Наперегонки с пламенем

Тяжелые свинцовые тучи ложились на бескрайние поля и лес, прижимали к земле взволнованные ветром посевы и не пропускали звуки.

От тишины, не нарушенной ни щебетом птиц, ни человеческими голосами, начинало закладывать уши, а по спине пробежал хорошо знакомый холодок.

Гиблое проклятое место, отданное на растерзание злу.

Ничего нового, все в пределах нормы. Как и ожидалось.

Опустив руки в карманы короткой дорожной куртки, я осмотрелась еще раз.

Шляпа здорово мешала обзору, но показывать свое лицо я не торопилась, предпочитая для начала понять, что именно поселилось здесь и с чем мне предстоит иметь дело.

– Леди Элисон, – Гаспар, невысокий и улыбчивый веснушчатый мальчишка из местных, отправленный меня сопровождать, робко заглянул через плечо.

Не зная точно, способна ли я видеть больше других, он сгорал от любопытства, и это вызывало легкое раздражение пополам с умилением.

– Да? – я чуть повернула голову в его сторону, давая понять, что все в порядке и я готова как минимум выслушать.

Мальчишка просиял так, что веснушки на щеках проступили ярче, и тут же смутился, опуская взгляд.

– Простите, что отвлекаю, но вам было бы неплохо… переодеться с дороги.

Пряча улыбку за полями шляпы, я отвернулась, снова окидывая взглядом поля.

Запах гари был почти тошнотворным – так пахнут не успевающие гаснуть пожары, горе и страх.

Помимо посевов, огонь сожрал двух женщин, пытавшегося вытащить их юношу и еще трех человек до того.

Разумеется, такая ситуация располагала местного Старейшину к тому, чтобы тревожиться о нравственности, – немыслимо, чтобы по деревне разгуливала женщина в брюках.

– Совет обещал прислать специалиста, способного разобраться с нечистым бедствием, но я не думал, что вы окажетесь… такой.

– Не думали, что Совет пришлет к вам женщину, вы хотели сказать? Я понимаю. Но, боюсь, и вам и мне придется просто с этим смириться, уважаемый Эмерик.

Как и полагается умудренному опытом Старейшине большой деревни, которой суждено в ближайшие годы превратиться в небольшой город, он принимал меня в своем доме, сидя в кресле в центре комнаты.

Гаспар, которому было поручено меня встретить, жался у двери, еще две благочестивые с виду женщины и трое мужчин заняли места вдоль стен и у жаровни. Их настороженность, граничащая с откровенным страхом и неприязнью, щекотала нервы, заставляла улыбаться не вызывающему во мне и толики положенного уважения пожилому Эмерику особенно очаровательно.

Пока он хмурил брови, решая, как именно стоит мне ответить, чтобы не вызвать на себя гнев Совета и мой личный, но и напомнить мне при этом мое место, я неспешно осматривалась. 

Обычный деревенский дом – небольшой, до блеска вычищенный благочестивыми женщинами в чепцах. Два портрета на полке в углу – Безликий Бог и Плачущая Богиня.

Они были среднего размера – не настолько маленькие, чтобы Старейшину можно было обвинить в неуважении к Нему и к Ней, но, к счастью, и не слишком большие.

Иметь дело с религиозными фанатиками было хлопотно. Как правило, такая работа затягивалась, становилась грязной, и по ее завершении богобоязненные горожане вместо благодарности бросали в спину камни или что-то похуже.

Отчасти даже обрадованная тем, что нашла в неуважаемом Эмерике хоть что-то положительное, я улыбнулась ему снова.

– Давайте надеяться, что я решу вопрос быстро. Мне не хотелось бы задерживаться здесь. Как давно горят ваши поля?

***

В первый раз «Проклятая ведьма!» прошипели вслед, когда Гаспар показывал мне базар. Он ничем не отличался от сотен тысяч таких же, но, подчеркнуто лениво щурясь, я осматривала его внимательно – за скромными рыночными прилавками и в лавках, чьи владельцы, казалось бы, едва сводят концы с концами, порой находились вещи, казавшиеся удивительными даже мне.

Однако это местечко можно было назвать исключением.

Деревня у дороги, стоящая среди лесов, стремительно росла, но, несмотря на это, оставалась глубоко провинциальной. Жизнь здесь не текла, а ползла, местные знали друг друга поколениями, а двери в домах редко запирались даже на ночь.

Все как на ладони. Всё, выбивающееся из привычного уклада, наперечет.

Идеальное место для того, кто решил призвать зло и скормить ему десяток-другой перепуганных и беспомощных людей.

Такая классика, что было бы даже смешно, если бы не несколько обожженных трупов.

Расположившись за выставленным на улицу столом в трактире, я с удовольствием вытянула ноги, решив, что просто пристрелю первого, кто попробует ко мне подойти.

В целом люди реагировали на меня спокойно – как добрый Старейшина, Эмерик, очевидно, уведомил их о том, что Церковь оказалась бессильна и он вынужден был обратиться в Совет.

Примечательно, что местного священника в его доме я не встретила, – по всей видимости, он не счел проклятую ведьму достойной своего присутствия, а значит, столкнуться как минимум с одним фанатиком мне рано или поздно придется.

Что ж, тем лучше. Это давало некоторое представление о том, что именно мне предстоит.

Лето в этих краях выдалось душным и влажным, к августу дожди топили поселки один за другим. Пожары в полях по определению не могли стать проблемой: хлещущая с неба вода заливала их прежде, чем занявшееся от случайной искры пламя успевало распространиться.

И тем не менее, эти поля горели. Огонь уносил посевы и жизни, отравлял воздух не только отвратительным запахом, но и страхом.

Судя по взглядам, ввинчивающимся мне в спину, добрая половина местных предпочла бы и дальше бояться и терпеть. Но Эмерик рассудил иначе.

Открыто выступить против его воли они не посмели, значит, авторитет этого очевидно стареющего человека с холодными блеклыми глазами был действительно велик. Впрочем, это никому и никогда не мешало пакостить исподтишка – например, сжечь мои вещи, объявив во всеуслышанье, что это Бог и Богиня покарали меня огнем, или отравить лошадь.

Таких, как я, никогда не любили.

Это было первое правило, которое Мастер Йонас заставил меня усвоить, когда я пришла в Совет.

«Твоя сила всегда будет вызывать страх. Если ты дашь слабину, те, чьи жизни ты спасала, отправят тебя на костер, не задумываясь».

На мой вкус, звучало слишком вычурно, но часа знакомства с этим человеком мне хватило, чтобы его не прерывать.

Отправляя своих специалистов всегда почти на смерть, он обязывал нас возвращаться живыми.

Отчасти из уважения к нему я старалась как могла.

Хмурый трактирщик поставил передо мной тарелку с холодным мясом, хлебом и зеленью, а перед сидящим напротив Гаспаром – безвкусную даже по виду водянистую кашу.

Пост, конечно же.

– Благодарю.

Даже понимая, что делать этого не следует, – никогда не следует настраивать против себя местных, – я все же улыбнулась мужчине и взяла вилку прежде, чем он отошел.

Едва сдержавшись от того, чтобы осенить себя Спасительным Знамением, трактирщик убрался восвояси, и, наконец, стало можно говорить свободно.

– Если это не слишком отвлечет тебя от изысканной трапезы, – я кивнула Гаспару на его тарелку. – Может, расскажешь мне правду о полях?

Едва не выронив кривую ложку, мальчишка уставился на меня так, словно перед ним из-под земли явился сам Нечистый.

Кажется, он до последнего не верил, что я в самом деле посмею есть мясо у всех на глазах.

Не объяснять же ему было, что одно из самых больших удовольствий при моей работе – сметь. Заказывать мясо в разгар религиозного поста. Разгуливать по деревне в брюках. Позволять тусклому солнцу золотиться в распущенных волосах, в то время как добропорядочные женщины заплетали свои в косы и прятали под чепцами, чтобы ненароком не ввести никого во искушение.

– Я думал, Старейшина уже все рассказал… вам.

Он так очаровательно вспыхнул, что я не отказала себе в удовольствии посметь еще раз – прожевав кусок плохо прожаренного в мою честь мяса, податься вперед, опираясь руками о стол и понижая голос.

– Да. Но он рассказал мне не правду.

– Леди Элисон…

Если судить навскидку, Гаспару было едва за двадцать, и, с большой долей вероятности, он впервые в жизни видел красивую взрослую женщину настолько близко.

Мастер Йонас непременно напомнил бы мне, что пользоваться подобным грешно, и, предвкушая, как долго и искренне он будет над этим смеяться, я подняла ладонь, останавливая неловкую речь.

– Я не предлагаю тебе нарушать данное слово. Я предлагаю меняться. Если ты честно ответишь на мои вопросы, я ни под каким предлогом не расскажу вашему Старейшине, откуда взяла информацию. А ты сможешь называть меня просто по имени. Хорошая сделка?

Путающийся под ногами щенок, приставленный шпионить, в теории мог бы стать настоящей проблемой, но чем дольше я наблюдала за Гаспаром, тем крепче становилась моя уверенность в том, что это не тот случай.

Юный и хорошенький, он так старательно не блистал умом и краснел, что знакомство с ним обещало стать как минимум интересным.

Несколько бесконечно долгих минут мальчишка думал. Я не торопила, провожая взглядом дородную мамашу, спешащую увести из поля моего зрения своих пятерых детей.

Наконец Гаспар поднял печальный взгляд от лежащего в тарелке мяса и посмотрел мне в лицо, едва заметно и очень серьезно кивнул.

Ободряя, я улыбнулась ему еще раз и снова взялась за вилку.

– Итак. Значит, ты – кто-то вроде местного проклятия? Нечистый, искупающий свой грех служением людям и Церкви. Тот, кто еженощно молится Богу и Богине о том, чтобы Они простили его душу и помиловали, забрав эти проклятые способности… И все тому подобное?

Попробовав мясо с хлебом, я сочла, что последний весьма недурен. Впрочем, его точно готовили не лично для меня.

Пока я ела, Гаспар побледнел и замер, уставился на меня расширившимися глазами, и, кажется, был почти готов назвать меня проклятой ведьмой сам.

Решив, что мучить его все же не стоит, я пожала плечами и потянулась за вторым куском.

– Кто за тобой присматривает? Местный священник?

– Д-да, – неловко прочистив горло, он тоже потянулся к ложке, но есть ему явно расхотелось. – Брат Матиас говорит, что я хорошо справляюсь. Это… Не одерживает надо мной верх. Он уверен, что если я помогу с полями…

– Искупишь свой грех, – нетерпеливо кивнул, я закончила за него. – Будем считать, что так. Как давно поля горят на самом деле?

Краска постепенно возвращалась к лицу Гаспара. Он бросил быстрый взгляд вокруг, убеждаясь в том, что нас не подслушивают, а потом скопировал мой недавний жест, подаваясь вперед через стол.

– Это началось, как только посевы начали всходить. Сначала мы думали, что дело в солнце. Потом погрешили на людей. Но Берта видела…

– Кто такая Берта?

Я перебила, ненадолго отвлекаясь от еды, и веснушки проступили на его щеках снова.

– Местная девушка. Они были в лесу с… С другом. И видели, как начинался тот пожар.

– Тот – это в котором погибло больше всего людей?

Его манера заикаться начинала раздражать, и даже понимая, что своим тоном уверенности ему не прибавляю, я решилась поторопить.

– Да.

Гаспар сжал губы, вопреки моим ожиданиям, собираясь с мыслями и настраиваясь на деловой лад.

– Мы с Бертой дружили в детстве. До того, как выяснилось, что я… Такой. Она приходила ко мне после и рассказала, что посевы никто не поджигал. Пламя просто занялось среди них и охватило с немыслимой скоростью.

– Что там делали погибшие? Если люди работали в поле, жертв должно было быть больше.

Он замялся, снова посмотрел в стол, очевидно что-то решая для себя, а потом поднял на меня ясный взгляд зеленых глаз.

– Нет. Сначала Старейшина подумал на них. На погибших. Дело было под вечер, их нашли далеко от дороги, среди посевов. Все решили, что это они поджигали поле, когда делали там что-то… запретное. Но Берта видела, как они шли. Как будто спали на ходу.

Информация требовала осмысления, и теперь уже замолчала я.

За время нашей беседы людей на площади как будто прибавилось – новости в таких местах распространялись быстро, и многим было любопытно посмотреть на специалиста, присланного Советом.

Тем самым Советом, чье имя произносили шепотом – ненавидели, остерегались, проклинали, но продолжали перед ним трепетать.

– Правильно ли я понимаю, что о том, что рассказала тебе Берта, не знает никто? Даже брат Матиас.

Гаспар встретил мой взгляд поразительно спокойно и вдруг улыбнулся мягкой доброй улыбкой.

– Это все равно ничем бы не помогло, а я не хотел ее… впутывать.

Едва не сорвавшееся с языка «подставлять» он проглотил так искусно, что я почти восхитилась.

– Хорошо. Сколько на самом деле жертв?

Такая приятная улыбка сползла с лица мальчишки, будто ее смыло очередным дождем.

– Девять.

Он ответил почти беззвучно, одними губами, и только после этого я позволила себе короткий облегченный вздох.

Не так много, как стоило бы предполагать, хотя и достаточно для того, чтобы поступиться верой и всеми принципами и написать в Совет.

