопакет.

Кажется, у нас блэкаут. На улице ни одного фонаря не горит! И окна в домах напротив не светятся, как положено, яркими прямоугольниками. Хотя ещё не полностью рассвело.

И сами дома... Это же явно исторический центр Питера! Как я здесь оказалась вообще?

Улица внизу белеет свежевыпавшим снегом. Дворник с лопатой сгребает его с тротуара. Странный он какой-то. С длинной пышной бородой. А одет в толстую... дублёнку, что ли? И в валенки!

Внезапно с улицы доносится странный звук. А в следующее мгновение внизу появляется самая настоящая повозка! Причём не на колёсах, а на полозьях! Запряжённая тройкой лошадей! Я ахаю и хватаюсь рукой за лоб.

Может, я в прошлое попала? - вспыхивает вдруг в голове. Да ну! Разве такое бывает?

А кто его знает? Оттуда ведь не возвращаются. Оттуда? Так я что...

Меня прошибает страх. Я опускаю глаза и вижу свои ноги, торчащие из-под длинного белого подола. Я не ношу ночные рубашки!

Оглядываюсь по сторонам. Зеркало! Подскакиваю к нему. Узнаю. Нет, только не это!

Надо успокоиться. Это всего лишь стекляшка. Всего лишь? Я же помню, как тогда...Так может, посмотрюсь в него и всё опять станет, как было?

Надо только дойти до него. А ноги подгибаются от слабости.

- Наденька, тебе надо лежать! - говорит та женщина. - Доктор сказал...

Какой ещё доктор? Ах да, какой-то там Алексей Семёнович. Только я его не знаю!

Которому папенька помог! - услужливо подсказывает память. Не моя. Я не выдерживаю, кидаюсь на кровать и принимаюсь горько рыдать.

Наконец, осознаю, что перепуганная женщина мечется рядом со стаканом воды в руках.

- Кажется, я сошла с ума! У меня в голове всё перепуталось! - исступлённо шепчу я.

- Всё хорошо, Наденька! - восторженно шепчет женщина. - Ведь три недели в горячке пролежала! Воспаление лёгких. Я уж думала... Бог миловал!

Я что, заболела? Поэтому такая слабость?

Протягиваю руку и отхлёбываю воду.

- Лекарство вот ещё! - просит женщина. - Доктор велел!

Я решительно мотаю головой:

- Не надо! Может, от этого в голове мутится! Мне нужна ясность! Какое сегодня число?

- Так двадцать седьмое декабря! - отвечает она. - Позавчера Рождество Христово справили... Елочку вот только не ставили в этом году. Уж так ты занедужила сильно...

- Это ничего! - отвечаю я. - А год какой?

- Так тысяча восемьсот девяносто восьмой заканчивается, - недоумённо и слегка испуганно шепчет женщина.

Что?! Я аж дёргаюсь всем телом. Это какая-то шутка или розыгрыш? Может, я просто нахрюкалась в хлам, звали же в одну компанию... Но я вроде не пошла. Не люблю такое. Нет, не помню ничего. Как будто туман заволакивает.

Но лошадь... И повозка. Сани называется. И дворник...

Я обшариваю глазами комнату. На потолке нет люстры! И ни одной розетки! Наконец, замечаю на столе лампу. Керосиновую! Видела такую на даче у одних знакомых. Там свет часто отключают.

Если это розыгрыш, то кто-то очень сильно постарался. Я залезаю под одеяло и откидываюсь на подушки. Надо это всё обдумать.

Внезапно раздаётся тихий, но настойчивый стук.

- Это Вася! - женщина вскакивает и выбегает из комнаты. Я слышу щелчок отворяемой двери.

- Валенки скинь, натопчешь! - доносится до меня.

А через несколько секунд дверь моей комнаты распахивается и появляется мальчик в подпоясанном верёвкой меховом полушубке, лет десяти-одиннадцати на вид. С большой охапкой дров!

- Здравствуйте, барышня! - звонко произносит он и с грохотом сваливает их в углу.

Да там же печь! Выложена кафельной плиткой с голубым орнаментом!

Мальчик распахивает дверцу внизу и возится, складывая внутрь дрова. Я приподнимаюсь, но толком ничего не вижу. А вылезать из кровати при нём не хочу. Неприлично как-то.

Наконец, он уходит. А комната наполняется уютным потрескиванием поленьев и тихим ровным гудением пламени. Я вслушиваюсь в эти непривычные звуки. Они словно гипнотизируют, унося от реальности.

Неужели я и правда попала в прошлое? Иначе как объяснить всё?

Пока нет той женщины, я опять вскакиваю. Шлёпаю босыми ногами по чистому полу из гладко оструганных досок и подхожу к зеркалу. Голова кружится, но не так сильно. Касаюсь руками резной деревянной рамы и всматриваюсь.

Это не я! Точнее я, но лет десять как минимум назад! Я так классе в восьмом или девятом выглядела! Только волосы длиннее. И более пышные.

Сколько мне лет? Надо у той женщины спросить.

