Солнечное утро в магической академии Беловодье начиналось подозрительно идеально. Ни единой тучи на небе, ни единой заминки в распорядке. Мы с подругами успешно провернули пару мелких шалостей — от поджигания пера скучного соседа на истории магии до осторожного проникновения в мысли самых заносчивых однокурсников. Удача, казалось, была на нашей стороне. Но, как вскоре выяснилось, везение – штука капризная.

Засада в аудитории оказалась внезапной, а столкновение — малоприятным.

- Здравствуйте, красавицы, – ментальный маг Сергей Елисеев, статный и вечно самодовольный старшекурсник, преградил мне дорогу, а его приятели блокировали выход, притворив дверь. – Как вас там... – протянул он небрежно, его тяжелый, пронизывающий взгляд скользнул по каждой из нас.

Справа от меня встревоженно подалаcь вперёд Ирина Пущина – худая, рыжая, с волевым подбородком и невероятной целеустремленностью. Слева Ольга Дубовицкая – высокая, с темной толстой косой и ясными, как ночное небо, глазами – с хрустом сжала кулаки. Боевые маги иначе не умеют. Ну а я, Ксения Перова, была счастливой обладательницей магии слова. Одной фразой я могла задеть так, что дуэль становилась неизбежной.

- В академии всего десяток девушек, а вы не в силах запомнить и три имени, – я хмыкнула, пытаясь смотреть на Елисеева свысока, что было непросто при моем невысоком росте.

- Что вам надо? – буркнула Ольга, и ее глаза остро сверкнули из-под челки.

- Хотим заключить с вами сделку, - ухмыльнулся Сергей. – Своего рода испытание.

- Внимаю, – фыркнула я, уже предчувствуя недоброе.

- Не стану ходить вокруг да около, - негодяй решил быть кратким. - Либо вы трое сдаете за нас с друзьями зачеты – ну, и за себя, разумеется, тоже. Либо отправляетесь в лес за фамильярами.

- За волшебными пушистыми друзьями... – ошеломленно прошептала Ирина.

У меня от нахлынувшей ответственности слегка закружилась голова. Я посмотрела на Ольгу – та загадочно улыбнулась, будто знала нечто, недоступное остальным. Мы стояли втроем против Сергея, чья широкая ухмылка кричала: «Попались, мои дорогие».

- А если не получится? – нахмурилась я. – Ведь дается всего одна попытка?

- Все верно. Если коты окажутся обычными или сбегут обратно в лес, дело будет провалено, – Сергей с фальшивым сочувствием развел руками. – Но вы же справляетесь со сложными заданиями, я знаю. Иначе бы не прошли вступительные экзамены.

- Не тревожьтесь! - Ольга шагнула вперед. – Справимся и вернемся даже раньше!

Сергей скрестил руки на груди, и его усмешка стала еще шире, превратившись в хищный оскал.

- Хорошо-хорошо, верю. Но помните: у вас всего два дня, иначе придется с головой уйти в зачеты.

Невольно я потянулась к пергаменту и чернилам. Именно в такие моменты мои чары начинала пульсировать сильнее, требуя выхода. Магия слова была моей силой – одна верно подобранная фраза могла заставить кого угодно плясать под нашу дудку.

- Главное – используй силу правдивых слов, и преподаватель сам попросит тебя сдать работу за всех троих... Тогда никаких последствий, - тихо прошептала мне на ухо Ольга.

Я кивнула, чувствуя груз ответственности, но вместе с тем странное волнение и предвкушение. Разве не ради таких моментов мы поступали в академию тайных наук «Беловодье»? Ради испытаний, острых ощущений и открытий...

Мы обменялись решительными взглядами и вышли из аудитории, оставив позади ошарашенного Сергея и его встревоженных дружков. Видимо, они ждали страха, покорности. Уверенные, что мы тут же помчимся плясать под их дудку ведьминские танцы.

Девушек в магические академии стали принимать недавно, и наше присутствие здесь многие считали досадной помехой. Многие адепты, да и преподаватели, не скрывали неприязни. Кроме нас троих, в Беловодье поступили ещё пять девушек. Каждую оценивали по магической силе, таланту, а главное — досконально проверяли на знание обычных наук, вроде чистописания или математики. Даже у юношей с факультета боевых магов испытания не были столь суровы, и такая «забота» удручала.

И вот теперь, после месяцев старательной учебы, Сергей со своими подпевалами решил устроить нам проверку. Заявил, что мы должны добыть из леса трех котят-фамильяров, иначе будем писать за них курсовые. Мол, такова традиция Беловодья со дня основания. Главное в ней – неожиданность. Чем внезапнее предложение, тем лучше.