Медленно кивнув, я вернулась к еде, чем, кажется, его шокировала.

– Вы ничего не скажете?

– Мы же договорились перейти на «ты», – я пожала плечами так легко, будто мы обсуждали погоду, хотя для этого и пришлось приложить некоторое усилие. – Мне нужно поговорить с твоей подругой. Сделай так, чтобы о нашей встрече никто не знал. С учетом большого интереса ко мне, это наверняка будет затруднительно, но уверена, ты справишься.

– Нет. Она не пойдет.

Теперь в голосе Гаспара звучала настолько искренняя растерянность, что я заставила себя собраться.

Не время и не место было думать о делах.

Мальчишка смотрел на меня прямо, напрочь забыв о своей остывшей каше. Я же подняла лицо навстречу этому взгляду, только покончив с мясом.

– Ты же хочешь помочь с полями. Ну так помогай. А заодно и покажи мне, что еще у вас тут есть интересного.

Окончательно сбитый с толку Гаспар глупо моргнул, а потом выдохнул. Кажется, он чувствовал себя так, будто я во время обеда держала его за горло.

– Я думал, вы... ты захочешь отдохнуть. Плавание ведь было долгим.

Поняв, что я настроена уходить, он потянулся за кошельком, чтобы расплатиться с трактирщиком, но я остановила его жестом.

Опыт показывал, что мое нечестивое золото богобоязненные люди брали, не смущаясь, и мне хотелось проверить, станет ли исключением этот человек.

Как мы увидели уже от угла, не стал. Все так же хмуро посмотрел нам вслед и, осенив себя Знамением, он ловко сгреб со стола две монеты.

Я улыбнулась, глядя в темнеющее хмурое небо, и надела шляпу, чтобы та не мешала в руках.

– Надеюсь, уважаемый Эмерек не приказал поселить меня в хлеву или на конюшне?

– О, нет! Как можно! – вспыхнувшую искоркой на веснушчатом лице улыбку Гаспар подавил быстро, но заметить ее я все же успела. – Для тебя приготовили дом. Твои вещи уже доставлены.

– И надо полагать порезаны в лоскуты. Даже жаль, там было мое единственное приличное платье.

Слегка задев его плечом, чтобы поддержать это веселье, я и правда собралась попросить его меня проводить, но где-то совсем рядом закричала женщина:

– Пожар! Горит!

Гаспар развернулся на этот крик, а после уставился на меня. Его зрачки были расширены, как будто пожар полыхал прямо перед нами или, того хуже, он остался с ним один на один в самом эпицентре.

Мысленно выругавшись, я сдвинула шляпу на затылок.

– Ладно. Отдых отменяется. Пойдем посмотрим, что у нас горит.

***

К сожалению или к счастью, до полей на этот раз не дошло.

Низкое и яростное пламя пожирало огород. С тихим злым ревом оно стремительно распространялось с грядки на грядку, поглощая всё, чем планировали питаться люди. Стоящее у невысокого забора пугало тоже было охвачено огнём – в пасмурной полутьме оно казалось огромным уродливым факелом или яростной птицей, разбрасывающей искры при каждом взмахе крыльев.

Люди бежали кто куда: одни торопились укрыться в собственных домах, другие спешили на помощь с вёдрами, из которых расплескивалась вода. Рядом с забором метались и заходились лаем две большие собаки, а чуть в стороне молодая женщина плакала навзрыд.

Судя по тому, как сидело на ней свободное платье, она была на большом сроке беременности.

Я заметила, как на долю секунды исказилось лицо Гаспара, – как бы истово он ни хотел, как бы усердно ни молился, он ничего не мог поделать с этим и не ждал чуда от меня.

По регламенту специалисту Совета полагалось разобраться в ситуации, подобрать наиболее эффективный способ решения проблемы, и только после действовать наверняка.

Молча сунув мальчишке в руки свою шляпу, я шагнула к забору. Несколько зевак шарахнулись в сторону, испугавшись то ли меня, то ли висящего на моём поясе пистолета.

Как бы то ни было, меня это вполне устраивало – чем меньше местные путались под ногами, тем лучше.

Настроившись на голодное потрескивающее пламя, я двумя пальцами расчертила в воздухе знак.

Огонь притих. Продолжая гореть и потрескивать, он словно припал к земле, перестал перекидываться на оставшиеся грядки.

Он прислушивался, изучал меня так же, как я изучала его.

Злой. Алчный. Требующий новых жертв здесь и сейчас.

Откуда бы он ни пришёл, он не желал подчиняться, но и вырваться на свободу, остаться предоставленным самому себе не мог.

До определённой степени я его даже понимала.

Казалось, воздух сгустился, стал плотным и горьким, когда я начала выводить второй знак.

Пламя взметнулось вверх и взревело, заставляя оставшихся поблизости людей шарахнуться назад.

Кто-то за моей спиной кричал на Гаспара, другие осеняли себя Знамением.

Не обращая на них внимания, я наблюдала за тем, как пламя, в последний раз облизав уничтоженные грядки, вытягивалось вверх и трепетало, пытаясь обрести форму. Или же просто подняться выше моей головы и наброситься сверху, накрыть собой.

И то и другое было забавно в качестве идеи, но абсолютно нереализуемо, и я давала ему время на то, чтобы это понять.

Извиваясь в одному ему ве́домом ритме, огонь бился, будто заключённый в тиски, – знаков, которыми я пользовалась, хватило бы и на большее. Они давали мне возможность рассмотреть.

И то, что я видела, мне не нравилось.

Люди сзади напирали – стоило кому-то взять пугавшую их стихию под контроль, любопытствующие осмелели, потянулись с площади и с соседних улиц.

Не меньше, чем пойманное пламя, они хотели крови, и от силы этого желания по моей спине пробежал холодок.

Не разбирая, что именно они кричат или шепчут, я позволила себе рискнуть, предоставив Гаспару разбираться с ними самостоятельно. В конце концов, он вызвался помогать.

Связанное пламя бесновалось, тянулось всё выше, пытаясь ускользнуть.

Живое. Беспощадное.

Неразумное, но контролируемое.

Выяснив всё, что мне прямо сейчас требовалось знать, я начертила третий знак.

С гулким воем, заставляющим людей отодвигаться подальше и зажимать руками уши, пламя ударилось о землю, зашипело и ушло в неё, впиталось как вода, не оставив после себя ни золы, ни запаха.

Отведённый для меня Старейшиной дом оказался просторным, добротным и чистым, окружённым большим ухоженным садом.

На пороге меня ждала корзина с ещё тёплым хлебом и фруктами, которую Гаспар галантно подхватил и поставил на стол.

Пока он суетился, зажигая лампы и проверяя, не остыла ли согретая для меня вода, я упала в кресло у спящего камина и, с наслаждением вытянув ноги, распустила ворот рубашки.

Суета вокруг уничтоженного огнем огорода продолжалась еще долго.

Сначала из своей лавки прибежал хозяин дома и как следует прикрикнул на рыдающую жену.

После явился неуважаемый мной Эмерик.

Он требовал, чтобы я оставалась рядом с ним, участвовала в осмотре «места злодеяния» и непременно дала объяснения по поводу случившегося.

Ничего ему объяснять я, разумеется, не собиралась.

Этот теряющий форму, но отчаянно стремящийся скрыть подступающую старость под густой бородой человек вызывал во мне не то чтобы настороженность, но сдержанное неприятие.

В таких деревнях Старейшины никогда не враждовали с церковниками, а те редко одобряли обращение за помощью к Совету. Если Эмерик и настоял на своем, то едва ли руководствовался при этом тревогой за своих людей. Будь это так, он сказал бы мне ту правду, которую выдавил из себя в итоге Гаспар.

Если промолчал, значит, ему просто нужен был человек, обладающий силой и знаниями, позволяющими работать на Совет. И женщина его при этом категорически не устраивала.

На задания, подобные этому, Йонас действительно, как правило, отправлял мужчин. Отчасти потому, что подготовлены они были лучше – девочки зачастую попадали в Совет слишком поздно. На момент начала обучения их головы уже бывали непоправимо забиты ерундой о том, что удел женщины – это дом и рождение детей. Уверенность в том, что есть запретные, недопустимые для них вещи, мешала раскрыть потенциал в полную силу, а значит, и ограничивала возможности.

Отчасти потому, что прижиться в новом месте и установить связи мужчине было легче.

Представителей Совета остерегались и недолюбливали, но девицы, готовые повиснуть на их шеях, находились всегда.

На контрасте с этим мое появление вызывало скорее оторопь, но в случае с Эмериком мне виделось что-то еще. Не столько удивление, сколько глубокое разочарование.

Ну или же все было гораздо проще, и причина крылась в том, что я, в отличие от благочестивых женщин, не желала знать свое место, и это возмущало его до глубины души.

На высоком голенище сапога обнаружилась невесть откуда взявшаяся царапина, и я наклонилась, чтобы растереть ее пальцами.

Хорошая кожа, нужно будет привести в порядок.

Вернувшийся в комнату Гаспар прошел сразу к камину и, опустившись на одно колено, принялся разводить огонь.

– Вода теплая. Еду для тебя тоже приготовили, я проверил.

Он поднял голову, чтобы посмотреть на меня, и взгляд, которым он задержался на моем бедре, приятно удивил.

Забывая о том, что он увалень и второсортный человек, мальчишка умел обжигать, и это было интересно.

Медленно выпрямившись, я сложила руки на животе, разглядывая его.

– Спасибо. Приятно, когда встречают так.

Вспыхнув не хуже огня в камине, Гаспар поспешил отвернуться, неловко кивнув при этом на стоящую на столе корзину:

– Еще бы. Если бы не ты, эти люди лишились бы дома.

– Пламя уже перекинулось на дома? – будто между прочим выхватив из его слов главное, я встала и подошла к столу.

Хлеб был ароматным, а фрукты свежими и красивыми. Щедрый и нарядный подарок.

– Нет, дома пока не загорались, – Гаспар встал и осекся, как будто сам удивился этому «пока». – Я хотел сказать, что пламя могло перекинуться, а ты…

– Всего лишь сделала свою работу, – прервав его не слишком вежливо, я сосредоточилась на корзине.

Подержав над ней ладонь, я улыбнулась и взяла яблоко. Подбросила его в ладони, осмотрела, а после отправила в камин. Следом полетела самая пышная кисть винограда.

– Вот теперь угощайся, – жестом пригласив изумленного Гаспара к корзине, я вернулась в кресло положила ногу на ногу.

Мальчишка так и остался стоять посреди комнаты, потрясенно глядя то на меня, то на фрукты, но ни о чем не спрашивал.

Я тряхнула волосами, вроде бы просто отбрасывая их с лица, но на деле ловя очередной его жаркий взгляд – на этот раз за воротом своей рубашки.

Сдерживаться и смотреть так, чтобы это не было очевидно, он точно не умел.

Впрочем, какие его годы.

– Зачем ты?..

Надо же, все-таки взял себя в руки и осмелился.

Просто ради развлечения я расправила волосы так, чтобы отсвет пламени заиграл в них жидким золотом, – если в чем-то мы с Йонасом и сходились безоговорочно, так это в том, что блондинка – всегда есть порождение Нечистого.

– Мне нравятся не все подарки. Считай это женским капризом. Кстати, ты знаешь всех местных шептуний и ведьм?

Окончательно сбитый с толку Гаспар подошел к столу, тоже осмотрел корзину, но ничего подозрительного в ее содержимом, разумеется, не нашел.

– Их не так много. Есть старая Магда, повитуха. Еще Анна и ее дочь. И…

– Просто покажи мне их, – я снова перебила просто потому, что сосредоточился он почти до неприличия.

Развернувшись обратно ко мне, мальчишка кивнул и, кажется, даже задержал дыхание.

– Я могу еще чем-нибудь быть тебе полезен?

Вот это было уже лучше.

Он смотрел со столь неприкрытым восхищением, что кому-то другому на моем месте могло бы стать неловко.

Здоровая реакция молодого мужчины в сочетании с впечатлительностью юности и новостью о том, что правила можно нарушать так легко, наверняка обеспечат ему долгую и неспокойную ночь.

– На рассвете мне понадобитесь ты и моя лошадь.

Он нахмурился, странно посмотрел на фрукты и только после – снова на меня.

– Мы куда-то едем?

Добывать информацию он умел еще хуже, чем держать себя в руках, но и это было не страшно.

Разглядывая его в ответ, я не спеша взвесила все «за» и «против». В конце концов, Гаспар сегодня тоже сумел меня удивить, проявив неожиданную для него твердость и не позволив никому мне помешать.

– Мы будем объезжать поля.

***

Новое утро выдалось светлым и чистым. Ночь растаяла, уступив место прозрачному свету и жидким солнечным лучам.

Стянув волосы кожаным шнурком, я вышла на порог, предполагая, что Гаспара придется дожидаться, но он оказался и правда щедр на сюрпризы – моя гнедая и его доходяжный старый жеребец уже стояли у дороги, а сам он сидел рядом, наблюдая восход.

– Намечается хороший день, чтобы что-нибудь поджечь, да? – я бесшумно подошла сзади и легко сняла с него шляпу.

Мальчишка дернулся, вскочил, едва не сбив меня с ног, и зарделся так, что веснушки проступили ярче.

– Леди Элисон!.. Элисон!

