Надвое

Мартовское утро выдалось дождливым. Небо заволокло тяжелыми тучами, и солнечные лучи с трудом могли пробиться сквозь их пуховое одеяло. Лед на Неве крошился, сталкивая меж собой толстые льдины, разрезающие водяной простор. Снег, серебрившийся еще вчера, превращался в серое месиво из жухлой травы и земли. На улицах было непривычно пусто: только редкие кучера погоняли своих лошадей, стремясь куда-то по поручению хозяев.

В воздухе пахло сыростью, плесенью. Софья Сергеевна Сольская привыкла к этому запаху почти сразу, как поселилась в одной из комнат своего дядюшки. Переезд из деревни в Петербург ей дался нелегко, но ехать было нужно. Ни безвременно ушедшие родители, ни усопшая бабушка больше не держали девушку в родном поместье, которое вскоре должно было перейти во владение к Качаловым – за отцовские долги. Иван Емельянович и без того поступил благородно, разрешая Софье дожить в поместье до совершеннолетия.

Дядюшка принял ее неохотно, но двери своего дома все же открыл: негоже князю Несвицкому Владимиру Федоровичу бросать свою дальнюю кровь на произвол! Но и ласково не обходился он с девушкой, отсчитывая каждую копейку, потраченную на муслиновую перчатку и кружевную оборку. Да и заселил он Софью в плохонькую комнатушку, размером которую можно было сравнить лишь с комнатой прислуги, находившуюся так далеко, что девушка могла часами блуждать по особняку в надежде найти хоть какой-нибудь выход.

Но на маскарады и приемы Несвицкий пускал свою племянницу с удовольствием, пусть и поджимал презрительно губы каждый раз, не выказывая своих чувств. Все-таки именно на балу Сольская могла найти себе подходящую партию… конечно, стоило и самому задуматься, за кого же выдать Софью, но князь был постоянно занят, помогая юному Государю.

А помощь ему требовалась знатная! Александр, все еще не оправившийся после кончины отца, пока безмолвствовал, совещаясь лишь с доверенными лицами. Его убеждали, что время не оплакивать Павла, а царствовать, но сыновье сердце не могло простить себе содеянного. Издать он смог один-единственный указ – и тот был исполнен, причем, незамедлительно – о возвращении из Михайловского замка в Зимний дворец.

Замок же… опустел. Одни слуги сидели в холодных помещениях, да звонарь изредка оглашал колокольным звоном призрачные стены. Казалось, людям было запрещено говорить – только ветер нашептывал свои тайные страхи и желания, обнажая человеческие души.

Туда-то и спешила, прячась от редких прохожих, Софья Сергеевна. В замке не устраивали ни балов, ни приемов – вход в него был просто-напросто закрыт, как и выход. Но девушка, тенью проскальзывая меж домами, упорно шагала туда. Казалось, в столь ранний час ее не может заметить никто – разве что упершийся в землю крестьянин поднял бы свой взор да патрульный заинтересовался б одинокой фигурой… но взгляды их лишь скользили, точно проходя сквозь Сольскую. Ее никто не видел.

Теневая магия была редким даром для ведьмы, и Софья, на свое счастье, уродилась именно с ним, переняв силу бабушки Катарины Петровны. Конечно, многие могли освоить игру с Теневым миром, но далеко не каждая колдунья могла свободно путешествовать средь теней, не боясь быть замеченной не только людьми, но и таящимися во тьме чудовищами.

– Стой! – раздался скрипучий голос.

Девушка испуганно застыла. Неужто ее заметили? Да разве же было такое возможно? Она была невидима человеческому глазу!..

– Обернись! – повторился грубый окрик.

Софья послушно повернулась, точно завороженная. Перед ней стоял сгорбившийся старик. Сморщенная временем кожа была покрыта темными пятнами – то ли от ударов судьбы, то ли от старости. На худощавом, немощном теле болтались посеревшие от пыли рваные лохмотья, под которыми остро торчали изможденные плечи. Но глаза… глаза, закрытые белесой поволокой, цепко следили за нею, будто он не был слепым. На тонких изъеденных губах играла хищная ухмылка.

– Я вас знаю, – уверенно проговорила Софья, сбрасывая оцепенение. – Вы тот монах! Авель...

– Верно, девочка, – старик ухмыльнулся еще шире. – Да только что скажу я тебе – не ведаешь.

– Не ведаю и ведать не желаю, – едва слышно шепнула девушка скороговоркой, пытаясь откреститься от острого взгляда монаха.