Я шла и кипела от злости. Будь моя кожа бледной, а не смуглой, я бы покраснела, как рак.

- Ксения, не переживай, – утешала меня Ирина. – Мы все равно сильнее и умнее!

- Я не понимаю, почему именно мы! – с досадой воскликнула Ольга. – Виолетта Воронцова вьется вокруг Сергея, а он пристает к нам!

- Потому что он гад и мерзавец, – отрезала я. – Думает, что ему всё дозволено! Ладно, мы найдем котят, но оставим их себе!

- А если он будет настаивать, чтобы фамильяров отдали? – задумалась Ирина.

- Тогда устроим ему и его дружкам магическую дуэль, – Ольга за словом в карман не лезла.

- Это запрещено, - попыталась образумить ее Ирина, но, как всегда, тщетно.

Карие глаза боевой ведьмы Дубовицкой вспыхнули ярким золотом.

Но судьба распорядилась иначе. Едва мы оказались во дворе академии, как навстречу вышел преподаватель истории магии, седобородый Николай Константинович Лисицын, известный своей любовью к порядку.

- Куда изволите направляться, сударыни? – спросил он строго, прожигая нас подозрительным взглядом.

– Ментор Сергеев попросил отнести письмо в канцелярию, – быстро соврала Ирина, уверенно глядя профессору в глаза.

Николай Константинович покачал головой, сомневаясь в её словах, но всё же посторонился, позволив пройти.

***

Вечером мы собрались в комнате Ольги, чтобы обдумать план. Разложив карту Петербурга и список возможных мест обитания волшебных животных, мы принялись строить догадки.

- Может, обратиться к старшим адептам? Они наверняка знают, где водятся такие существа, - предложила Ольга.

- Или попросить помощи у профессора магозоологии? – добавила Ирина.

Но ни одна из идей не подходила. Решено было действовать самостоятельно, полагаясь лишь на собственные силы.

***

Следующие дни пролетели в бешеном ритме. Каждую свободную минуту мы проводили в поисках зацепок, расспрашивая местных и штудируя древние манускрипты. Наконец, в последний вечер мы отправились в лес неподалеку от академии и на его опушке нашли небольшую, поросшую мхом пещеру. Согласно легенде, именно там обитали волшебные коты, способные стать фамильярами.

Та же легенда упоминала и о драконах, что стерегут этих котов, но она была столь древней, что сейчас о котятax, скорее всего, заботились кошки-фамильяры. Про остальное думать не хотелось. Ирина наколдовала волшебные огни, а мы с Ольгой повесили на шеи защитные амулеты – позолоченные медальоны.

Наступила глухая полночь. Пробравшись сквозь колючие заросли, мы достигли входа в пещеру.

Там, в мрачных тенях, мерцали три пары глаз – две зеленые и одна золотистая. Сердце учащенно забилось, дыхание перехватило. Мы быстро переглянулись, чувствуя воодушевление, смешанное со страхом.

- Мяу, - изрек кто-то из пушистых малышей, с любопытством взирая на нас.

Перед нами сидели три зверька, похожие на обычных котят, но с едва заметным сиянием вокруг тел.

Я осторожно приблизилась, протянув руку. Один из котят подошел и потерся мордочкой о мои пальцы. Остальные последовали его примеру. С облегченным вздохом я взяла на руки всех троих. Они оказались на удивление смирными и ласковыми, не кусались и не пытались вырваться.

Обменявшись кивками, мы поспешили назад, стараясь двигаться бесшумно.

В академию мы вернулись на рассвете, с неохотой вспомнив, что покидать Беловодье по ночам строжайше запрещено. Самым сложным было обойти инспекторов, патрулирующих парковые дорожки. Котята спали, и ни один не подал голоса. Нам повезло проскользнуть незамеченными в мою тесную комнату.

Раздался щелчок, и затрещали магические огни – Ирина зажгла свечи.

- Прекрасно, – проговорила я, опуская сонных пушистиков на кровать. – Ольга, подай, пожалуйста, корзинку из угла. Главное чтобы не проснулись...

Сердце колотилось, дыхание срывалось.

Мы это сделали. Украли фамильяров. Пошли на поводу у Елисеева, и теперь неизвестно, что нас ждёт. Вдруг узнает ректор? Или хуже...