– Извини. Мое чувство юмора бывает отвратительным, – улыбнувшись ему почти нежно, я вернула шляпу и погладила лошадь. – Уверен, что хочешь ехать со мной?

– Конечно, – мгновенно забыв о том, что собирался в шутку, но надуться, Гаспар посерьезнел. – Если я тебе не помешаю.

Он остался стоять, прижимая шляпу к груди, и мне пришлось развернуться, подойти к нему.

– Я просто уточнила.

Светлые с легкой рыжиной волосы мальчишки растрепались, и я поправила их почти покровительственным жестом, прежде чем вернуться к стременам.

– Нам пора выезжать.

В этот час улицы еще были пустынны – нам встретились только пастухи и плотно закутанный в плащ молодой человек. Очевидно, счастливый и не заметивший пролетевших часов любовник.

Просто под хорошее настроение я пожелала ему и его избраннице удачи. Мои пожелания, какими бы они ни были, сбывались всегда, а этому местечку точно не помешает капля чьего-то личного счастья.

Кони шли по дороге бодро, не чуя никакой опасности. Где-то высоко щебетали птицы, солнце только начинало золотить верхушки старых, многое помнящих деревьев.

Среди такого пейзажа легко было расслабиться и задремать в седле, и именно поэтому я ничего подобного не делала.

Слишком безмятежно. Слишком хорошо.

– Как тебе спалось на новом месте? – судя по тону, которым этот вопрос был задан, Гаспар был рад, что наконец сумел придумать тему для разговора.

– Великолепно, – отвлекшись от созерцания окрестностей, я посмотрела на него. – Отличный дом. Кто там умер?

Собравшийся обрадоваться мальчишка забавно захлопнул приоткрывшийся рот, но хотя бы не покраснел.

– Там не… Мэтр Тисс умер там, но это было десять лет назад. Дом принадлежал его вдове. Она…

Он замялся, и, сжалившись, я закончила за него:

– Она была одной из тех, кто погиб в поле. Я поняла.

– Я говорил брату Матиасу, что это плохая идея, – ему стало так очевидно стыдно, что пришлось отвести взгляд и смотреть под копыта лошади.

– Это была его идея? – притормозив гнедую, я заглянула Гаспару в лицо.

– Нет, Старейшины. Но, в отличие от меня, брат Матиас может на него повлиять. Если хочет.

– Но он не захотел, – очевидное я озвучила скорее для себя.

Местный священник вызывал все больше вопросов, но торопиться со знакомством мне точно не стоило.

– Они… Тебе досаждали?

Ему явно пришлось преодолеть себя, чтобы задать очередной вопрос, и в очередной уже раз маленький подвиг заслуживал искренней улыбки.

– Думаешь, меня могут беспокоить призраки? Просто я чувствую смерть. Ты нет?

Забыв о том, что мучился от вины и стыда, Гаспар уставился на меня изумленно, почти испуганно.

– Я не…

– Ты никогда не замечал, – я кивнула, услышав то, что ожидала. – А если обращал внимание, принимался молиться. Я поняла.

– Почему ты говоришь так, будто в этом нет ничего дурного?

Он сорвался так неожиданно и искренне, что голос вполне по-мальчишески зазвенел.

Вероятно, мне следовало бы его утешить, объяснить, разложить на составляющие, но я лишь пожала плечами, прежде чем снова посмотреть на него.

– Потому что нет. Ты ведь не полагаешь всерьез грехом свои веснушки?

Словно не будучи уверенным в том, что понимает меня правильно, Гаспар коснулся своего лица.

– Нет. Это может быть некрасиво, но я в этом не виноват…

– Вот и об этом думай так же.

Он явно хотел добавить что-то еще или возразить, но я уже не слушала.

У самой кромки леса девушка собирала грибы.

Приподняв подол простого серо-голубого платья, она срывала их и бросала в корзину, время от времени украдкой поглядывая на дорогу.

Заметив нас, она приставила ладонь ко лбу, чтобы солнце не закрывало обзор.

Гаспар вытянулся в седле, мгновенно став собранным и напряженным как струна.

Спрятав улыбку, я пришпорила гнедую, вынуждая ее идти чуть быстрее.

Стоило нам приблизиться, девушка действительно направилась к нам.

Мой спутник, поравнявшись с ней, спешился первым.

– Доброго утра прекрасной Берте! Много набрала?

– Больше, чем ожидала, – выдавив из себя улыбку, девушка отвернулась от него и посмотрела на меня.

Она была примерно одного с Гаспаром возраста – худая, бледная, остроносая. Главным украшением на ее лице были большие и ясные серые глаза.

– Это леди Элисон, специалист из Совета. Берта, моя соседка, – Гаспар представил нас с таким искренним воодушевлением, что я едва не рассмеялась.

Берта кивнула мне и стиснула пальцами рукав.

Время очевидно было дорого, так что, приблизившись к ней, я перешла сразу к делу.

– Ты действительно видела, как начинался пожар в ту ночь?

Девушка кивнула, бросила испуганный, полувопросительный взгляд на Гаспара, убеждаясь, что все делает правильно.

– Что ты делала в лесу?

Рассказы о пожаре могли быть плодом воображения или попыткой привлечь внимание бывшего ухажера – в конце концов, Гаспар в самом деле был молод, честен, неглуп и хорош собой.

Берта вспыхнула, как если бы я поймала ее на чем-то постыдном.

– Я…

Губы умолкшего было мальчишки сжались так сильно, что побелели.

– Говори правду. Она не расскажет.

Едва сдержавшись от того, чтобы удивленно вскинуть бровь, я покосилась на него, но Берта не позволила мне в полной мере задаться вопросом, был это комплимент или наглость.

– Я была с Тэо. Мы вместе… гуляли. И видели пожар.

Наконец подняв на меня свои прекрасные глаза, последнее слово Берта выговорила твердо и решительно.

Гаспар тихо выдохнул и наклонился, чтобы сорвать выглядывавший из травы прямо у его сапог гриб.

Именно сейчас увидеть выражение его лица было бы очень интересно, но я не могла себе позволить отвлекаться.

– Как все было? Пламя действительно поднялось из посевов?

– Не сразу, – продолжая комкать рукав, девушка тяжело сглотнула, но продолжила. – Сначала я увидела Амели и тетушку Ханну. Они часто ссорились, а тут шли вместе, рядом, как две подружки. И так странно шли… опустив руки. Как будто кто-то вел их за собой. Вдова Тисс, Фабиан и Лаура уже были в поле. Они просто стояли там. Мы с Тэо подумали, что они собираются заниматься чем-то... запретным. Нечистым. Он даже решил, что пожары устраивали они, из-за них погибли люди. Но когда начался огонь, они не двигались. Первым прибежал Майк, это брат Лауры. Он хотел помочь Амели, они… – она запнулась, прекрасные глаза стали влажными, но слезы так и не полились. – Они все умерли на наших глазах. Мы просто сидели там и ничего не сделали. Гаспар сказал, что если мы признаемся, все равно ничего не исправим, потому что не могли им помочь. Но если бы…

– Гаспар прав, – пресекая подступающую истерику, я прервала ее резче, чем полагалось говорить с перепуганными девицами.

Берта уставилась на меня со смесью неверия и благодарности.

– Вы правда так думаете? Тэо теперь считает себя трусом. Если бы он побежал туда вместе с Майком…

– Погиб бы вместе с ним, – в этом я не сомневалась ни секунды.

Оглянувшись на Гаспара, я забрала у него сорванный гриб и протянула его Берте.

– Молчите о том, что видели. Когда закончишь здесь, первым делом сходи к брату Матиасу и исповедуйся в том, что беседовала со мной о погоде.

***

Выжженное поле выглядело и пахло отвратительно.

Черные сухие стебли трещали, ломаясь под сапогами, а по спине бежал холодок.

Оглянувшись на лошадей, я заметила, что и они тревожились.

Гаспар стоял рядом, нервно комкая свою шляпу в руках, бледный, как будто осунувшийся и очень сосредоточенный.

Он стал таким, едва мы попрощались с Бертой, и не оживился даже на мою молчаливую похвалу в виде лукавой улыбки, а значит, все и правда было очень серьезно.

Места, где нашли тела, оказались тяжелее, чем даже я могла ожидать.

Воздух был ледяным и плотным, словно пламя заставило его остыть, свернуться в крошечные острые льдинки, и вместе с тем – гнилостным и душным, почти тошнотворным.

Обычная, даже самая нелепая и страшная смерть ощущалась иначе.

Так пахли только жертвоприношения, и в сочетании с тем, что я видела накануне в чужом огороде, ситуация начинала приобретать совсем дурной оборот.

– Ты был здесь, когда тушили пожар?

– Мы все здесь были, – он ответил бесцветно и очень серьезно, продолжая смотреть в землю. – Я помогаю брату Матиасу в церкви и вижу всех мертвецов, но они…

Резко, почти судорожно вздохнув, он пригладил волосы лишь для того, чтобы куда-то деть руки.

Там, где мы стояли, вопреки всем законам природы, не было ветра, хотя в отдалении он ласкал колосья. Это место умерло точно так же безвозвратно как люди, которых на нем нашли.

Я не торопила, давая ему собраться с мыслями.

Гаспар дышал поверхностно и часто, и можно было подумать, что он в самом деле борется с подступающей тошнотой или криком.

– Они были… как будто вплавлены в землю. Обгорели до костей. Их всех похоронили рядом, потому что мы так и не узнали точно, кто есть кто.

Зрелище должно было быть и правда не из приятных, особенно для неподготовленных к нему людей. Особенно – для насмерть перепуганного собственными возможностями мальчишки, воспитанного в необходимости примерять каждую случившуюся поблизости потустороннюю дрянь на себя и равнять себя с ней.

– Расскажи мне про пламя.

– Ты же видела вчера, – он вскинул голову неожиданно даже для меня.

Растерянный, раздавленный собственными сомнениями и чувствами, не уверенный ни в чем, и в первую очередь в самом себе, но так отчаянно желающий разобраться.

Я мягко качнула головой, останавливая его:

– Я хочу послушать тебя. Каким оно показалось тебе тогда?

Гаспар прикусил губу, задумавшись, а после, очевидно сдерживая дрожь, присел на корточки и коснулся пальцами погибших стеблей.

– Диким. Когда я был маленьким, в деревне случился пожар, и мне было очень страшно. Тогда сгорел дом старого священника. Болтали даже, что его подожгла ведьма, которой он отказался отпускать грехи. Как бы там ни было, никто не погиб, брат Луи умер через год от старости. Но я помню, как взрослые тушили огонь. На него лили воду, а он горел и горел, перекидывался с крыши на сарай… – поняв, что чересчур увлекся воспоминаниями, он резко умолк.

Я не мешала ему собраться с мыслями, но и взгляд не отводила.

Моя гнедая нервно заржала позади нас, где-то далеко закричала птица.

Словно очнувшись, Гаспар поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх, а потом выпрямился.

– То, что я видел в поле, не шло ни в какое сравнение с этим. Когда я прибежал, пожар почти потушили, но огонь, он все равно… как будто возрождался. Он будто впитывал воду, пожирал ее вместе с посевами и хотел еще.

Я кивала, слушая и запоминая, и лишь в последний момент успела сдержаться от неуместной сейчас улыбки.

Даже кому-то вроде меня не пристало радоваться, когда мальчишка рассказывал о том, что оказалось более чудовищным, чем его детский страх.

И все же юный Гаспар формулировал занятно.

– Идем отсюда, – хлопнув его по плечу в знак признательности и одобрения, я развернулась, чтобы вернуться к лошадям.

Гнедая перестала волноваться и всхрапывать только когда чернеющий участок поля стал таять позади. Жеребец Гаспара и вовсе казался едва живым.

Сам мальчишка ехал тихо, и отнюдь не потому, что боялся помешать думать мне. Глядя на поводья в своих руках, он снова хмурился и кусал губы, будто спорил с самим собой.

– Если ты хочешь о чем-то спросить, спрашивай. Я, как ты мог заметить, не кусаюсь.

Он вздрогнул скорее от неожиданности, чем от самих слов, и тут же вскинул на меня поразительно ясный взгляд.

– Это ведь не проделки Нечистого, как говорит Старейшина, правда? Даже если и так, это все равно сделали люди.

Отметив, что мое желание повстречаться с братом Матиасом вот-вот достигнет граничащих с непристойностью масштабов, я качнула головой:

– Да.

Гаспар моргнул как человек, получивший ответ, совершенно не похожий на то, чего он ожидал.

Его робкий восторг, замешанный на вполне понятном восхищении от увиденного и услышанного, с каждой секундой все больше грозил переплавиться в едва ли не щенячью преданность, и это могло быть опасно.

По всей видимости, ему до неприличия редко говорили правду.

– Но… как? И главное, зачем? Кто-то хочет уничтожить наши посевы? Выгнать нас с этого места?

– Или, наоборот, привязать к нему накрепко, – склонив голову набок, я заговорила медленно, скорее размышляя вслух, чем отвечая ему. – Вспомни, что вы все испытали, когда это началось? Оцепенение? Горе? Страх? Это очень сильные эмоции, Гаспар. А силу способна питать только сила. Тот, кто призвал это пламя и накормил его людьми, держит в руках большую власть над всеми вами.

Слушавший не дыша мальчишка моргнул, снова посмотрел на потертые поводья.

Его спина одеревенела, подбородок был опущен слишком низко.