Ну, тогда точно подумает, что у меня крыша съехала! А я же знаю, нам рассказывали на лекции, что в старые времена тех, у кого с головой не в порядке, помещали в весьма неприятные заведения. Да ещё и пытались лечить откровенно варварскими методами.

Нет, надо как-то по-другому всё выяснить. Как? Например, обратиться к другой половине своего раздвоенного сознания. Она где-то здесь.

Чужая память охотно отзывается на мой запрос. Скоро восемнадцать будет! Как раз летом гимназию закончила...

Неплохо выгляжу! Особенно, если учесть, что после тяжёлой болезни. Щёки вот только осунулись и глаза запали.

Но волосы! Я в таком возрасте каре носила. И они не были такими густыми! Вымыть бы голову ещё. Видимо, я правда сильно болела. Вон, даже сейчас вспотела немного.

И что теперь делать? Если это прошлое... И зеркало не помогло. А оно ведь похоже на то самое...

Может, это какой-нибудь портал? Типа машины времени? Да ну, бред...

А как же тогда я здесь оказалась? Если это не розыгрыш. Неужели и правда перенесло в прошлое?

Вот только тело-то у меня другое! Не моё. Волосы другие. И маникюра на руках нет.

Правда, я ощущаю себя, как обычно. Ну, почти. Слабость. И голова немного кружится. А так руками-ногами двигаю, как будто своими. И чувствую всё.

Не знаю я, в общем...

- Ах, голубушка! Опять встала? - выговаривает вошедшая в комнату женщина.

Ну, не получается у меня даже мысленно называть её мамой! Даже несмотря на то, что моё альтер-эго в виде Наденьки Баратынской упорно этого требует.

Я - Надежда Сорокина! Из Санкт-Петербурга двадцать первого века! - упорно твержу про себя. Однако окружающая меня реальность - конец века девятнадцатого. И мне с этим жить!

Как доктор её назвал? Елизавета Петровна! Вот так и буду называть! - решаю я. Надо же, как императрица Елизавета, дочь Петра Первого!

О чём и заявляю ей, выпив принесённый мне стакан чая с восхитительной мягкой, ещё тёплой, булочкой с изюмом. И когда только она успела это раздобыть?

Моя шутка про императрицу вызывает, однако, неожиданный эффект. Лицо женщины искажается мучительной гримасой.

- Не надо, милая! Ведь папенька твой...

Память моей тёзки Баратынской опять приходит на помощь. Её отец действительно любил так шутить. Вот только в следующее мгновение на меня сваливается страшное.

Два года назад... Богатый особняк, не чета этой жалкой комнатушке. Кровь на полу кабинета...

- Его превосходительство... застрелиться изволили... - срывающийся голос камердинера до сих пор стоит в ушах.

Но это ещё не всё. Оказывается, вскрылась крупная растрата в министерстве, департаментом которого он руководил. За этим последовала конфискация имущества.

Я натыкаюсь на отчаянный протест. Наденька Баратынская не верила, что её отец мог так поступить! Но что толку? Её никто не воспринимал всерьёз!

Последние два года в гимназии стали для неё адом. Да, заведение было приличным и до открытой травли не доходило. Всего лишь косые взгляды и шепотки за спиной. Однако девушка стала настоящим изгоем.

Я не могу не восхищаться её внутренней силой. Наденька всё-таки окончила гимназию с отличием! Словно назло всем!

Но где она теперь? Я пытаюсь разговаривать с ней. Зову даже. Только она не откликается. От неё остался лишь ворох воспоминаний, чем-то похожих на сны.

Я опять холодею, вспомнив тот сон, от которого проснулась этой ночью с бешено колотящимся сердцем. Ещё и подушка оказалась мокрой от слёз. Что это было? Предвидение будущего? Кажется, я уже ничему не удивлюсь.

- Не хочу больше лежать! - решительно произношу я.

Встаю и отдёргиваю занавеску ниши, где висят платья. Достаю скромное домашнее. Тёмно-синее. Впрочем, скромное по меркам Наденьки Баратынской.

Как по мне - это что-то невообразимо навороченное. Стоячий воротник. Пышные рукава, суживающиеся к локтям. И куча всяких дурацких рюшечек.

Но делать нечего, придётся это носить.

Я открываю дверцу печки и подкидываю дрова. Как на даче! Всегда любила смотреть на огонь.

Приседаю и долго смотрю на пляшущие язычки пламени. Лицо обволакивает приятное тепло. Я протягиваю вперёд руки. Пламя тотчас искривляется, словно притягиваясь к моим ладоням. Что это вообще? На всякий случай захлопываю дверцу.

Встаю и опять подхожу к окну. Уже не изумляюсь ни лошадям, ни нелепо одетым людям. Со мной действительно случилось странное. И мне придётся с этим жить.

Вот только перспектив у меня никаких особо нет. Я - бесприданница. Ещё и репутация семьи растоптана в прах. Из-за отца.

Наденька хотела пойти учиться дальше. В университет. Даже не верится. Потому что ещё там, в своей прошлой жизни, я читала, что с женским образованием в России девятнадцатого века было не очень хорошо. Тогда вообще считалось, что женщина должна сидеть дома, рожать детей и заниматься хозяйством.