«Глупости!» – раздраженно подумала я, доставая маленькое шерстяное одеяло для корзинки. Пока котят можно поселить тут, они еще маленькие. Хотя расставаться с ними было жалко, я понимала: оставить их у себя – навлечь новые неприятности. Я легкомысленна, но в подобных ситуациях холодный разум должен брать верх.

Обижать фамильяров запрещено законом, так что Елисеев им не навредит. Но они такие беззащитные...

- Ксения, – Ольга покачала головой, заметив мои метания, – мы не можем их здесь оставить. Иначе...

- Да, конечно, – зло ответила я, сглотнув горький ком в горле.

Незадолго до занятий, измученные и сонные, мы встретились с молодыми людьми в том же классе, держа котят на руках. Мне достался черный, с золотыми глазами, а Ольга и Ирина держали малышей с серебристой шерсткой и глазами небесного цвета.

- Мы справились, – сказала я вызывающе и гордо.

Сергей Елисеев смотрел на нас удивленно и растерянно, словно ожидал совсем иного конца.

- Отличная работа, девушки, - наконец выдавил он, кое-как улыбнувшись. – Придется курсовые писать самим.

- Радует, – Ирина шагнула вперед. - Возьмете малышей к себе?

- Нам их не надо, – он отмахнулся. – Еще такие проблемы на себя взваливать. Забирайте их, если больше делать нечего.

И он быстро ушел, уводя за собой ошалевших друзей.

Мы же только переглянулись. Каждая растерянно смотрела на своего остроухого питомца.

Мы-то думали, что испытание вот-вот закончится. А оно только начиналось.

В опустевшей аудитории воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь довольным мурлыканьем трех пушистых комочков, устроившихся у нас на руках. Черный котенок, которого я в мыслях уже назвала Змейко, уткнулся мордочкой в сгиб моего локтя, его крошечное тельце вибрировало от глубокого, умиротворяющего урчания.

- То есть… они просто так отдали нам фамильяров? – Ольга с недоверием смотрела то на дверь, то на серебристого котенка, игравшего с прядью ее темной косы. – Без боя, без угроз, без требований? Непохоже на Елисеева.

- Скорее, они просто испугались, - фыркнула Ирина, нежно поглаживая своего голубоглазого малыша. - Фамильяр – это не игрушка, а ответственность. Они поняли, что связались с чем-то серьезным, и предпочли убежать. Как их, кстати, зовут?

Мы переглянулись. В суматохе и нервном напряжении мы и не подумали дать имена нашим невольным спутникам.

- Мой – Змейко, - решительно заявила я, ощущая, как его бархатная шкурка отдает в моей ладони едва заметным магическим теплом.

- А мой – Дымок, - сказала Ольга, и серебристый котенок, словно в ответ, звонко мяукнул.

- А мой – Лунь, - прошептала Ирина, и ее питомец поднял на нее бездонные синие глаза, в которых, казалось, плавали настоящие звезды.

Так, с тремя новыми членами нашей маленькой компании, мы и шагнули в новую, еще более непредсказуемую жизнь. Сначала все было прекрасно. Котята оказались не просто милыми зверьками; они были смышлеными, обладали зачатками магических способностей – Змейко, например, мог на несколько секунд становиться невидимым, когда пугался, а Дымок умел находить спрятанные вещи. Они стали нашим общим талисманом и живым упреком Елисееву, который теперь при встрече лишь бросал на нас злобные взгляды, но подойти боялся.

Именно в этот период в Беловодье, словно свежий ветер с Невы, ворвался он – Алексей Павлович Романов. Младший брат государя и брат-близнец Николая Павловича, один из великих князей. Сам Николай и еще один их близнец, Сергей Романов, учились во дворце, поэтому их никто не видел. Даже не знаю, почему одного из великой троицы оторвали от братьев и отправили в нашу академию.

Алексей оказался веселым и добрым юношей, ничем не походящим на ледяных недосягаемых аристократов. Волнистые, рыжеватые волосы, чуть лукавый взгляд, светлая улыбка – все это притягивало, а не отталкивало

Он не гнушался общаться с простыми адептами, шутил с преподавателями и с первого же дня посмотрел на нашу академию не как на испытание, а как на приключение.

И самое главное – он с первого взгляда заметил Ирину.

Их странная, трепетная дружба началась с случайной встречи в библиотеке, где Алексей пытался отыскать трактат по древним рунам, а Ирина, склонившаяся над тем же фолиантом, с легкостью ему помогла. Я стала невольной свидетельницей их растущей близости.