Я не спешила говорить больше, но и не хотела делать вид, что имела в виду меньше того, что он понял.

– Значит, все, кто погиб в полях… Они все понимали? – набравшись мужества, чтобы озвучить свой вопрос, он задал его негромко и прямо, глядя мне в глаза. – Знали, что с ними произойдет, все чувствовали, но не могли пошевелиться. Так?

Краска отлила от его лица, веснушки особенно ярко проступили на побелевшей коже, а губы дрожали.

Я не позволила себе подумать о том, что его было почти жаль, только кивнула, опуская глаза в знак пока еще важных для него приличий.

Плечи Гаспара дернулись как от удара, а на щеках заходили желваки.

Он завертел головой, словно пытаясь спастись от этого нового знания или найти слова, которых не существовало.

Единственным, чем я могла ему помочь, было дело, к которому ему следовало вернуться.

– Я хочу навестить их могилы. Покажешь?

– Да, разумеется, – он отозвался едва слышно, но тут же тряхнул головой, одергивая себя. – Поэтому ты спрашивала меня про местных ведьм? Эти пожары – дело рук одной из них?

От стылого ужаса до праведного гнева за пару секунд.

Бледно, но искренне улыбнувшись, я потянулась и поддела поля его шляпы.

– Про местных ведьм я спрашивала потому, что какая-то дрянь пыталась меня испортить, но это ерунда. Что касается пламени, – я перевела дыхание, переставая улыбаться. – Не обязательно. Его мог призвать кто угодно. Крикливая торговка с рынка. Досточтимый Эмерик. Брат Матиас. Или любой дурак, мечтающий о власти. Поэтому о том, что ты знаешь, болтать не стоит. Это понятно?

Гаспар кивнул, не считая нужным подтверждать вслух и без того очевидное.

Окончательно пробившееся сквозь плотные облака августовское солнце было ярким, но почти не грело.

Когда мы вернулись в деревню, на улицах уже царила утренняя суета – люди торопились по своим делам, кричали, тихо возились в своих огородах.

Медленно ведя коня по главной улице, чтобы ненароком не сбить ребенка или гуся, я сосредоточилась на своих ощущениях.

Поездка в поля прояснила многое. Тот, кто привел в эти края пламя, – кем бы он ни был, – точно не являлся дураком. Зная местных и человеческую натуру в целом, он понимал и то, что церковники с подчинившимся ему огнем не справятся. У святой братии, конечно же, были свои инструменты, и, как ни парадоксально, иногда они даже работали, но лишь в тех случаях, когда сталкиваться приходилось с мелким духом, неудачным проклятьем глупой неопытной ведьмы или утратившим над собой контроль колдуном. Имея дело с чем-то посерьезнее, они могли устранить внешние проявления, не решая проблему глобально.

Вызов человека из Совета с большой долей вероятности стал для хозяина неожиданностью. Либо же у него были представления о том, как держать приехавшего специалиста в узде.

На такие дела всегда бросали лучших. По факту – самых опытных, и, как следствие, всегда готовых умереть.

Высокопарность суждений, принятых в организации, членами которой были преимущественно мужчины, все еще оставалась где-то за гранью моего понимания, и по согласованию с Мастером Йонасом я даже не пыталась вникать, держась особняком.

Совет давал мне кров, деньги и свою защиту в случае, если таковая мне понадобится. Взамен я хорошо делала то, чем брезговали заниматься другие. Честный договор без возможности пересмотра.

Деревенское кладбище располагалось на отшибе рядом с небольшой, но добротной церквушкой.

Неподалеку от нее я заметила Берту – уже знакомое застиранное платье мелькнуло среди бредущих по своим делам крестьян.

Гаспар понял мой взгляд правильно и повернул коня.

Что может быть естественнее, чем остановиться и поболтать, встретив соседку?

Мне не хотелось брать его с собой.

Свежих могил в подобных местах всегда немного. Тем более – расположенных рядом.

Неуклюжие шесты с прикрепленными к ним в центре кругами – символы Спасительного Знамения, которыми отмечали захоронения, – бросались в глаза еще с дороги.

Спрятав ухмылку в плече, я подумала, что стоило бы заподозрить в худшем местного кузнеца, – в связи с увеличением количества мертвецов у него точно прибавилось работы.

Привязав гнедую, я дошла до могил пешком.

Земля была хорошо утоптана – здесь явно собирались люди, много людей.

Глупый Эмерик напрасно пытался скрыть подобное – воздух почти звенел, пропитанный духом смерти и страхом живых.

Присев на корточки, я задержала ладонь над рыхлой сырой землей, после коснулась ее пальцами.

Умение запросто говорить с мертвыми никогда не входило в число моих талантов. Случаясь лишь при острой необходимости, такая беседа отнимала слишком много сил, лишала концентрации. У конкретно этих покойников не было знаний, которыми мне непременно нужно было бы обладать.

Только страх. Сочащийся даже из-под земли, отчаянный, дикий, не идущий в сравнение ни с чем, известным им прежде.

Испытавшие подобный ужас люди, как правило, и без дополнительной помощи умирали быстро или оставались седыми на всю оставшуюся жизнь.

Он остался на обожжённых телах, покрыл их, подобно грязи, и за его толстым слоем не чувствовалось ничего иного.

– Леди хочет знать, не попали ли души этих несчастных во служение к нечестивому существу?

Раздавшийся сзади голос был негромким и мягким, но хорошо замаскированной под почтительную вежливость иронии в нем было столько, что я обернулась с искренним интересом.

Высокий темноволосый мужчина, одетый в черное, стоял немного в стороне, но достаточно близко, чтобы быть услышанным. Его лицо украшала аккуратная бородка, а взгляд был внимательным и мягким. Он хорошо знал, где нужно остановиться, чтобы не вторгнуться в мысли склонившегося над могилой человека слишком бесцеремонно, но оставаться рядом с ним.

Все, как полагается в его деле.

– Вы всегда начинаете беседу со столь тонких материй, святой брат? – выпрямившись, я развернулась к нему и отряхнула руки, но от могил не отошла.

Брат Матиас, оказавшийся, вопреки моим ожиданиям, не умудренным жизнью стариком, а молодым и даже красивым мужчиной примерно моего возраста, коротко поклонился в знак признательности и подошел ближе, чтобы встать рядом со мной.

– Душа удивительная материя. Видите ли, я в некотором смысле еретик – не все, что описано в Священной Летописи, представляется мне истиной.

– Поэтому вас сослали в такую глушь? – покосившись на него, я снова уставилась на могилы.

В них не было ничего особенного, они ничем не могли быть мне полезны, но все же что-то в них меня смутно тревожило.

Вопреки долгу, предписывающему стоящему посреди кладбища священнослужителю скорбеть, он коротко и ярко улыбнулся и тут же тряхнул головой, скрывая это.

– Меня предупреждали, что вы не лезете за словом в карман.

– В моих карманах лежат более полезные вещи.

Мы посмотрели друг на друга одновременно, и прямой взгляд этого человека мне неожиданно понравился.

Брат Матиас смотрел цепко и настороженно, точно так же не ожидая от меня ничего хорошего, как я не ожидала от него.

Точно так же, как и мне, это знакомство казалось ему странным.

В соответствии со всеми канонами, он должен был грозно приказать нечестивой ведьме убираться из святого места, а я – пригрозить его пристрелить, если станет путаться под ногами.

Когда ни первого, ни второго не произошло и очевидно стало, что мы сможем обойтись без этого, беседу предстояло выстраивать как-то… иначе.

Ударивший в спину ветер бросил выбившиеся из хвоста волосы мне в лицо, и, когда, собрав их, я снова посмотрела на священника, его лицо сделалось задумчивым.

– Утром ко мне прибегала девица Монтэгю, – заговорив, он перевел задумчивый взгляд на могилы. – Слезно каялась в том, что имела беседу с вами.

– Надеюсь, вы отпустили ей этот страшный грех? – подумав, едкий комментарий по поводу тайны исповеди я решила оставить при себе.

На этот раз святой брат улыбнулся, не скрываясь, но невесело и настолько жестко, что стало понятным, зачем он носит пусть небольшую, но бороду.

– Знаете, что забавно, леди Элисон? В том, что живет во грехе с племянником плотника, она кается не столь усердно. Если быть правдивым, не кается совсем.

– А вы, будучи осведомленным о происходящем, не спешите обличать грешников?

Он поднял голову, посмотрел на меня с каким-то новым интересом и снова склонил голову, почти насмешливо изображая поклон, предписанный ему по долгу службы.

– Безликий Бог не имеет глаз, а Плачущая Богиня покровительствует любви. Вам должно быть это известно. Если Они полагают нужным держать эту порочную связь в тайне от благочестивых родителей молодых людей, кто я такой, чтобы противиться Им?

Засмеяться хотелось так сильно, что мне пришлось прикусить губу и обойтись бледной, хотя бы похожей на допустимую в таком месте и с таким человеком улыбкой.

– Вы не по годам мудры.

– Вас так сильно смущает мой возраст? – брат Матиас вскинул бровь в притворном изумлении, а после жестом пригласил меня отойти от могил. – Если это столь важно, я приехал сюда по собственной воле. Брат Арман скончался прошлой зимой. Он много лет посвятил спасению заблудших душ в этих местах, и я счел, что его дело должен продолжить кто-то, с кем этим людям не придется прощаться быстро.

Выйдя на дорогу первым, он галантно подал мне руку, помогая перебраться через комья земли.

– Любопытство леди удовлетворено?

– Более чем.

Говорили мы все еще о нем или о моем появлении на кладбище, было уже не столь важно.

– Признаться, я удивлен. Я полагал, что возраст вас не смущает.

Намек на Гаспара даже не был, по большому счету, таковым, и теперь пришла моя очередь смотреть на него с хорошо выверенным и отменно искренним удивлением.

– Вы хотите от чего-то меня предостеречь, святой брат?

Мы неспешно шли по пустой дороге, ведущей к церкви, и брат Матиас смотрел куда-то за горизонт, как будто подбирал слова.

– Гаспар хороший мальчик. Умный и добрый. В отличие от уважаемого Эмерика, я полагаю, что общество молодой и настолько красивой женщины пойдет ему на пользу. Разумеется, я мог бы предостеречь вас о том, что найдется немало людей, способных обвинить его в происходящем…

Он очевидно нарочно не договорил, желая узнать, захочу ли я продолжить, а я точно так же продуманно ответила не сразу.

Бьющий в спину невесть откуда взявшийся ветер продолжал трепать волосы, и я помолчала, заправляя их за ухо.

– Вы хотите, чтобы я обеспечивала его безопасность?

– Это не входит в ваши обязанности, как я могу просить о таком, – брат Матиас склонился с такой заботой, как будто мог и хотел меня укрыть.

– Но вы предложили Эмерику приставить его ко мне?

Лицо священника на секунду, но исказило нечто, подозрительно похожее на гримасу отвращения.

– Старейшина искал того, кто сможет присматривать за вами. Того…

–... кого не жалко пустить в расход в случае, если дело примет скверный оборот, – на этот раз я спокойно закончила за него, сопроводив свои слова нетерпеливым кивком. – Это очевидно. Есть что-то, что мне нужно знать?

По мере приближения к огромной старой ели, растущей у церкви, брат Матиас начал замедлять шаг, и я подстроилась под него, ожидая, когда же мы остановимся совсем.

В тени дерева ветер почти не чувствовался, а солнце не слепило глаза, и говорить можно было спокойно, не опасаясь, что нас подслушают, приблизившись незаметно.

– У Гаспара хорошее сердце, он не склонен думать о людях плохо и кого-то подозревать.

– Но ваше сердце не настолько чисто?

Вот теперь разговор начинал принимать по-настоящему любопытный оборот.

Подняв голову так, чтобы видеть лицо брата Матиаса лучше, я ответила негромко и быстро, давая понять, что готова слушать.

Оставшись доволен увиденным, он мимолетно улыбнулся мне снова:

– Моя работа заключается в том, чтобы принять на себя этот грех. В этих краях есть один человек. Его имя Этьен. Он живёт в лесу за деревней. Старейшина не имеет на него влияния. Я, по правде говоря, тоже.

– Вы подозреваете, что в происходящем может быть виновен он?

– Я подозреваю, что этот человек на многое способен, – брат Матиас снова склонил голову, но теперь его задумчивость была неподдельной. – У меня нет ни одного факта, позволившего бы мне утверждать что-то конкретное.

Он умолк, давая мне возможность отмахнуться от своих слов или возразить, но ни того ни другого делать я не собиралась.

Безошибочная интуиция, усиленная годами магической работы, не подводила меня никогда. Я знала, о чем он говорит. Редко, но даже мне встречались люди, в которых ощущалось что-то обжигающе темное, могучее, но непознанное. Нечто, на что невозможно было указать пальцем, но хотелось обойти далекой стороной. Либо, напротив, приблизиться настолько, насколько сможешь, и смотреть, дышать этим, пока оно не сожжет тебя дотла.

Такие люди - те, кого невозможно прочитать, - были опасны по-настоящему.

Если святой брат был прав, одному из них ничего не стоило провернуть кровавую шутку с огнем, подставив при этом ни в чем не повинного запуганного собственным даром и людским порицанием мальчишку.