Наденька была с этим не согласна. И тут я её полностью поддерживаю. Но что толку? Денег-то на учёбу всё равно нет!

Ещё она очень жалела, что у неё нет дара. Нет чего? Я старательно всматриваюсь в смутные образы. И ничего не понимаю.

Нет, ну в самом деле, это же бред какой-то! Магии не существует! Ну, не могла же она в это верить на полном серьёзе! Тем более, будучи православной!

Я никогда не была особо воцерковлённой. Так, ходила иногда на службы по праздникам. Знаю пару молитв, прочитала несколько православных книжек. Но этого достаточно, чтобы осознавать - магия, даже гадания и прочий оккультизм - в принципе несовместимы с верой! Строго запрещены даже. Потому что всё это считается грехом!

Но ведь Наденька точно не была атеисткой! Со слезами молилась за покойного отца. Знает целую кучу молитв. Так причём тут магия?

Я прижимаю ладони к вискам. Люди девятнадцатого века были весьма консервативными. Значит, этого не может быть!

Я опять подхожу к зеркалу. Будь другом, верни меня обратно, а? Я больше не буду! Никогда! Ни за что!

Мёртвое стекло в деревянной раме равнодушно блестит, отражая мой новый облик. А ведь мне идёт это платье! Я невольно любуюсь собой. Волосы бы только в порядок привести. Я расплетаю изрядно подрастрепавшуюся косу. В руку толщиной. Ага, вот и расчёска!

Но мои волосы! Это же просто чудо какое-то! Роскошь! Великолепие! Чем она голову мыла? И, кстати, есть ли тут хотя бы ванная?

Увы. Наденька была крайне удручена, что в этой жалкой квартире приходится мыться в огромном жестяном корыте на кухне. Поливая себя водой из медного кувшина! Не то, что раньше! Перед глазами встаёт ванная комната, отделанная мрамором и сияющая начищенной медью кранов. В том самом особняке, где она жила ещё два года назад.

- Маменька, мне бы помыться! - прошу я, когда Елизавета Петровна опять входит в комнату.

- После обеда уже! - отвечает она. Попрошу Фросю воды натаскать!

Кто такая Фрося, кстати? Ах да, прислуга. Только не наша. Хозяйская.

Между прочим, весь этот дом раньше принадлежал нашей семье! Это всё Михайла Петрович. Знакомый купец. Можно сказать, спас нас тогда. Через каких-то знакомых юристов оформил задним числом купчую на этот скромный особняк в Коломне. Поэтому его не конфисковали вместе со всем остальным.

Коломна - это же Адмиралтейский район! Самый центр Питера! - я сопоставляю старое название с привычными реалиями родного мира.

Кстати, он ведь за бесценок его, по сути, купил. Правда, тех денег всё равно хватило на оплату гимназии и скромную жизнь. Вот только сейчас они подходят к концу.

Хорошо ещё, за квартиру платить не надо. Михайла Петрович обещал, что позволит нам тут жить, сколько захотим.

Но ведь всё равно надо что-то решать! Ох, придётся мне, видимо, вместо учёбы искать какую-то работу.

Я открываю дверь и выхожу в гостиную. Дальше за ней кухня. Она же одновременно и столовая. Поначалу для Наденьки Баратынской это было просто чудовищным. Потом ничего, привыкла.

Готовит еду приходящая кухарка. Один раз в день. Остальное время мы питаемся, можно сказать, всухомятку. Разве что иногда разогреваем на ужин оставшееся от обеда.

Мне это не нравится. Осмотрюсь немного - начну готовить сама. Я ведь не дворянская дочь Наденька Баратынская, в конце концов!

Или всё же...? Да нет. Я всё ещё идентифицирую себя с Надей Сорокиной из двадцать первого века.

Ой, что это? Точнее, кто? Я замечаю на столике в углу клетку с большим зелёным попугаем.

Ничего себе! Какая прелесть! Как же его зовут? Ах да, Карлуша!

Подхожу поближе. Птица испуганно шарахается прочь. М-да, животное - не человек, и обмануть его не так-то просто!

Что ж, придётся выстраивать отношения заново. Надо сообразить, что он любит. Откуда-то из глубины сознания приходит подсказка, что Карлуша обожает яблоки и когда его выпускают полетать по комнате.

Вот с этого и начнём, значит. Я открываю дверцу клетки. Увы. Прозорливая птица не желает идти на контакт!

Ничего, дорогой, я всё равно завоюю твоё сердечко! Всегда мечтала о таком друге. Сначала родители были против, потом просто не до этого. Учёба, работа, съёмная квартира...

Для первого знакомства, пожалуй, хватит. Я подхожу к двери на противоположном конце комнаты и толкаю её вперёд.

Полная кухарка в платке и коричневом платье до пола с серым фартуком возится у плиты. Замечает меня и почтительно приветствует. Кланяется даже. Мне это кажется откровенно диким.

Елизавета Петровна сидит за обеденным столом. Перед ней раскрытая тетрадка. Рядом - чернильница.