Потом Ирина обмолвилась, что они гуляли по залитым лунным светом аллеям академического парка, разговаривали в укромных уголках оранжереи, и в глазах Ирины загорелся тот самый огонь, который бывает лишь раз в жизни, при первой влюбленности.

Я, как лучшая подруга, следила за тем, чтобы их не застали врасплох.

Их зарождающиеся чувства были опасны, безумны и восхитительны.

Потому что к Алексею был приставлен он – Венедикт Романович Виланд.

Дракон-оборотень, личный телохранитель великого князя, по слухам работающий на магический отдел тайной канцелярии.

Высокий, суровый, с глазами цвета расплавленного золота, в которых читались века безразличия и несокрушимой силы. Его присутствие ощущалось за версту – воздух становился гуще, магия застывала в жилах, а мелкие пакостники вроде Елисеева разбегались, как тараканы.

Но меня его гнев не страшил. Быть может, это было безрассудство, о котором мне так часто твердили, но в его свирепом взгляде я читала не просто служебный долг. Я видела в нем одинокого стража древних законов, и отчаянно хотелось верить, что он не станет губить адептку лишь за пару нежных взглядов, украдкой брошенных ее подругой в сторону его подопечного.

Однажды нам выпал редкий, ничем не омраченный выходной. Решив, что котятам тоже наскучили стены Академии, мы, три ведьмы с тремя подросшими фамильярами на поводках-лентах, отправились в Петербург.

Город встретил нас ярким солнцем, отражавшимся в бесчисленных окнах, и прохладным бризом с Невы. Мы были счастливы и беспечны. Змейко гордо шел рядом со мной, Дымок пытался поймать солнечных зайчиков, а Лунь, устроившись на плече у Ирины, с философским видом наблюдал за суетой города.

Именно тогда все и пошло наперекосяк.

Мы зашли в небольшую кофейню на Невском, где Лунь, соблазненный ароматом свежеиспеченного миндального печенья, ловким движением стащил его с тарелки у зазевавшегося купца. Тот не рассердился, а рассмеялся. Потом Дымок, пробираясь между столиками, нашел оброненную кем-то дорогую брошь. А Змейко, желая, видимо, меня защитить, на секунду исчез, а затем появился прямо на коленях у дамы в кринолине, вызвав у нее не крик ужаса, а восторженный возглас.

Мгновенно поползли слухи. К вечеру весь светский Петербург шептался о трех очаровательных студентках Беловодья и их необыкновенных, явно волшебных котах. Мы ловили на себе восхищенные, любопытные, а порой и завистливые взгляды.

- Ксения, ты понимаешь, чем это грозит? – Ольга, побледнев как полотно, схватила меня за рукав, когда мы спешили назад к академической карете. – Слухи долетят до Виланда! Он же дракон! Он сразу поймет, откуда эти коты! Мы украли их из его леса, из-под его носа!

Сердце у меня ушло в пятки. Легенда о драконах-хранителях, которую мы так легкомысленно отмели, вдруг обрела жуткую реальность в образе Венедикта Романовича. Он не просто следил за успехами и поведением Алексея; он охранял древние магические законы и существа. А мы, три глупые девчонки, похитили трех из них.

Но страх, как это часто со мной бывало, быстро переродился в упрямую отвагу.

- Пусть узнает, - выдохнула я, поднимая подбородок. — Мы никому не отдадим наших фамильяров. Они выбрали нас. Разве нет, Змейко?

Черный кот, словно понимая каждое слово, потянулся и ткнулся мокрым носом в мою ладонь. Его золотые глаза смотрели на меня с безграничным доверием.

- Ты с ума сошла! – прошептала Ольга. – Он сожжет нас на месте!

- Нет, - вмешалась Ирина дрожащим голосом, - сжигать он не будет. Просто арестует нас и сдаст тайной канцелярии. А уж к чему те вздумают приговорить, никому не известно.

Мы стояли втроем на залитой закатным светом набережной, а наши фамильяры, словно чувствуя накалившуюся атмосферу, жались к нашим ногам. Впервые я осознала всю головокружительную глубину игры, в которую мы ввязались. Это не просто студенческая шалость, не противостояние с зазнавшимся ментором, а настоящая интрига, в которой переплелись судьбы великих князей, гнев древнего дракона и магия трех ведьм, отказавшихся играть по чужим правилам.

Солнечное утро в магической академии Беловодье начиналось слишком идеально. Мы с подругами ни разу не попались на мелких проделках, вроде поджигания чужого пера на лекции по истории магии или осторожного проникновения в мысли самых нахальных однокурсников.