Судя по тому, что я успела увидеть, любой из местных жителей с радостью отдал бы Гаспара на заклание. Никому не сделавший ничего плохого, но пугающий их своей инаковостью, он самим фактом своего существования мешал им спокойно спать по ночам.

Подобное случилось со многими.

Быть может, случилось бы и со мной, не будь я в его возрасте острее на язык, злее, бесшабашнее и сильнее.

Десять лет, за которые я научилась при желании вызывать в людях леденящий страх… Будут ли они у него без должного присмотра – вот вопрос.

Покровительство брата Матиаса могло помочь ему, но едва ли надолго, если пожары будут продолжаться.

Священник по-прежнему молчал, внимательно глядя на меня, и я осознала, что пауза затянулась.

– Мне потребуется время, чтобы проверить. Сможете занять Гаспара в церкви?

– Это лишнее, – он непонятно чему улыбнулся и поднял руку, которую тут же опустил.

Показалось, или он в самом деле лишь в последний момент остановил себя от того, чтобы меня коснуться.

– Я думала, вы хотите, чтобы я присмотрела за ним, но не тянула в пекло. Если насчет того человека вы правы…

–... То мои предостережения ничего не изменят. Они не изменят его, – выпрямившись, как будто отпрянув, брат Матиас посмотрел в небо над моей головой через разлапистые пушистые ветки. – Что бы я ни делал и как бы ни старался, его все равно потянет к вам, леди Элисон. К вам и таким, как вы. Вы это знаете не хуже меня. А если то или иное событие все равно неизбежно, я предпочел бы, чтобы оно было контролируемым.

***

Гаспар ждал меня у кладбищенского забора, держа наших лошадей под уздцы.

– Ты познакомилась с братом Матиасом.

Он не спрашивал напрямую, но надеялся на объяснения, и, взлетая в седло с поразившей мальчишку лёгкостью, я послала ему ободряющую улыбку:

– Да, я планировала сделать это без тебя. Святой брат благословил меня располагать тобой как мне заблагорассудится.

Краска прилила к его щекам и тут же схлынула.

Гаспар выглядел растерянным и смущенным, взбираясь на свою клячу, но, кажется, выдохнул с облегчением.

Так волнуется тот, кому предстоит познакомить двух в равной степени дорогих и близких ему людей. Тот, кто вовсе не уверен в том, что эти люди друг другу понравятся.

Мысленно воздав должное здравомыслию брата Матиаса, я тронула гнедую с места.

– Как себя чувствует Берта?

– Волнуется, – мальчишка отозвался, не запнувшись, но в том, как он это сказал, послышалось глухое недовольство. – Она сделала все, как ты сказала…

– Да, я в курсе.

Как и ожидалось, Гаспар поднял лицо, окинул меня заметно потемневшим взглядом.

– Она напугана. Я догадывался, что брат Матиас знает про нее и… Тэо, но…

– Но не решился сам заговорить об этом и попросить его сохранить ее постыдную тайну, – я кивнула и продолжила за него, потому что разговор был откровенно мучителен. – Ты не должен винить себя за это.

– Ты не понимаешь.

Снова опуская взгляд, он качнул головой с такой решимостью отчаяния, что я притормозила недовольно всхрапнувшую при этом гнедую, остановила ее так, чтобы преградить ему путь и вынудить поднять глаза.

– Ты не несешь за нее ответственности, Гаспар. Если мерить такими категориями, Тэо несет, но это сейчас неважно. Святой брат намерен молчать и дальше.

На то, чтобы осознать услышанное, Гаспару потребовалась пара секунд, а после его зрачки расширились, а губы тронула невеселая, но искренняя улыбка.

– Спасибо.

– Не благодари. Или благодари не меня, – сочтя тему исчерпанной, по крайней мере, на сейчас, я развернула лошадь, чтобы продолжить путь.

– Тебе удалось узнать что-нибудь полезное? – очевидно пристыженный и старающийся думать только о деле Гаспар догнал меня приятно быстро.

– Над могилами – нет, – солнце ударило в глаза, и я повернулась так, чтобы хоть немного закрыться от него растрепавшимися волосами.

Так мне было хорошо видно, что мальчишка помрачнел снова.

– Значит, все было зря?

Вопрос был действительно хороший. Настолько хороший, что я не знала, как ответить на него так, чтобы он понял.

Мимо пронеслись смеющиеся перепачканные в грязи мальчишки, и этого времени хватило, чтобы я решила не отвечать совсем.

В конце концов, Гаспар действительно спрашивал меня об очевидном, а сам вопрос получился настолько непростым лишь потому, что задан был абсолютно неправильно.

У меня не было ни времени, на намерения учить его, а вдаваться в такие подробности с тем, кого не планируешь брать в ученики, всегда и для всех было лишь тратой драгоценного времени.

– Расскажи мне об Этьене.

То ли кляча, на которой он ехал, споткнулась, то ли Гаспар от удивления пришпорил ее слишком неожиданно и сильно.

– Почему ты?..

– Просто ответь на вопрос.

Плотно сжав губы, мальчишка снова поднял голову, но посмотрел в этот раз не на меня, а куда-то вперед.

Он явно обдумывал, что именно и как собирается мне говорить, и это вызывало интерес совершенно нового толка.

– Он приехал сюда года три назад с молодой женой, – когда Гаспар заговорил, его голос прозвучал странно, как будто придушенно. – Построил дом на отшибе и поселился там. Никто не знает, откуда и зачем. Они вроде бы живут в деревне, но в то же время отдельно. Ни с кем не знаются, редко приходят на базар. Я знаю, что иногда они ездят в город, чтобы продать лошадей, но… Это все.

Он умолк, как будто второй раз за десять минут выдохнул с облегчением, и, не дождавшись продолжения, я вопросительно подняла бровь:

– Все?

К счастью, Гаспар не покраснел, но смутился так, что веснушки снова проступили ярче.

– Ты будешь смеяться, если я скажу.

– Мне нужно напоминать о том, что мне интересно твое мнение?

Мы свернули за угол, оказавшись в тени деревьев, и он притормозил лошадь, чтобы посмотреть на меня прямо и говорить тише.

– Он жуткий. Возможно, мне так кажется, потому что я никогда не встречался с мужчинами-колдунами…

Он почти судорожно вздохнул от волнения, а я едва успела сдержаться от замечания о том, что с одним из них он имеет дело постоянно.

– Он… – Гаспар посмотрел в небо, будто рассчитывал найти подходящие слова именно там. – Не знаю, как описать. У него почти черные глаза. Не карие, как у тебя, а темные. Страшные. Когда он смотрит, кажется, что знает про тебя все. Вокруг него даже воздух гуще, и… Я правда не знаю, как сказать.

Я медленно кивнула, давая понять, что понимаю.

Если неученый, но совершенно точно одаренный мальчишка чувствовал чужую силу настолько ярко, сила эта была велика.

Оставалось только понять, почему ни Старейшина, ни сам Гаспар не рассказали мне об этом человеке раньше.

– Тогда сделаем так. Ты проводишь меня к его дому, а сам…

Договорить мне помешал вопль – отчаянный, истошный, полный такого ужаса, что гнедая подо мной взвилась на дыбы и заржала.

Сжав ее коленями, я дернула поводья, разворачивая лошадь в ту сторону, откуда донесся этот крик.

Спешащие на него люди благоразумно расступались, чтобы не попасть под копыта, и на месте мы оказались одними из первых.

На самой окраине деревни, почти там, откуда мы только что приехали, уже не кричала, а выла пожилая молочница и плакали несколько детей.

Подъехав ближе, я рассмотрела то, над чем они стояли – два обожженных тела и перевернутую корзину с провизией.

Своей лошади после морского путешествия у меня не было, поэтому гнедую пришлось урезонивать снова – приблизившись, она заметалась от запаха, криков и людского страха.

Выругавшись себе под нос и попутно мысленно адресовав пару нелестных слов Эмерику, у которого не нашлось для меня кобылы поспокойнее, я удержала ее снова, но не успела помешать Гаспару.

Даже не спешившись, а буквально скатившись со своей клячи, он, спотыкаясь, бросился вперед и, грубо оттолкнув молочницу, рухнул на колени, в отчаянии хватаясь за тлеющий кусок застиранной ткани, бывшей совсем недавно серо- голубым платьем.

Уронив голову на сложенные на столе руки, Гаспар рыдал навзрыд – некрасиво, жалко, отчаянно.

Чтобы не мешать ему, я вышла в кухню и развела огонь, намереваясь согреть вино.

То, что осталось от Берты и погибшего вместе с ней молодого человека, – очевидно, Тэо, – отнесли в церковь.

Бледный и сосредоточенный брат Матиас без лишних проволочек сделал всё, что предписывала его вера, и останки поступили в моё полное распоряжение.

Они не вызывали во мне душевного трепета или отвращения, но возиться с телами, – тем более порядком обгоревшими, – я не любила. Это было скорее оборотной стороной моей работы, малоприятной необходимостью.

В деревнях она осложнялась ещё и тем, что нельзя было заканчивать быстро.

В том, что передо мной нет ничего, кроме обожжённой плоти и костей, я убедилась за пятнадцать минут, но за дверью ждали Старейшина и члены семей погибших.

Людям всегда требовалась сказка, они хотели видеть особый ритуал, чувствовать себя причастными к действу, являющемуся для них греховным.

Уделять время созданию для них иллюзии мрачного таинства было личной просьбой Мастера Йонаса, и я не видела смысла, да и не хотела в ней отказывать. Лишь небольшая плата за большую свободу.

То, чем наша работа была на самом деле, и представления людей о ней отличались слишком существенно.

Брат Матиас, по всей видимости, был единственным жителем деревни, который это понимал.

Он проявлял к скорбящим участие, которого от него ждали, в то время как я, оставшись наедине с двумя телами, смотрела в деревянную стену и думала о том, что дело плохо и обещает стать еще хуже.

Впрочем, отсиживаться в церковной каморке с трупами было лучше, чем оказаться вовлеченной во всю последовавшую за случившимся суету.

Информацию собирали по крупицам: кто-то видел Берту, беседующей с Гаспаром неподалеку от церкви. Юная пастушка заметила, что после этого она пошла к плотнику, а выйдя от него, заметно торопилась.

Все то же платье, спешка и корзина с едой в совокупности выглядели почти до неприличия очевидно – девчонка испугалась настолько, что уговорила любовника немедленно бежать. Пролегающий мимо церкви путь был самым коротким и самым безопасным – людей в это время суток в той части деревни бывает немного.

Едва ли они предполагали, что смогут добежать только до окраины.

Я должна была предполагать.

Должна ли была?

Теоретически – могла бы.

Неуважаемый Эмерик смотрел на меня хмуро и зло, как будто я убила их собственными руками, мать Берты выкрикивала проклятия и порывалась вцепиться мне в волосы, родственники Тэо украдкой осеняли себя Спасительным Знамением.

Приехать на задание и приобрести статус местного проклятия на второй день – подумав, я засчитала это как собственный рекорд.

Единственным, кто вызывал ещё большую злобу, чем я, стал Гаспар. Его сторонились как прокаженного, шипели исподтишка, но не решались нападать в открытую, и это я сочла своей крошечной, но безоговорочной победой.

Оказалось, что ни родных, ни близких, помимо брата Матиаса, у мальчишки нет, а священнику нужно было осуществлять всенощное бдение над усопшими, чтобы отмолить их души. Поэтому Гаспара пришлось забрать к себе.

Когда я вернулась в комнату, он сидел в той же позе, но плакать перестал. Теперь его плечи часто и мелко вздрагивали – рыдания не прекратились, но слезы закончились.

Его горе было безобразно настолько, насколько истинное горе только может быть.

Поставив перед ним кружку с тёплым вином, я застыла ненадолго, не уверенная в том, что стоит предпринять.

Мне редко доводилось утешать людей. Более того, я плохо понимала, зачем вообще это нужно. Вместе с тем, его боль оглушала, почти перекрывала дыхание, как сжавшаяся на горле рука, – он и так сдерживался настолько, насколько был для этого в силах.

Насколько в принципе мог держать лицо деревенский мальчишка, вынужденный защищать себя сам, научиться не показывать слабости, которая рано или поздно могла бы послужить спусковым крючком.

Безответная любовь в моём понимании была чем-то ещё более странным, чем потребность в утешении. И тем не менее, девушка, которой он грезил, проводила ночи с Тэо, не скрываясь от него. Да, быть может, немного стыдилась, прекрасно все понимая, но не считала нужным отрицать.

Присев на край стола, я взяла лицо Гаспара в ладони, вынуждая его поднять помутневшие от боли глаза.

– Ты в этом не виноват.

Даже не зная ни безответной любви, ни потребности в утешении, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о чем он думает.

Если бы он был быстрее и смелее, если бы умел думать наперед и анализировать лучше, она была бы жива и счастлива. Пусть не с ним, но была бы.

Гаспар моргнул, почти по-детски шмыгнул носом, и тут же качнул головой, мягко высвобождаясь из много захвата.

– Я не…

– Если тебе нужно кого-то винить, вини меня. Я должна была подумать об этом прежде.

Он замер так, будто я его ударила, а после поднял голову снова.

– Зачем ты говоришь такое, если это не так? Виноват тот, кто сделал это… Всё это. Этьен или кто-то другой. Ты же пытаешься нам помочь.

Сейчас он производил странное, двоякое впечатление. С одной стороны, потерянного, раздавленного и беспомощного мальчика. С другой – мужчины, едва ли не впервые осознавшего себя таковым.