Память Наденьки в который раз выручает: её мать тщательно ведёт учёт всех расходов. Не от хорошей жизни, понятное дело. Увидев меня, женщина встаёт и всплёскивает руками:

- Сидела бы ты в гостиной, голубушка! Здесь чадно от плиты!

Я молча повинуюсь и ухожу. В конце концов, мне есть чем заняться. Надо проследить хотя бы основные вехи жизненного пути прежней хозяйки моего тела. Чему я и предаюсь почти до самого обеда, усевшись в большое уютное кресло у окна.

Остаток дня я посвящаю гигиеническим процедурам и размышлениям. Ещё немного пролистываю стоящие в шкафу книги, с лёгким недоумением рассматривая дореволюционный шрифт с ятями. Наденька их все давно перечитала.

Утром следующего дня я понимаю, что хочу на свежий воздух. Мне обязательно надо пройтись по улицам и сравнить этот город со знакомым по моей прежней жизни.

С лёгкостью сломив сопротивление Елизаветы Петровны, искренне уверенной, что мне не стоит выходить сразу после болезни, я надеваю пальто, изящную меховую шапочку, тёплые сапожки и выхожу.

Набережная Фонтанки нисколько не отличается от привычной. Разве что вместо автомобилей сани.

Да, кстати, были ли уже автомобили в то время? Не знаю. Пока не видела.

Мне попадаются только извозчики. И конка ещё. Что-то типа маленького трамвайчика, который волокут по рельсам лошади.

Вот и Аничков мост. Даже привычные статуи укротителей коней на месте. Рядом прохаживается городовой в шинели и с шашкой на поясе. Надо же, как в кино!

Я останавливаюсь у ограды набережной и смотрю вниз, на замёрзшую реку. С неба крупными хлопьями падает лёгкий снежок. Откуда-то издалека доносится мелодичный звон. Не то колокола, не то куранты.

Я вспоминаю, что сейчас Святки. А скоро - Новый Год! Ведь здесь всё ещё живут по старому стилю!

Правда, в те времена его не праздновали особо. Больший акцент делали на Рождество.

В те времена! Ну я и выразилась! Я ведь в них-то как раз и нахожусь!

Я грустно усмехаюсь. Вот что мне теперь делать, а?

Внезапно по ушам бьёт звук не то выстрела, не то взрыва. Пушка на Петропавловке? Да нет, ещё около одиннадцати часов!

- Убиили! - раздаётся истошный женский визг. Городовой подхватывает шашку и несётся куда-то в сторону канала Грибоедова. Да нет же, Екатерининского!

Я подавляю импульс побежать и посмотреть, что там случилось. Решительно разворачиваюсь и шагаю обратно к дому. Это не мой мир! И мне не стоит в это лезть! К тому же неизвестно, что там такое. Ни к чему подвергать себя опасности.

Что бы это могло быть, кстати? Бандитские разборки? Да ну, глупости! В Российской империи всё-таки был порядок.

И тут я вспоминаю про всяких там народовольцев, эсеров и прочих. Скорее всего, именно они это и устроили. Покушение на кого-нибудь, скорее всего. Ужас. Я ускоряю шаг. Правда, не выдерживаю долго. Тело всё-таки слабовато ещё.

Наконец, останавливаюсь передохнуть. И хватаюсь за сердце от очередного сюрприза.

Куда меня занесло всё-таки? Это не наш мир! Потому что когда я задумываюсь о политике, память моей предшественницы подкидывает очень странную информацию. Крепостное право было отменено не в 1861 и не Александром II! А Николаем I в 1826 году! После окончательного подавления восстания декабристов и его отголосков в других городах. Но в моём мире такого не было, я точно помню!

Вот, ещё одна головная боль... Хотя что мне до этого? Да нет, тут не отмахнёшься. Перед глазами вновь встаёт недавно увиденный и так ясно запечатлённый сон.

Мне опять кажется, что в нём мне показали будущее, в котором Наденька Баратынская станет княгиней Вяземской и погибнет в расстрельном подвале от рук победивших революционеров. Ненадолго пережив своего возлюбленного супруга.

Я отчаянно трясу головой, словно пытаясь прогнать, а желательно вообще изгладить из памяти жуткое видение. Не помогает! Но ведь мне же сказали, что я могу это изменить!

Как? Например, не выходить замуж ни за какого Вяземского. Уехать за границу, наконец. Заранее, не дожидаясь, пока наступит тот роковой Октябрь.

Я сжимаю ладонями виски. Аж голова болеть начинает. Скорей домой!

Поднимаюсь по лестнице на наш высокий второй этаж. После свежего уличного воздуха чувствую, как с чёрной лестницы тянет ароматом туалета. Ах да, там он и есть. Для прислуги и жильцов полуподвала. А во дворе - выгребная яма! Меня аж передёргивает. Я к такому точно не привыкла!

Господи, мне бы домой вернуться! Вот зачем я связалась с этим чёртовым зеркалом? Вот точно про него сказала! Оно самое и есть!

Раздеваюсь в передней и захожу на кухню. К счастью, кухарка уже ушла. Обед стоит на плите.

- Устала, Наденька? - ласково спрашивает Елизавета Петровна. - Не надо было тебе...