Об Авеле давно стали слагать легенды средь колдунов.  Пророчил он и неурожаи, и потерю сил, и смерть близкую видел… Рассказывал о разбитых сердцах и предательствах, черных днях и задыхании болезненном – и ни о чем смолчать не мог.

По Петербургу же весть о нем разнеслась перед самой кончиной императора Павла. Дескать, предсказал он ему и смерть его, и будущее Романовых, да только строго-настрого запретил император раскрывать тайну ту, запрятав ее на семь замков на сотню лет. А кончину свою преждевременную предотвратить хоть и пытался, да не смог.

Злой язык был у Авеля, злой и честный. И коли сказал он что – так тому и бывать, и не спастись уж было от судьбы, облаченной в слова.

– Не скрыться тебе от жребия своего, Теневая. Бежать будешь – упадешь, прятаться будешь – раскроешься, бороться будешь – проиграешь. Лишь один путь у тебя…

– Почему ты решил явиться мне? Погиб же в стенах замка!

– А коли с визитом пришла, то и встретить тебя нельзя мне? Я здесь единственный полноправный хозяин! – пророкотал Авель. – Им был, закованный в цепи, им и остался, бродящий духом.

– Слышать не желаю! – упорно твердила Софья.

– Все равно услышишь!

Девушка зажала уши, но слова, мертвые, пустые, выходившие из беззубого рта старика, проникали под кожу, звоном раздаваясь в ее голове.

«Суждено тебе лишиться всего, что имеешь – за бабку расплачиваться будешь. Зазря приняла ее силу, зазря ведьмой стала, за то тебе и расплачиваться! Вижу я лютый конец – сердце, разорванное надвое, да жених бледный, с раной в окровавленной в груди. Голубые глаза закроются, и не жить ему своей жизни больше – погибнет душа честная от пули языка слабоумного. А тебе жизнь потерять да в омут броситься!»

– Хватит!

Софья оттолкнула старика от себя и кинулась бежать по брусчатке – дальше, дальше от него! Пусть Авель считал себя хозяином замка, да только в нем он туманом расходился, пылью становился, никому явиться не смея. Зато сила ведьмовская росла там, бабушка твердила…

– Не беги от судьбы, Теневая! Теневая! Беги – не беги, ноги стопчешь, прячься – не прячься, поймана будешь, борись – не борись, а переломит тебя судьба! Нет ничего сильнее ее, нет никого слабее тебя! – разносился по улице зычный голос старика, перемежавшийся с хриплым хохотом.

Едва дыша добралась девушка до замка. Прячась от патрульных, она проскользнула к дальней стене, где не было дверей – одни окна да крытый эркерный балкон, в котором одиноко колыхались занавеси из органзы, драпированные тяжелыми зелеными портьерами. Только ветер напевал свою веселую песню, только дождь стучал по застывшей водной глади. Ни человеческого голоса, ни собачьего визга – лишь шелест природы, к которому присоединился горячий шепот Софьи:

– Откройся, глазу невидимый, откройся, уху неслышимый…

Ветер усилился, разнося эхо слов по округе, звеня в окнах, играя с обнаженными ветвями деревьев.

– Раскрой свой тайну, на крови замешанную, со тьмою слитую, мне, Теневой колдунье…

Девушка прошлась пальцами по кирпичной кладке. Красная стена замка застонала, вздохнула, затрепетала в воздухе – и растаяла пылью перед Софьей, открывая тайный проход, куда не ступала нога ни одного человека. Только обладающие силой могли сюда пробраться, только знающие заветный кирпичик да слова волшебные.

В замке было темно. Если за обычными помещениями еще следили оставшиеся слуги, то здесь было пыльно, сухо и душно. На стенах не было развешено факелов, и единственным источником света для юной ведьмы был созданный ею же огонек, живо играющий бликами на руках.

Шаги гулко раздавались в тишине, но Софья чувствовала, что она не одна. Кто-то незримый наблюдал за нею, неслышно шел по пятам, дышал в спину, прячась в темноте коридоров. Только глаза желтые дважды сверкнули вдали да пропали почти сразу.

То был не Авель. Его зловонное дыхание ведьма перестала чувствовать, как добралась до стен замка. Если он и считал себя хозяином, то Духом местным так и не стал, блуждая призраком после смерти в каменном мешке. А эти желтые глаза принадлежали Ему – истинному Духу замка, который был рожден с первым камнем и которому было суждено умереть, как разрушен будет последний.