Гаспар едва ли сам заметил, как сильно и недвусмысленно сжал мою руку, и, чтобы отвлечь его, свободной я дотянулась до кружки, придвинула её к нему:

– Выпей. Это поможет уснуть. Тебе ещё понадобятся силы.

Это было банальностью, но всё равно правдой.

Гаспар кивнул, посмотрел на вино, кусая губы.

Он явно хотел что-то сказать или о чём-то спросить, и я не торопила, позволяя ему сделать выбор.

Не слишком-то широк он сейчас и был.

Два обгоревших тела, две убитые горем и позором семьи – такого деревне вроде этой и так хватило бы надолго.

Люди, не посмевшие бы ополчится на мужчину, готовы были сорвать зло на мне. Опасаясь сделать это – на Гаспаре.

Чем больше я думала, тем больше это казалось мне проблемой. Едва ли не первостепенной даже не фоне пожаров.

Если его на самом придётся защищать, как того опасался брат Матиас, сделать это, ввиду открывшихся обстоятельств, будет сложно.

– Я даже не мог обижаться на неё, когда она велела мне больше не приходить. Хотел, но не мог. Очень боялся, что она станет… похожа на Жизель, если останется со мной.

Запоздало сообразив, что незнакомое имя мне ни о чем не скажет, Гаспар вскинул взгляд, всё ещё тяжёлый и измученный, но уже почти осмысленный, и пояснил:

– Жену Этьена.

Он заговорил так тихо и неожиданно, что я, увлекшись своими мыслями, не сразу поняла, о чем идёт речь.

Будь я на его месте, меня в первую очередь интересовали бы причина и способ, которым можно убить виновного.

Гаспар же говорил о другом. О вещах, которых я от него не ожидала. По крайней мере, сейчас.

– А что не так с его женой?

Второй стул оставался свободным, и, сочтя, что мальчишку уже можно в полной мере доверить самому себе, я села, подвинула поближе свою кружку.

Дело всегда и для всех было лучшим лекарством, а ему явно требовалась большая доза.

По всей видимости, он и сам это понимал, потому что сделал большой глоток, прежде чем продолжать.

– Она всегда молчит. Даже когда приходит в деревню одна, без него. Разговаривает только по делу. Например, может спросить цену на базаре, но никто никогда не видел её болтающей о погоде или хозяйстве. По виду она чуть старше меня, но ходит как тень. Даже улыбается через силу. Мне кажется, она его боится. Или чего-то, что связано с ним.

Это было ещё интереснее, чем новость о наличии возможного колдуна в окрестностях, и я поднесла кружку ко рту, скорее закрывая ею лицо, чем собираясь отпить.

– У них есть дети?

– Нет. И это тоже странно, – залпом выпив едва ли не половину вина, Гаспар не удержал руку и поставил кружку на стол с грохотом, едва не выпустив ее из пальцев. – Он старше её, сильно старше. Старше брата Матиаса и… тебя, – на последнем слове его щеки тронул лёгкий румянец. – Мужчины заключают такие браки, чтобы продлить род. Но они три года живут здесь, и ничего.

Поставив и свою кружку тоже, я задумчиво побарабанила пальцами по столу.

«Старше меня и брата Матиаса» – сомнительная формулировка, которая могла обозначать, что угодно, но мне казалось, я понимала, о чем говорил Гаспар.

Мужчина около сорока. Настолько сильный, что неученому мальчишке и не имеющим и намёка на способности крестьянам в равной степени становилось рядом с ним не по себе.

Молодая жена, невесть для чего ему нужная…

Гаспар смотрел на меня чуть расширившимися глазами и, вероятно, пытался поймать ту же мысль, которая заставила меня нахмуриться.

Впрочем, ему она прямо сейчас была ни к чему.

– Не торопись с выводами. Нужно для начала всё проверить.

– Я и не собирался, – Гаспар заглянул в свою чашку, а после посмотрел на меня, и вдруг улыбнулся уголками губ. – Я знаю, как это, когда обвиняют просто так.

Измученный, раздавленный, заплаканный и горюющий, сейчас он, вероятно, впервые в жизни был настолько красив.

Я невольно залюбовалась им, впервые же читая настолько глубоко. Он был предельно открыт, не защищён даже своей привычкой держаться тихо и в стороне. Более того, он бесконечно мне доверял, а я просматривала его потенциал и возможное будущее, вероятную продолжительность жизни и пределы, которые ему пересекать ради собственного же блага не следует.

Гаспар смотрел на меня в ответ, и глаза его влажно блестели.

Немного выпив и встряхнувшись, он начинал понимать, что впервые в трудный для него момент не остался один. Что церковник и человек из Совета в самом деле готовы были действовать сообща и заодно ради него.

Прямо сейчас его можно было кормить с ладони, и торопясь разрушить эту опасную в первую очередь для него иллюзию, я поднялась и взяла опустевшие кружки.

Гаспара вело от боли, вина и слез, а у меня не было слов для него.

Сделав шаг к кухне, я остановилась и вернулась к нему, положила руку на плечо, крепко сжав пальцы.

Пусть я и не умела утешать, в моей жизни, к счастью, были те, у кого я могла подслушать правильные слова.

– У тебя будет непростая ночь, – склонившись к уху замершего Гаспара, я даже не проговорила, а выдохнула это. – Ты всё равно будешь думать о ней. Так что сделай мне одолжение, подумай вот о чем: ты научил её не бояться. Уговорив её встретиться со мной, придумав этот план с грибами, ты помог ей решиться по-настоящему помочь нам. Кто бы ни убил её, в отличие от этого человека, она жила не напрасно.

На мой взгляд, вышло чересчур высокопарно, но, выходя из комнаты, я лопатками почувствовала его изумленный и потеплевший взгляд.

***

Ночью прошел короткий, но сильный дождь, не способный смыть запах гари и смерти с полей, но умывший деревню и, быть может, напомнивший кому-то из её жителей о том, что всё переменчиво.

Лёжа без сна, я слушала, как он стучит по крыше и размышляла о том, чем смогу занять Гаспара утром, не подвергая при этом риску и не отправляя в церковь.

Брать его с собой в лес мне не хотелось – потерявший девушку, в которую был влюблён, или думал, что был влюблён мальчишка, каким бы рассудительным он ни был сегодня, мог сорваться, а преждевременных проблем со столь красочно описанным Этьеном мне не хотелось.

Озлобившиеся, живущие отшельниками колдуны не были редкостью. Работая на Совет, я успела встретить нескольких. Один из них был глубоким стариком, другой – мальчишкой не старше Гаспара. Они не портили людей, скот и посевы, но принимались вставлять мне палки в колёса лишь потому, что считали выбранную территорию своей.

Встречались среди этой породы людей и откровенно сумасшедшие садисты, но на них я не жалела пуль, за которые Совет впоследствии даже не требовал от меня отчета.

Кем именно окажется Этьен, гадать было бесполезно, можно было только пойти и посмотреть.

Каким-то чудом проснувшийся раньше меня Гаспар с идеей о том, что я пойду одна, категорически не согласился.

Он выглядел истерзанным и осунувшимся, казалось, даже рубашка висела на нём мешком, но он успел умыться и полностью взять себя в руки.

– Я иду с тобой, – стало единственным, но бесспорным его аргументом.

Спал ли он вообще, понять было невозможно, но казалось, что минувшая ночь действительно что-то в нём изменила. Даже если лишь создала предпосылки для этих перемен.

Ставшая как будто ярче трава под ногами была скользкой, а листва пахла свежестью, уместной скорее в начале, чем в конце лета.

Едва ступив на узкую тропинку, ведущую в лес, я накинула морок и на себя, и на Гаспара – с чем бы нам ни пришлось столкнуться, мне не хотелось, чтобы он нажил себе ещё одного врага.

Пробившееся сквозь густые ветки солнце сверкало в росе и веселило птиц.

На мгновение, но я вспомнила свой лес – глухую стену кустарника и способные укрыть даже от собственных тревог тени дубов и лип, всегда приветливые поляны и поваленный ствол у ручья, сидя на котором я училась говорить с духами. Неуклюже, нелепо, но искренне.

Сколько лет минуло с тех пор, пятнадцать, двадцать?

Тридцатидвухлетняя леди Элисон из Совета не имела ничего общего с плачущей от несправедливых обид и тычков одинокой маленькой девочкой, напуганной человеческой злобой и собственной неподконтрольной силой.

Покосившись на шедшего рядом сосредоточенного Гаспара, я нехотя была вынуждена признать, что имела, и ещё как.

Когда впереди показался густой орешник, мальчишка обогнал меня на шаг и поднял руку, предупреждая.

Я притормозила, с немалой долей любопытства предоставив командовать ему.

Осторожно отодвинув ветку, он кивком указал мне на дом.

Тот и правда был небольшим, но построенным на славу. Из трубы еще валил дым, но слишком жидкий, чтобы можно было подумать, что хозяева на месте.

Рядом с домом стоял амбар, перед которым под навесом лежали два стога сена. Чуть поодаль была конюшня, из которой доносилось довольное ржание лошадей.

– У них свой огород. В это время они всегда там, – Гаспар заговорил едва слышно.

Где только научился…

Впрочем, я теперь точно знала, что обучить подобному его мог только один человек. Тот, кто сейчас с приличествующей случаю скорбью готовил к погребению два обожженных тела.

Первой в поле зрения появилась женщина, и я вцепилась в нее взглядом, не зная, чего прямо сейчас хочу больше: найти подтверждение худшим своим подозрениям или просто на нее посмотреть.

Жизель оказалась высокой – на полголовы выше меня – и очень худой. Прядь аккуратно собранных рыжих волос выбилась из-под чепца и завивалась на шее, добавляя образу очарования. На ней было простое по крою, но со вкусом сшитое из недешевой ткани платье – ничего похожего на застиранную грубую тряпицу, в которой не посчастливилось умереть бедной глупой Берте.

Бросив быстрый взгляд на дом, – на задержавшегося там мужа, – Жизель ускорила шаг, направляясь вглубь леса. Оставалось надеяться, что достаточно далеко.

Где-то высоко залилась трелью птица, лошади заржали громче, и я отвлеклась на них, мгновенно собравшись, – настолько знакомой оказалась эта картина.

В своей жизни я видела только одного человека, на которого лошади реагировали так – не важно, свои или чужие, собаки и кони тянулись к нему, просили ласки и выражали преданность, словно самим фактом своего появления он обещал им все земные блага.

Краем глаза я успела отметить, что Гаспар стиснул зубы: подозрения точили его сильнее, чем накануне, а в сочетании с привычным страхом побуждали к действиям, от которых он сдерживался с трудом.

Это было почти не важно, потому что все сказанное им преступно быстро складывалось в очевидную до смеха картину.

Возраст. Черные, почти нечеловеческие всезнающие глаза. Лошади.

Нужно было только собраться с духом и посмотреть, но дыхание сбилось, и эта малодушная пауза обошлась мне слишком дорого – повернув голову, я успела увидеть только его спину. Все такие же широкие плечи, прикрытые простой рубашкой со свободным воротом. Очевидно наигранная, но отточенная до идеала легкая сутулость.

Разве что собранные в хвост черные волосы стали чуть длиннее, доходили почти до лопаток.

Жизель что-то говорила ему по пути, – до нас доносился ее голос, но слов было не разобрать, – он только кивал, давая понять, что слушает, но думал очевидно не о том.

Мне показалось, что прежде, чем они скрылись за деревьями, прошла вечность.

Гаспар за моим плечом почти не дышал – уловил перемены в моем настроении, но их причины не понимал.

С трудом сдержавшись от того, чтобы выругаться вслух, я оттолкнула преградившую путь ветку и вышла на поляну.

– Я думал, ты хочешь с ними поговорить, – мальчишка выглядел настороженным, почти сбитым с толку.

Не глядя на него, я качнула головой, теперь уже рассматривая дом без спешки.

– Давай для начала осмотримся.

Без спроса вторгаться во владения того, кто мог за это запросто убить, – такое всегда бывало весело, и чувствуя, как под ребрами щекочет хорошо знакомый искрящийся азарт, я лишь мельком заглянула в амбар, направляясь к дому.

– Что мы ищем?

А вот Гаспар откровенно волновался. Быть может, даже боялся по-настоящему.

Об Этьене в ортодоксальной деревне шла действительно дурная слава, но тем интереснее это было.

– Что угодно. Все, что покажется тебе подозрительным или странным. Осмотри амбар, но к лошадям не суйся, если они начнут беспокоиться, хозяева вернутся. Если увидишь что-то странное, ничего не трогай, зови меня.

Мальчишка слушал настолько внимательно, что почти споткнулся о прислоненные к стогу вилы.

Убедившись, что с ним все в порядке, я развернулась и вошла в дом.

Возиться в сене и хозяйственной утвари Гаспар с его старательностью мог хоть до утра, и прямо сейчас мне это было на руку.

Дверь осталась незапертой – от кого и зачем такому человеку запирать ее в этой глуши?

Защита на доме стояла первоклассная. От огня, колдовства и лихих людей.

Мы долго не могли сосредоточиться, отвлекаясь друг на друга, когда вместе доводили обряд до ума.

Не снимая и не нарушая ее, я выдохнула и нырнула под этот барьер, переступая порог.