- Мама, там стреляли! - выпаливаю я.

- Ох, беда! Как чувствовала, не надо было тебе выходить!

- Это далеко было! И я туда не пошла смотреть!

- И слава Богу! Эти народовольцы на всё способны! Соберут толпу да кинут ещё бомбу!

Надо мне с этим разобраться, - соображаю я. Но Елизавета Петровна зовёт обедать и я с удовольствием подчиняюсь. Мы вместе накрываем на стол и усаживаемся за великолепную трапезу. Еда здесь - просто прелесть! Ну да, продукты всё-таки натуральные, без какой-либо химии. Не чета двадцать первому веку.

Закончив с обедом, помогаю убрать со стола. Мыть посуду придёт та самая Фрося. Мы платим ей каждый месяц за помощь по хозяйству.

Опускаюсь в так полюбившееся мне кресло в гостиной. И понимаю, что Елизавета Петровна всё-таки была права. Действительно не стоило выходить на улицу. Потому что мне внезапно и резко плохеет.

Всё начинается с лёгкого покалывания в кончиках пальцев. Оно усиливается и усиливается, потом начинает отдаваться по всей руке. Аж до плечевых суставов. Ещё жутко ломит виски. Так, что в глазах темнеет.

Я креплюсь изо всех сил. Ни к чему волновать и без того нервную и болезненную Елизавету Петровну. Однако она всё равно замечает.

- Что с тобой, Наденька? - испуганно спрашивает она.

- Голова чего-то разболелась, - стараясь, чтобы мой голос звучал более-менее невозмутимо, отвечаю я.

- Ляг в постельку, голубушка! А вечером Алексей Семёныч зайти обещал.

Я действительно ложусь. Сворачиваюсь в позе эмбриона под одеялом. Потихоньку становится легче. Я даже засыпаю.

- Ну-с, как там наша больная? - раздаётся над моей головой.

Я открываю глаза. На столике ярко светит керосиновая лампа.

Доктор усаживается на стул. Трогает мой лоб и щупает пульс.

- С этим всё нормально! - отвечаю я. - Даже кашля почти нет. И дышится легко. У меня другое что-то!

Я принимаюсь рассказывать про странное покалывание.

- Так-так-так! Это интересно! - заинтригованно и даже встревоженно произносит доктор.

Я напрягаюсь. Неужели это симптомы какой-нибудь страшной болезни?

- Насколько я знаю, ранее дар у вас не проявлялся! - продолжает он.

Опять дар... У меня аж сердце обрывается.

- Однако то, что вы мне описали - совершенно типичные признаки его первого пробуждения! Я слышал, это порой случается позже обычного возраста. Как правило, именно в такой ситуации, как у вас - после тяжёлой болезни или иного происшествия, когда имеет место быть угроза жизни!

Я испуганно замираю. Елизавета Петровна громко ахает.

Мои мысли судорожно мечутся в попытках отыскать в памяти Наденьки хоть что-то про это. Надо было сразу разобраться, а не отбрасывать это, как глупую чушь! Что-то тут явно есть. Особенно, если учесть, что мир, куда я попала - отнюдь не идентичен моему родному.

- Скажу сразу - я не специалист в этих вопросах! - качает головой Алексей Семёнович. - Но есть одни человек...

- Ах, доктор, ведь вы же знаете нашу печальную ситуацию! - всплёскивает руками Елизавета Петровна.

- Порфирий Андреевич - мой однокашник по университету! Думаю, он согласится проконсультировать Надежду безо всякой оплаты.

- Храни вас Господь, миленький! - вздыхает Елизавета Петровна. - Если бы хоть с этим у Наденьки вышло...

К собственному и Елизаветы Петровны удивлению встаю утром, как ни в чём не бывало. И сразу после завтрака иду налаживать отношение с Карлушей.

Сперва он подозрительно косится и отодвигается прочь, семеня лапками по своей жёрдочке. Я называю его ласковыми словами, как делала Наденька. Наконец, зелёное чудо всё-таки проникается доверием и вцепляется клювом в кусок яблока.

Я радостно смеюсь, предвкушая, как он будет сидеть у меня на руке, на плече и даже на голове. Всё, как у прежней хозяйки!

Через два дня мы стоим в приёмной известного на весь Петербург целителя. Именно так здесь называют тех, кто лечит не обычными методами, а с помощью магии.

За это время мне пришлось кардинально пересмотреть привычную картину мира. Да у меня чуть мозги не вскипели! Ведь я всегда считала магию чем-то сказочным и не имеющим ни малейшего отношения к реальности. А здесь её вполне себе официально изучают и используют.

Правда, далеко не у всех она имеется. В основном почему-то у аристократов. У простых людей встречается крайне редко. Хотя некоторые специалисты считают, что это отчасти связано с недостатком диагностики дара. Некоторые люди проживают жизнь, так и не узнав, что он у них есть.

Мой дар явно связан с огнём. Потому что мои ладони притягивают пламя. Что в печи, что на свечном фитильке. Даже если прикоснуться к нему, оно не обжигает сразу. Лишь через некоторое время начинает чувствоваться тепло, потом жар. Впрочем, я прекратила эксперимент, как только мне стало некомфортно.