Время шло. Коридор тягуче тянулся, будто был расположен и не в замке вовсе, а пролегал под всем Петербургом. Никаких дверей или зачарованных камней девушка не находила, сколько ни пыталась. Софья пробовала повернуть назад, но и заветного выхода найти уже не могла, а это значило лишь одно… Дух ее заметил. И не хотел ни допускать до сердца замка, ни выпускать из тайных лабиринтов.

 – Покажись! – Сольская круто повернулась. Огонек в ее руках полыхнул ярким пламенем, распугивая тьму по углам.

Девушка почувствовала, как что-то мягкое коснулось ее лодыжек. Из-под юбок выглянули два желтых глаза – хитрых, веселых.

– Ч-щего ш-шумиш-шь, – промурлыкала кошка. – Незваная гостья, а хозяйкой себя мниш-шь, не дело!

– Благослови, Госпожа, – Софья осторожно опустилась на колени перед Духом. – И в мыслях не было оскорбить тебя. По наказу бабушки своей, Катарины Петровны, шла, не ведала, что гнев твой навлечь на себя могу!

– Катарина? Уж-ш не Теневая ли ведьма ко мне пож-шаловала? – Сольская осторожно кивнула. – Ч-щто ж-ш… рада тебе тогда я. Отч-щего одна приш-шла?

– Одна осталась, вот и пришла тоже одна.

– Ж-шаль. Катарина была душ-шевной колдуньей, – Дух махнул хвостом и исчез во тьме коридора: Софья даже шагу не успела сделать.

– Где ты?

– Молодая ещ-ще, – недовольная мордочка кошки возникла совсем близко. – Иди за мной.

Камни расступались перед ними, преклоняясь перед мощью Духа, мягкими лапами ступавшего по одной ему ведомой тропе. Узкий коридор стал расширяться и вскоре превратился в гигантскую залу, стены которой будто источали солнечный свет. В центре ее золотилось, переливаясь алыми боками, сердце замка.

Тук-тук-тук.

Мерный стук раздавался по всей зале. Оно звало к себе, оно манило, шептало на ухо самые постыдные и темные тайны души.

При-кос-нись.

Софья задышала часто, прерывисто. Ее тянуло к сердцу колдовским нутром, но она знала: одно мгновение – и она сольется с ним, навсегда лишаясь самой себя. Оттого и было таким большим и горячим это сердце. Больно много колдунов глупых и неразумных заманило к себе!

– Верно знаеш-шь, – улыбнулась кошка. – Не помож-шет тебе твоя вторая ж-шизнь, коли коснеш-шься сердца. А мне все девять не истратить на него.

– Дух…

Кошка поощрительно мяукнула и лапой ударила по сердцу. Стук прервался оглушающим звоном, будто одновременно разбились тысячи стекол и рухнули на каменный пол. В стенах показались трещины, из которых лилось ослепляющее сияние, что медленно тянулось к Сольской. Его пронизывающие лучи ласково гладили ее по волосам, впитывались в кожу, окружая девушку со всех сторон, облепляя ее темным коконом.

– Повторяй! – неожиданно грозно взревел Дух. – Ветром клянусь, задувающ-щим пламя...

– Ветром клянусь, задувающим пламя...

– Солнцем клянусь, спрятавш-шимся в облаках!

– Солнцем клянусь, спрятавшимся в облаках…

– Свободою птицы и силой медвеж-шьей клянусь!

– Свободою птицы и силой медвежьей клянусь! Клянусь! Клянусь!

Залу заполонил свет – столь яркий, столь болезненно режущий, что Софья зажмурилась, но так и осталась стоять: прямая, гордая, наполненная новыми силами. Постепенно сияние стало утихать. Трещины в стенах затянулись. Кожа на запястье девушки витиеватым узором впитала остатки солнечных лучей, пробившихся под землю. И только мерный стук сердца продолжал раздаваться в комнате.

– В память о бабке твоей провела ритуал, – промурлыкал Дух. – Теперь стала ч-щистой ведьмой ты, мощ-щные ч-шары накладывать будеш-шь. Силу свою используй с умом. Да уч-щителя найди себе…

– Госпожа, стань мне учителем! – тут же воскликнула Софья, но кошка лишь мотнула головой. Она была Духом, не колдуньей. И научить ведьму с силой управляться не могла.

Девушка едва слышно вздохнула. Где ж ей в большом городе найти учителя достойного? Никого не знала она здесь, как бы в беду не попасть!..

– Ладно, помогу ещ-ще, глупая. Есть здесь Анна… и не упомнить имен ваш-ших! Графиня Эриванская, каж-шется. К ней иди, в ноги кланяйся да обо мне сказать не забудь. Примет бедовую тебя, наставницей станет. Обещ-шаю.