Заведомо зная, что точно так же, как Гаспар, не найду ничего, что могло бы относиться к нашему делу, я просто хотела посмотреть – до тянущего жгучего любопытства, до изжитой, казалось, навсегда, острой мучительной боли под сердцем, до глупой, непростительно женской тоски. Посмотреть, как он живет теперь – коль скоро уж решил жениться.

Внутри дом оказался уютным и чистым – изящная деревянная мебель, красивый камин.

Сколько я его помнила, он никогда не любил работать руками, но плотником был превосходным.

Впрочем, оседлая крестьянская жизнь тоже была не для него.

Точно так же, как и смиренные тонкоголосые девицы, всем сердцем почитающие мужа своего…

Резко, так, чтобы легкие обожгло, вдохнув, я прошла из комнаты в кухню, осмотрела небольшой коридор.

Ничего необычного, все как у всех.

В этом красивом и уютном доме не находилось ничего, способного напомнить не то что обо мне, даже о нем самом.

В последний момент удержавшись от того, чтобы провести пальцами по высокой спинке кресла, я направилась в спальню.

Чего мне точно не стоило делать, так это что-либо здесь трогать. Накинутый мною на себя и Гаспара морок был хорош, он помог бы от обычного колдуна или откровенного безумца, но он почувствует. Не просто распознает присутствие, а узнает по стилю, по почерку.

Убедившись в том, что по-прежнему прикрываю себя и доверившегося мне мальчишку как следует, я с почти извращенным любопытством перешагнула порог.

Мне не просто не нужно было, я не имела права быть здесь, и все же… Все же.

Супружеская спальня оказалась именно такой, какой я ожидала ее увидеть.

Большая удобная кровать – то, что нужно человеку, способному заняться любовью даже в поле.

Зеркало в изящной толстой раме для Жизель.

Комод.

Два сундука.

Стоя в центре комнаты, я глотала ставший раскаленным и влажным, как в хорошей бане, воздух и чувствовала себя не то обманутой, не то обманувшейся, уязвленной и злой от того, что сердце все-таки забилось быстрее.

Ни мне, ни Гаспару нечего было делать в этом доме. Я узнала, что хотела, и теперь следовало убираться отсюда как можно быстрее и тише, не оставляя следов и хорошенько запомнив, что сталкиваться с Этьеном мне нельзя ни в коем случае.

Мне не о чем было говорить с ним, а ему – ни к чему меня видеть.

В последний раз со смутным сожалением окинув комнату взглядом, я развернулась, чтобы уйти, и только теперь наткнулась взглядом на хорошо знакомые заводные часы из красного дерева, стоящие на незамеченном мною раньше втором комоде.

Часовщик был необычным человеком. 

Невысокий опрятный старик с моноклем и тростью, живущий среди сотен хорошо отлаженных и идеально работающих механизмов, смотрел на нас странно, как будто понимал больше, чем человеку положено было понимать. 

Этот прищуренный взгляд, остановившийся вроде бы на моей шляпке, но на самом деле на мне, был полувопросительным, подсвеченным глубоким и даже весёлым удивлением. 

«Что ты делаешь рядом с ним, девочка? И что с тобой не так, если до сих пор жива?» – спросить о подобном вслух он, конечно, же не осмелился. 

Но именно этот взгляд заставил меня вернуться к нему днём позже, но уже в одиночестве. 

– Леди решила что-то выбрать? 

– Мне нужен подарок. Для моего спутника, с которым я приходила вчера. 

Из приветливо-заинтересованного его взгляд сделался задумчивым, внимательным и тёмным. 

– Понимаю. Я подумаю, что ему подойдёт. 

Учитывая, как много времени мы проводили в дороге и как редко и недолго вели оседлую жизнь, карманные часы подошли бы гораздо больше, но я решила довериться мнению старика.

Сравнительно небольшие часы из красного дерева, сделанные им по моему заказу, предполагалось поставить дома как красивую безделушку или нужную вещь. Как символ этого самого дома и того, что поселилось в нем.

Звезды в этих краях казались очень близкими и необычайно яркими – с появлением электрического освещения наблюдать такие в больших городах было уже сложно.

Сидя на теплом сене и глядя на них, я наконец набралась храбрости признаться себе, что увидеть эти часы в чужом доме было одновременно захватывающе, приятно и больно.

Кажется, они были последним подарком, сделанным ему.

Все, что я получала от него, было либо продано, чтобы не мозолило глаза, либо хранилось на дне сундука в моей комнате в замке Совета.

Я не хотела и не стремилась вспоминать и за прошедшие с последней встречи пять лет редко думала о нем – разве что в самом начале, когда опасалась случайной встречи.

Опасалась или предвкушала…

Чем она могла закончиться тогда, было неясно.

Здесь и сейчас встречаться нам совершенно точно не следовало.

Живя поблизости от деревни, он не мог оставаться не в курсе происходящего. Наверняка слышал и о человеке из Совета.

Их отношения с Йонасом были сложными, а риск столкнуться с кем-то знакомым и оказаться узнанным теперь – неоправданным. Это давало надежду на то, что он и сам будет избегать возможного знакомства.

И это было хорошо.

Глядя в небо, я могла признаться себе и в том, что коснуться его мне хотелось почти до дрожи – рука тянулась так привычно, будто и не было всех этих лет, разлуки, равнодушия, ставшего хуже любых обид.

И Жизель. Милой тихой мышки Жизель, глядящей на него с гибельной собачьей преданностью.

И смешно, и грустно.

Как выяснилось, даже расставшись с ним и оборвав все связи, я не перестала чувствовать его – слишком близок он был тогда, со слишком неосмотрительной радостью я позволила ему вплавиться под кожу и стать частью себя.

Настроение и намерения, тончайшие оттенки чувств – я все еще считывала, как свои собственные, хотя теперь они и стали приглушенными и смазанными, как будто смотреть приходилось через толщу воды.

В его жизни не просто не осталось ничего напоминающего обо мне – за все эти годы он даже мысленно не произнес моего имени.

Разве что часы, но такую вещь я и сама пожалела бы выбросить или передарить.

Они по-настоящему хорошо вписывались в интерьер их с Жизель дома.

Даже пожелай я обмануться и придумать то, чего нет, ощущения были глубже и ярче любого воображения. Он не коротал время, не выжидал, преследуя одному ему понятную цель, он в самом деле жил там. Жил с ней. Как мог, как получалось. Отчаянно скучая и осаживая себя, потому что в некоторых моментах себя не изменишь, но постепенно привыкая.

В этом слишком тесном и отвратительно унылом для него доме все было пропитано им. Головокружительной страстью и пьянящей свободой, горячей кровью, костром, перцем и оглушительным дождем.

Это отравляло качественнее любого другого яда, и, надеясь избавиться от симптомов, я предпочла поехать в поля. Осмотреть их досконально, запомнить каждое пугало, каждую потаенную тропу, ведущую к ним от деревни.

Безмятежное мещанское счастье подходило ему точно так же, как мне – сидение с прялкой у окна.

Это не было моим делом, времени на то, чтобы задумываться об этом, у меня не предвиделось вовсе. И все же глупая непонятная обида и чувство несправедливости, граничащее едва ли не с испугом, душили и гнали вперед.

В свое время я решилась пойти к Йонасу в том числе и потому, что боялась загнать себя в подобную клетку.

Слишком тесно и мрачно, слишком блекло для того, кто не хотел и не умел так жить еще совсем недавно.

Три года, как он приехал в эти места с Жизель.

Пять – как оставил меня спящей в придорожном трактире ночью, не прощаясь.

Пришпоривая ошалевшую от непривычной скачки гнедую и не оглядываясь на Гаспара, я углублялась в поля, надеясь проветрить голову и успокоить не к месту и бессмысленно разбушевавшиеся чувства.

Всё это было несущественно. Не к месту, не ко времени, бессмысленно и ни к чему.

И всё же так остро, что с каждым новым ярдом, оставленным позади, становилось только веселее.

Я была почти уверена, что настороженный не меньше лошади мальчишка найдёт способ временно меня покинуть.

Оскорбится на сухое и ничего не объясняющее «Это не он», сказанное мной, когда мы шли обратно через лес.

Захочет пойти в церковь, чтобы попрощаться с Бертой.

Выберет любой другой предлог, лишь бы не оставаться со мной рядом, потому что, не понимая и не будучи способным назвать словами то, что ощущал, он чувствовал мой внутренний разлад.

Вопреки ожиданиям и здравому смыслу, Гаспар следовал за мной. Благоразумно держась чуть позади, он наблюдал внимательно, не вторгался в мои мысли и не мешал, но и не оставлял в одиночестве.

Это было трогательно и раздражало одновременно.

Он не требовал ответов, на которые имел право, и это злило еще больше.

Хуже всего прочего оказалось то, что наравне с этой беспомощной и абсурдной злостью, я испытывала нечто, похожее на выросшую из грусти о былом радость. Поводов сомневаться в нем или ему не доверять у меня не было никогда, и если он так или иначе нашел для себя что-то подходящее… Это было хорошо.

Эта радость пришла много позже, уже затемно, когда мы расположились в стоящем на краю поля небольшом амбаре, – мне не хотелось возвращаться домой, а Гаспар последовал за мной снова.

Он и сейчас тихо сидел под крышей за моей спиной, смотрел то в небо, то на мою спину, оставляя за мной право решать, когда и о чем мы заговорим.

Я пропустила момент, в который он где-то достал для нас еду – мясо, хлеб и овощи, бочонок со свежим пивом.

Разложив все это на полотенце, он сам ни к чему не прикоснулся, и, медленно выдохнув, я наконец напомнила себе, что так просто нельзя. В сравнении с тем, что пришлось вчера пережить ему, мои глупые мысли были мелочью.

Обернувшись через плечо, я послала мальчишке сдержанную, но теплую улыбку.

– Ты следуешь за мной как верный оруженосец.

Смутившись так, что едва не поперхнулся на вдохе, Гаспар опустил глаза, а потом вдруг посмотрел на меня, бледно, но искренне улыбаясь в ответ.

– Тогда я был бы тебе не нужен. Ты же не носишь оружие.

– Я ношу пистолет.

– Но вряд ли доверишь его мне.

Он и правда не обижался, готов был откликнуться и поддержать разговор, ни о чем не спрашивая и не влезая в душу, и я развернулась, перебираясь поближе к нему.

– Ешь. Ты со вчера ничего не ел.

– Ты тоже.

Мы переглянулись, и взгляд Гаспара мне снова понравился. Что-то в нем действительно изменилось: утопая в собственном горе, он как будто забыл, что должен взвешивать каждое свое слово и держаться молчаливой тенью, и на место нерешительности, почти что неуместной для юноши его возраста и внешности, пришло подлинное очарование.

Не желая спорить, он первым потянулся к хлебу, даже не взглянув на бочонок.

– Гаспар.

Он поднял взгляд, и я молча подвинула к нему мясо.

Сложное, почти подлое испытание в разгар религиозного поста.

Он нахмурился, понимая, о чем я, прикусил нижнюю губу, а после подцепил ломтик и положил на хлеб.

Быстрее и проще, чем я смела надеяться.

Легче, чем думал он сам.

Мы ели не спеша и с удовольствием, как будто смогли наконец остановиться после безумной и бессмысленной гонки, в которую превратился этот день.

Пристроив руку на колено, я снова посмотрела на звезды, и едва не вздрогнула, когда Гаспар меня окликнул.

– Элисон, можно тебя спросить?

Я повернулась, возвращая ему все свое внимание, абсолютно уверенная в том, что он спросит об Этьене, но отметив тень, легшую на его лицо, поняла, что поговорить он хочет о другом.

– Я всегда считал, что на Совет работают только мужчины…

Это была хорошая, безопасная тема, которую я была не прочь развить.

– В целом, да. Я скорее исключение. Чаще женщины просто общаются с духами, помогают там, где земля не плодородна и посевы не хотят всходить.

– Значит, ты занимаешься мужской работой? – налив пиво себе и мне, он протянул мне кружку и задержал пальцы чуть дольше приличного, когда я ее забирала.

– Можно сказать и так, – сделав первый глоток, напиток я нашла отменным, а ситуацию еще более интригующей. – Глупо размениваться на меньшее. Это как…

Я осторожно взмахнула рукой, в которой держала кружку, пытаясь подобрать слова.

Как можно было объяснить это обжигающее чувство наполненности и счастья, легкости и правильности происходящего?

– Это похоже на падение в пропасть. Ты как будто летишь в бездну, у которой нет дна, но можешь управлять этим полетом. Кажется…

–... Что живешь не зря?

Он закончил за меня, но очень тихо, как будто боясь, что я услышу.

Мне потребовалась пара минут на то, чтобы обдумать ответ.

– В какой-то мере. Скорее, жизнь обретает смысл. Научившись жить в мире с тем, что мне дано, я как будто поняла, зачем все это, – я указала ему взглядом на небо и кажущиеся бескрайними поле и лес. – Но в мире иногда происходят неправильные вещи. То, что нарушает баланс. У меня есть возможность его восстанавливать, а Мастеру Йонасу, к счастью, абсолютно наплевать при этом, мужчина я или женщина.