Порфирий Андреевич выглядит совершенно не солидным. Я даже приняла его сначала за какого-то ассистента.

Низенький, худенький, с жиденькой бородкой и собранными в хвост не слишком густыми волосами, он не двигается, а суетится. Постоянно машет руками и вертит головой. Это ужасно не соответствует величественной обстановке его приёмной и кабинета с роскошной кожаной мебелью и стенами, облицованными панелями из экзотического дерева.

- Ну-с, присаживайтесь! - он указывает на кресло.

Я опускаюсь и оно ласково облегает моё тело, заставляя расслабиться и полностью отдаться ощущению невиданного комфорта.

- Главное - не напрягайтесь! Думайте о чём-нибудь приятном! - произносит целитель.

Сквозь прикрытые глаза я вижу, как он раскрывает на стоящем рядом столе нечто вроде чемоданчика и достаёт оттуда блестящий камешек. Подносит его к моему лбу. Потом проводит по вискам.

Вслед за камушком в его руках оказывается что-то металлическое. Я даже вздрагиваю от ледяного прикосновения к коже. Надеюсь, он не будет меня колоть или резать!

С облегчением вздыхаю, когда Порфирий Андреевич закрывает чемоданчик и принимается действовать руками. Берёт мои ладони и долго держит в своих. Зачем-то рассматривает мои пальцы.

Наконец, он кладёт одну руку мне под шею, где затылок, вторую - на лоб и замирает. Вскоре я не выдерживаю и начинаю ёрзать. Креплюсь изо всех сил, но уж слишком всё это волнительно. Я ещё не привыкла. Не приняла до конца ту реальность, в которую меня забросило непонятно каким образом.

Впрочем, мои мучения вскоре заканчиваются. Порфирий Андреевич выпрямляется и протягивает мне руку.

- Давайте переместимся к столу! Нам нужно поговорить об очень серьёзных вещах.

Я встаю и пересаживаюсь на стул. Наблюдаю, как Порфирий Андреевич придвигает к себе лист бумаги с гербовой печатью и принимается писать на нём мелким убористым почерком.

- Вы получите свидетельство о присутствии у вас дара огня! - произносит он. - Но это - не самое главное!

Он наклоняется над столешницей и произносит вполголоса:

- Есть ещё кое-что! И в ваших интересах сохранить это в тайне!

- Сохранить в тайне... что? - недоумённо спрашиваю я.

- Вы - сильнейший ментал! Пока не чувствуете, да. Ещё проявится. И вот тогда у вас начнутся очень большие проблемы!

Молча смотрю на него в полной растерянности. Я плохо понимаю, что это значит. Знаю из памяти Наденьки, что есть какая-то ментальная магия. Кажется, это что-то типа гипноза.

- Я... не понимаю! - отчаянно шепчу я.

- Колебания настроения от депрессии до экстаза. Тревога. Усиление имеющихся у вас фобий. Всё это - типичные проявления пробуждающегося ментального дара. Не все выдерживают, к сожалению. Иногда кончают самым печальным образом.

- Но у меня вроде нет ничего такого! - отвечаю я.

- Что ж, допустим, вы - исключение. Но не забывайте, что таковые лишь подтверждают правило!

- Простите, но я совсем, совсем ничего не понимаю!

- Как только о вашем даре станет известно - вас попытаются использовать!

- Как... использовать?

- Испокон веков сильные мира сего жаждали обладать детектором лжи! В перспективе - это как раз вы!

Сижу перед ним, совершенно ошарашенная. Что со мной теперь будет?

- Ваш дар только-только пробуждается. Возможно, в нем будет что-то ещё. Я пока ничего не могу сказать. Могу только настоятельно рекомендовать молчать об этом! Не говорить даже самым близким. Вплоть до родной матери. Иначе...

- Вы меня пугаете! - восклицаю я.

- Именно это я и делаю! - оживлённо кивает Порфирий Андреевич.

Он опять возвращается к прежней манере держаться, совершенно оставленной им во время осмотра, когда он вопреки своему обыкновению выглядел ужасно медлительным.

- Вас попытаются подчинить! Не стесняясь в средствах! Потом будут использовать! Абсолютно безжалостно и аморально. Особенно если ваш дар позволит не только воспринимать ментальное поле, но и воздействовать на него у других людей!

- Это как?

- Стирать память и создавать ложные воспоминания! Внушать всякое разное! Возможно, лишать рассудка и даже убивать.

Я в ужасе отшатываюсь и закрываю руками лицо.

- Возможно, до этого и не дойдёт! - доносится до меня. - Но в любом случае будет очень непросто! Впрочем, многое зависит от вас. Если вы сумеете это скрыть, будет легче.

- Да-да, конечно, я никому не скажу! - исступлённо шепчу я.

Но сам Порфирий Андреевич? Насколько ему-то можно доверять? Охваченная ужасом, я начинаю дрожать.

- Не бойтесь, Наденька! - он произносит эти слова так тепло и ласково, что я слегка успокаиваюсь. - Очень возможно, вы всё-таки справитесь. Не погубите ни себя, ни других. Пройдёте свой жизненный путь, не уклонившись в погибельную тьму.

- Я... слишком мало знаю, - отчаянно шепчу я. - И если буду искать сведения... Вдруг привлеку к себе внимание?

- Я помогу вам!

Меня опять прошибает страх. Что он попросит взамен?

- Да не переживайте вы так! Я не собираюсь вас ни обманывать, ни использовать! Я прекрасно представляю, к каким последствиям может привести злоупотребление даром и знанием. И не желаю себе проблем.

Молча смотрю перед собой. В никуда. Пытаюсь осмыслить. Но это плохо получается.

- Вы будете приходить ко мне! - продолжает Порфирий Андреевич. - Скажем, раз в неделю... У меня не так много времени. Но я найду. Просто не хочу, чтобы с вашей помощью натворили бед. В нашей богоспасаемой империи и так хватает неустройств. А я хочу иметь тихую и мирную старость!

Во мне вспыхивает вдруг страстное желание рассказать ему про свой сон. Про страшное будущее, до которого по историческим меркам рукой подать. Однако я сдерживаюсь. Чую, мне придётся стать настоящим виртуозом в этом искусстве.

Порфирий Андреевич вручает мне свидетельство с размашистой подписью:

- Не будь вы девушкой, вас приняли бы с распростёртыми объятиями в любое военное училище! - слегка шутливо произносит он. - Стихия огня очень широко используется в боевой магии! Впрочем, вам в любом случае стоит научиться себя защищать.

- Я даже не знаю, как к этому подступиться... - печально вздыхаю я.

- Не падайте духом, голубушка! Подождите-ка...

Целитель склоняется и выдвигает ящик стола. Перекладывает что-то, потом закрывает и выдвигает другой.

- Вот, возьмите! Прелюбопытная книжица!

Он протягивает мне маленький, но довольно толстый томик с чёрной обложкой. Я пробегаю глазами тиснёные золотом буквы: «Овладение стихиями как способ познания мира».

- Слегка заумно, - комментирует он. - Тем более для девушки. Впрочем, вы ведь окончили гимназию!

Порфирий Андреевич провожает меня в приёмную. Елизавета Петровна, судя по виду, просто извелась в томительном ожидании. Она вскакивает и бросается навстречу.

- Как? Что? - лепечет она.

- Всё хорошо! - галантно улыбается целитель, размахивая руками. - Просто великолепно! Я выписал свидетельство. Однако есть некоторые нюансы. Дар открылся поздно и довольно резко. Чтобы избежать проблем со здоровьем, потребуется небольшое вмешательство!

Елизавета Петровна в отчаянии заламывает руки.

- Не волнуйтесь, я возьму это на себя! - продолжает Порфирий Андреевич. - Интереснейший, знаете ли, случай. Просто не могу пройти мимо. Жду Наденьку через неделю. Здесь же. Прямо с утра.

Мы одеваемся и выходим на улицу. Елизавета Петровна горестно вздыхает, пересчитывая деньги в кошельке.

- Маменька, давайте не будем извозчика брать! - предлагаю я. - Пройдёмся пешочком лучше. Если вы не устали, конечно!

- Обед ведь простынет! - озабоченно отвечает она.

- Это ничего! Разогреем!

- Ах, Наденька, Наденька...

Она удручённо качает головой. Мне даже жалко её становится.

- Что ж, идём! - решительно произносит она.

Мы долго шагаем по зимнему городу. Лёгкий морозец пощипывает лицо. Сквозь редкую облачную дымку проглядывает холодное зимнее солнце.

Только мне совершенно не до того, чтобы ему радоваться. Я с горечью думаю: за что мне всё это? И как жить дальше? Мне страшно!

Мы выходим на набережную. Детишки катаются на коньках прямо по льду замёрзшей реки. Чуть поодаль прорубь, из которой несколько женщин черпают вёдрами воду. Мимо проносятся изящные сани, из которых доносится весёлый смех.

Этот Питер почему-то нравится мне гораздо больше, чем тот, к которому я привыкла в своей прошлой жизни. Странно. Ведь я бы всё отдала, чтобы туда вернуться!

Мне придётся остаться здесь. Выжить. Попытаться спастись от того ужаса, что мне показали во сне.

Я могу это изменить? Глупости! Разве такое в человеческих силах?

А вдруг? Собрать команду тех, кто поверит и пойдёт за мной. И предотвратить тот ужас и кровь.

Ах, о чём я думаю? Это что-то из области фантастики. Мне бы хотя бы просто прожить мирную и спокойную жизнь. В идеале создать семью, вырастить детей.

И что потом? Наблюдать откуда-нибудь из безопасного места то, что здесь будет твориться уже меньше, чем через двадцать лет?

Но что я могу сделать-то? Ведь ничего. Тем более, я - не мужчина. Кто за мной пойдёт?

Вот и наш дом. Перед центральным подъездом стоят сани Михайлы Петровича. Ну да, конец месяца. Приехал с жильцов деньги собирать.