– Мастер Йонас это твой…

За время долгого поста и регулярного воздержания он, очевидно, соскучился по нормальной еде и теперь сам не знал, чего хочет больше: жадно вцепиться в мясо зубами или слушать меня. Неловкость и живой интерес к тому, что я могла ему рассказать, мешались в удивительный коктейль, и Гаспар то бросал на меня яркие, обжигающие и вместе с тем откровенно смущенные взгляды, то предпочитал разглядывать сено.

В буквальном смысле взрослел на глазах.

– Мастер Йонас старший в Совете. Он…

Я задумчиво посмотрела на звезды, пытаясь понять, как сказать это правильно.

«Мой хороший друг»?

«Тот, кто доверяет мне безоговорочно, но способен будет справиться с ситуацией, если однажды я потеряю контроль»?

«Человек, к которому я пришла с предложением вооруженного нейтралитета, но ставший для меня опорой»?

– Обычно он приглашает таких, как мы, присоединиться к Совету. Наблюдает некоторое время, определяет достойных. Иногда выкупает особенных детей, которых родители считают проклятием. Так делали до него, так будут делать после, но он нашел ту грань, на которой разумная жестокость сочетается с разумным же милосердием. Я сама пришла к нему, когда у меня был непростой период. Мне хотелось… – я пожала плечами, понимая, насколько жалко это звучит со стороны. – Попасть в систему. Как-то упорядочить жизнь. Стать частью чего-то, быть может.

– Тебе просто не хотелось быть одной.

Переставший есть и теперь просто внимательно смотревший на меня Гаспар не спрашивал, а утверждал, и я легко пожала плечами в ответ, потому что в самом деле говорить вдруг стало проще.

– В какой-то мере – может быть. Я одиночка по натуре. Такая же, как ты. Поймешь, когда наберешься сил и станешь старше. Но в тот момент мне нужно было что-то вроде этого. А Йонас по всем писаным и неписаным правилам Совета должен был мне отказать.

– Но не отказал.

– Он назвал мое появление честью для Совета.

То ли пиво, то ли все потрясения этого дня давали себя знать, и я тихо, но искренне засмеялась.

Риск, на который шел Йонас, впуская меня в Совет, был огромен. Зная меня и получив в свое время от меня отказ присоединиться, он вынужден был прочитать мне целую лекцию о том, что убивает Совет только в самом крайнем случае, что их, – а, следовательно, теперь и моя, – задача в первую очередь заключается в том, чтобы помогать людям.

Я слушала, закинув скрещенные ноги на соседний стул, подчеркнуто серьезно кивала, не в меньшей степени, чем он, признавая такую необходимость.

Мы оба знали, что он лжет.

Как и то, что ни он, ни я ничего не можем друг другу гарантировать.

Я была слишком молода и слишком не привыкла оглядываться на кого-то. Многие из тех, кто вырос под крылом Совета или присоединились к нему в зрелом возрасте, будучи опытными и набившими шишек людьми, этого не понимали.

Четыре года спустя я все еще держалась особняком. Такое положение дел устраивало всех, а Йонасу не мешало верить мне едва ли не больше, чем кому-либо.

В конце концов, кто может оправдать доверие больше, чем человек, способный обойтись без тебя, но остающийся рядом с тобой по доброй воле?

– Элисон.

Пока я думала, Гаспар успел убрать остатки нашего ужина, и теперь сидел, скопировав мою позу, – сложив руки на поднятых коленях.

Он выглядел уставшим, немного настороженным, но решившимся на вопрос, который в другой остановке был бы невозможен.

– Да?

– Еще один глупый вопрос.

Все, о чем он хотел спросить, было написано у него на лбу пылающими алыми буквами, но помогать или сбивать его я не собиралась.

Со смертью Берты он, вероятно, в самом деле подумал о многом.

Пока она была жива, но не вышла за Тэо, все виделось ему в несколько ином, более блеклом свете.

Если бы они поженились, ничего не изменилось бы, по сути.

Слышать, что ты урод, не достойный нормального человеческого счастья, – Гаспар так старательно приучал себя к тому, что это нормально, что в конце концов приучил и не смел роптать.

Сейчас же надлом в нем оказался едва ли не бОльшим, чем тот, которые произошел в момент, когда воспитываемый при церкви мальчишка начал есть мясо в пост.

Впрочем, что-то мне подсказывало, что с этой частью его воспитания я лишь немного опередила брата Матиаса.

– Спрашивай.

– Ты же... Ну... – он хорошо начал, но тут же запнулся, опустив взгляд, как будто опасался меня оскорбить.

– Что я? – даже по-доброму смеяться над этим не следовало, но я все же улыбнулась и подцепила его подбородок, заставляя смотреть мне в лицо. – Смелее, Гаспар. Я по-прежнему не кусаюсь.

Он поднял на меня блестящий и внимательный взгляд.

– У тебя есть сила. Есть свобода. И все же ты женщина. Неужели тебе никогда не хотелось того, что хотят все женщины? Выйти замуж. Хороший дом. Детей.

Это был закономерный и почти банальный вопрос.

Почти – потому что на деле редко кто осмеливался задать мне его вот так прямо. Опасаясь меня, люди предпочитали делать выводы сами.

От забитого деревенского мальчишки такой смелости ждать точно не стоило, и я засмеялась снова, радуясь тому, что Гаспар в очередной раз смог меня удивить.

– Замужем я уже была.

– Прости, – он почти прошептал это, и так поспешно, что улыбаться я перестала.

– За что?

Сгорая от неловкости, он все же сумел не отвернуться снова – решил нести ответственность до конца.

– Мне кажется, что тот, за кого ты захотела выйти замуж, должен был быть исключительным человеком. Если сейчас ты одна, значит…

Он не договорил, а я ждала еще почти минуту, прежде чем мне стало понятно.

– О нет, он жив и здоров! – сама идея о том, что я могла овдоветь, показалась настолько диковинной, что я улыбнулась снова. – Просто мы оба слишком любим свободу.

– Вы расстались? Просто разошлись и все?

Удивление Гаспара было столь глубоким и неподдельным, что мне снова начало становиться тоскливо.

Выдернув из сена, на котором мы сидели, соломинку, я повертела ее в пальцах.

– Можно сказать и так. Мы поссорились, и я предложила ему убираться к Нечистому или куда он посчитает нужным. Немного подумав, он именно так и поступил. Это было пять лет назад. Давно. Можно сказать, в другой жизни.

Темное, тяжелое и мутное чувство, которому я никогда не давала воли даже наедине с собой, начинало подниматься изнутри, и я предпочла улыбнуться Гаспару снова – просто потому что так его было проще подавить.

Он смотрел на меня, задумчиво покусывая нижнюю губу.

– Пять лет… Неужели он не искал тебя?..

– Вряд ли. Хотя, кто знает, может быть, и искал, – от самого тона, которым был задан этот вопрос, стало немного легче, и я тряхнула волосами, отбрасывая их на спину. – Не знаю. Я сделала все, чтобы не нашел.

Закрылась так надежно, как только могла, уехала так далеко, как сумела добраться. Проведя год в одиночестве, пошла к Йонасу – почти что на поклон. Как оказалось – на удачу.

Переплыла море, чтобы упереться взглядом в его спину на лесной поляне.

– Элисон.

Гаспар назвал меня по имени в третий раз за вечер, но теперь интонация была совершенно иной.

Отвернувшись от звезд, на которые трусливо уставилась снова, я посмотрела на него и невольно замерла.

Он сидел на том же месте, даже не сменив позы, но теперь в его глазах, казалось, тлели угли.

Не зная, не умея выразить то, что думал и чувствовал словами, он просто смотрел – с тоской, вожделением, незнакомым ему прежде желанием и почти мольбой.

Кажется, не до конца понимая, что и зачем делает, он потянулся, сжал мое предплечье, прося не то ответить, не то остановить.

Сделав короткий, но глубокий вдох, я накрыла его пальцы ладонью и первой потянулась навстречу.

Горячее сено почти обжигало – контрастно сильно на фоне прохладного ночного ветра, облизывающего обнажённую чувствительную кожу.

Как ни странно, Гаспар не спешил, не набрасывался как голодный, не сопел на ухо неуклюже и почти смешно.

Очень быстро поверив, что я не передумаю и не оттолкну его, окатив презрением, после которого останется только утопиться, он продвигался постепенно, не спеша, смакуя каждое прикосновение, каждый момент и взгляд.

Лёжа на спине, он бережно гладил ладонями мою спину, не торопясь запускать руки под рубашку, но изучая ощупью через одежду. Будто знакомился заново.

Целовал неторопливо, тягуче-нежно и с такой затаенной страстью, что воздуха, которого в поле было даже слишком много, начинало не хватать.

Оперевшись рукой на промявшееся сено, я приподнялась, чтобы посмотреть ему в лицо, и сама распустила ворот.

Он тут же потянулся навстречу, медленно провёл губами по шее и ключицам, и снова увлёк на себя, оглаживая смелее.

На нём, разумеется, нашлась пара крошечных шрамов, какие остаются от брошенных и достигших цели камней – точно такие же, доставшиеся в детстве, были и на мне, пока я не научилась разглаживать их по своей воле, стирая вместе с воспоминаниями.

Изучая шрамы Гаспара кончиками пальцев, я почти задохнулась, когда его ладонь уверенно и ловко сжала мою грудь – прямо над сердцем, но ещё под тканью.

Чтобы лежать на колючем сене было удобнее, он спешно расстелил на нём свою куртку – жест трогательной, но бессмысленной заботы, потому что она сбилась сразу же.

Стоило ему опуститься ниже, огладить раскрытыми ладонями живот и рёбра, а после повторить этот путь губами, я перестала думать совсем, вытягиваясь под ним, прогибаясь так, чтобы он замер, уставился зачарованным, блестящим от восторга и нетерпения взглядом.

Ровно таким, какой был мне сейчас нужен.

– Ты такая красивая…

Все те немногие, кого я подпускала близко до него, говорили то же самое – слово в слово, как обязательную ритуальную часть.

В его исполнении это звучало так искренне, что легко оказалось расслабиться, обвить руками его шею, прижимаясь теснее, сжимая коленями его бёдра.

С одеждой, моей и своей, он разбирался сам – быстро и умело распустил шнуровку в брюках, так же уверенно скользнул ладонью за пояс, практически выбивая из меня тихий изумленный вздох.

Полагая, что стану для него первой, я никак не рассчитывала столкнуться с таким мастерством.

Безупречно чувствуя момент и не считая нужным притворяться, он не стал снимать с меня рубашку, даже когда она задралась почти до горла. Только прижался крепче, всем телом, удобнее перехватил меня под спину, чтобы коснуться губами соска – вот это почти неловко, как будто сомневаясь в том, что ко мне можно прикасаться так же, как прежде ласкал мало искушённых в подобных удовольствиях деревенских девиц.

Почти засмеявшись от мысли о том, что, вполне вероятно, он водил их в этот же стог, я растрепала его волосы, ободряя, сжала их у корней, другой рукой поглаживая его спину, а после – бедро.

В дополнительных указаниях он, к счастью, тоже не нуждался.

Войдя быстро и очень уверенно, Гаспар начал двигаться сразу – ритмично, но не слишком быстро.

Густые светлые пряди упали ему на лицо, прикрывая глаза, и я отвела их, чтобы видеть лучше. Сама перехватила его руку, сдвигая со своего бедра выше, вынуждая вернуть ее на грудь и сжать сильнее.

Что-то заполошно и неразборчиво прошептав, он быстро поцеловал меня под подбородком, постепенно ускоряясь.

Юношеский пыл в сочетании с неожиданно зрелой заботой сделали свое дело – обвив его ногами, я подавалась навстречу так отчаянно, что почти сбивала его с ритма, нарочно заставляя забыть обо всем, о чем он собирался волноваться в процессе.

Это оказалось хорошо. Оглушительно, ярко и правильно – ровно так, как нам обоим хотелось и было нужно в этот момент. Отчаянно, почти больно, до алых царапин, оставленных на его плечах, и запутавшейся в моих волосах соломы.

Горячо и влажно дыша мне в плечо, он сместился, чтобы удобнее стало перехватить меня под колено, не прерываясь. Сжать его почти до боли, а после – подтянуть выше, чтобы коснуться губами.

Рассеянно и вместе с тем дико – как будто впервые в жизни делал то, что хотел, не считаясь с возможными последствиями и сиюминутными рисками.

Податливое сено допускало многое, и, выгнувшись под ним так, чтобы дыхание от этого зрелища у него сбилось окончательно, я сама стянула начавшую откровенно мешать рубашку, отбросила ее в сторону, и сжала его внутри так, что он в первый раз застонал – сквозь зубы, тихо, почти мучительно, едва не падая на меня.

– Давай.

Вместо приглашения вышел почти приказ, и он подчинился. Ласково кусая в поцелуе мои губы, начал двигаться быстрее, не видя и не помня ничего, кроме ослепительного влажного жара и отчаянного биения моего сердца под своей ладонью, и провалиться в это безумие с головой вслед за ним оказалось лучшим из принятых мною за последнее время решений.

Немногим позже, когда дыхание почти восстановилось и мы начали вспоминать, где находимся и зачем, он первым дотянулся до моей рубашки – не вставая с меня, чтобы не оставлять обнаженной на ветру. Помог одеться, и только после расслабленно и мягко опустился сверху, прижимая к теплому сену, не желая отпускать момент, и, обнимая его за шею, я позволила себе задремать, потому что до возвращения в деревню у нас была практически вечность.