Он, конечно, наш благодетель. Но, откровенно говоря, человек не слишком приятный. Наденьке как-то пришлось случайно услышать не предназначенный для её ушей разговор. Елизавета Петровна рассказывала своей подруге, как купец тиранит и даже бьёт жену, сам при этом изменяя ей направо и налево.

А уж его сынок, тот вообще... Меня аж передёргивает от воспоминаний, что остались от Наденьки. Однажды он даже облапать её попытался. Выпивши был. Так-то на трезвую голлву всего лишь непристойными предложениями ограничивался.

Мы заходим в свой подъезд и едва не сталкиваемся с жирной краснорожей тушей.

- Моё вам почтение, Лизавета Петровна! - произносит купец. - Разговор у меня к вам есть!

Я горестно вздыхаю, когда Елизавета Петровна приглашает его к нам в квартиру.

- Чаю подать прикажете? - предлагает она.

- Не обессудьте, барыня, я бы от чего покрепче не отказался! - вальяжно отвечает неприятный гость.

Вскоре перед ним стоит графинчик с настойкой, рюмка зелёного стекла и лёгкая закуска.

- Иди к себе, Наденька! - машет рукой Елизавета Петровна.

Я молча повинуюсь. Выхожу и закрываю за собой дверь. Однако не до конца. И замираю, прислонившись к стене.

- Время-то нынче какое... - произносит купец. - Убытки одни. Сплошное разорение. Не знаю, как и жить дальше!

- Господь милостив, всё управит! - отвечает Елизавета Петровна.

- Так я к вам по какому делу, значит... - смачно рыгнув, продолжает он. - Вы тут уже давно живёте. За квартиру, значит, не платите!

- Ах, Михайла Петрович! Мы ведь вам и за дрова, и за прислугу...

- Так-то оно так, однако ж времена нынче уж больно тяжёлые пошли. Вы не переживайте, я с вас плату большую не возьму! Но и бесплатно пускать жить обстоятельства, так сказать, не позволяют.

- Вы же обещали!

- Так это когда было-то! Вы женщина образованная, должны понимание иметь!

- Сколько вы хотите?

Он называет сумму. Я понимаю, что это - конец. Тем более, мы и так давно снесли в ломбард все ценные вещи.

- Михайла Петрович, побойтесь Бога! Куда же мы с Наденькой пойдём? Да посреди зимы ещё!

- Вот про дочку вашу у меня к вам очень серьёзное предложение имеется!

Я напрягаюсь и затаиваю дыхание.

- Сынок мой, Ерошка, совсем от рук отбился! Женить его пора. Тогда хоть остепенится. А к барышне вашей он давно уже неровно дышит!

- Да как вы смеете! - возмущённо произносит Елизавета Петровна.

- И-и, барыня, я вас не неволю! А только вы подумайте! Хорошенько подумайте. Аккурат до конца следующего месяца. Либо платите, либо по рукам, да за свадебку! У вас, как говорится, товар, у нас - купец!

Передо мной встаёт отвратительный облик наглого мажора, чувствующего себя хозяином жизни. Высокий и сильный, но при этом какой-то... расхлябанный, что ли. Одетый по последней моде, но подчёркнуто небрежно. Жильцы дома постоянно сплетничали, как видели его кутящим в неприличных компаниях с непристойными женщинами. Брр...

Я с трудом перевожу дыхание. Ноги становятся ватными. Такое чувство, что вот-вот подломятся и я просто сползу по стене на пол.

- На вашем месте, Лизавета Петровна, я бы не чванился! Как-никак, законный брак вашей дочке предлагают! Учитывая ваши... гм, обстоятельства - я, можно сказать, вам благодетельствую!

Я всё-таки не выдерживаю и тихонько опускаюсь на пол. Это слишком ужасно, чтобы быть правдой!

Сквозь щель до меня доносится шум отодвигаемого стула. Потом громкое хлопанье входной двери. Ушёл!

Я поднимаюсь и выпрямляюсь на дрожащих ногах. Голова идёт кругом. Кое-как собравшись с силами, открываю дверь и вхожу.

Елизавета Петровна сидит за столом. Склонившись и опустив голову на сложенные перед собой руки. Это просто что-то невообразимое! Воспитанница института благородных девиц, она даже не сутулилась никогда.

Я подбегаю к ней и принимаюсь тормошить:

- Не плачьте, маменька! Мы справимся! Я работу какую-нибудь найду! Обязательно найду! Вот увидите, всё будет хорошо!

Елизавета Петровна поднимает голову и вперивает в меня полный отчаяния взгляд. А потом заходится в горьких рыданиях.

Я обнимаю её. Потом бегу за водой. Заодно ставлю чайник на плиту.

Опять возвращаюсь к столу и протягиваю ей стакан:

- Попейте, маменька! Господь милостив! Не пропадём!

Я утешаю её, как могу. Наконец, слышу свист закипевшего чайника. Завариваю чай. Плещу в чашку немного настойки из того графинчика и ставлю перед Елизаветой Петровной. Мне страшно. Она держалась так долго и так стойко. Неужели сломается теперь?

Вспоминаю про обед. Давно пора разогреть и поесть. Нельзя расслабляться. Надо жить дальше.