Но, как выяснилось, удача далеко не всегда бывает слепа. Иногда она просто притворяется, чтобы потом обрушить на тебя всю тяжесть последствий. И теперь эти последствия обрели форму грозного дракона, чей гнев может обрушиться на нас в любой момент.

Но я не боялась, потому что со мной не только магия слова, но и подруги, и волшебный фамильяр.

***

Солнечное утро в магической академии Беловодье начиналось слишком идеально. Мы с подругами ни разу не попались на мелких проделках, вроде поджигания чужого пера на лекции по истории магии или осторожного проникновения в мысли самых нахальных однокурсников. Воздух был свеж и прозрачен, а будущее, несмотря на все угрозы, виделось нам в радужном свете. Мы были молоды, сильны и дерзки, а это опасно и кружит голову.

Но, как выяснилось, удача далеко не всегда бывает слепа. Иногда она просто притворяется, чтобы потом обрушить на тебя всю тяжесть последствий. Сейчас эти последствия походили на грозного дракона, чей гнев в любой момент мог обрушиться на наши головы.

Он явился на следующее утро после нашего злополучного визита в город.

Мы возвращались с практического занятия по зельеварению, пахнущие серой и сушеными мандрагорами, и вели оживленный спор о свойствах паутины лунной нимфы. Вдруг воздух в коридоре сгустился, стал тягучим и сладковатым, как испорченный мед. Магия в жилах застыла, превратившись в осколки льда. Даже Змейко, обычно бесстрашный, жалобно мяукнул и юркнул за складки моей мантии.

Из тени, плывущей от высокого арочного окна, возник он. Венедикт Романович Виланд. Он не делал резких движений, не повышал голоса. Он просто пришел – воплощение силы, закованной в безупречную форму офицера тайной канцелярии. Его золотые глаза, горящие, как расплавленный металл, медленно скользнули по нам, и в них не было ни капли человеческого тепла.

- Юные адептки, - его голос был низким и вибрирующим, словно отдаленное эхо подземного толчка. – Перова, Мне стало известно о вашей вчерашней... прогулке. И о ваших необычных питомцах.

Ольга застыла на месте, вытянувшись как по струнке – так вели себя все боевые маги в момент опасности. Ирина побледнела так, что веснушки на ее лице стали ярче. Но я, встретив его взгляд, почувствовала не страх, а знакомый, почти безумный прилив отваги. Я шагнула вперед, заслонив собой подруг и котят.

- Мы просто гуляли, господин Виланд, - сказала я, и голос мой, к счастью, не дрогнул. – А коты – наши фамильяры. Нам их подарили.

Отчасти это правда. Мы принесли их Елисееву, но он разрешил забрать котят себе.

Золотые глаза сузились.

Он сделал шаг ближе, и воздух затрепетал от его мощи.

Он пах огнем, хвоей, железом.

Веяло хорошо скрытой яростью.

- Подарили? – переспросил он с ледяной вежливостью. — Интересная трактовка. В архивах канцелярии значится, что три котенка из выводка тенепроходца, существа, находящегося под защитой имперского эдикта, пропали из заповедной рощи в ночь на шестое сентября. Та самая ночь, когда три первокурсницы без разрешения покинули стены академии.

Сердце заколотилось где-то в горле. Он знал все.

- Они сами нас выбрали! – выпалила я. – Мы не воровали их! Они пришли к нам!

Виланд медленно, словно наслаждаясь моментом, провел пальцем в перчатке по стене. Камень под его прикосновением на мгновение вспыхнул тусклым багровым светом.

- Во-первых, ложь, - безжалостно произнес он. – Во-вторых закон не интересуется мотивами неопытных адептов. – Лишь факты. А они таковы, что вы, трое, совершили кражу магических существ, охраняемых государством. Наказание – отчисление и заключение в каменный мешок на срок, достаточный для того, чтобы вы позабыли, что такое солнечный свет.

По лицу Ирины потекли беззвучные слезы. Ольга сжала кулаки, и ее серебристый Дымок, шипя, встал между ней и драконом, выгнув спину.

И тут случилось нечто. Мой Змейко, дрожа всем телом, вышел из-за моей спины. Он посмотрел на рослую фигуру Виланда золотыми глазами-бусинками, а затем... исчез. Но на этот раз не просто растворился в воздухе. Тень от его крошечного тельца вдруг вытянулась, заколебалась и легла на пол, приняв форму огромного, крылатого змея с глазами, полными звездной пыли. Призрачный образ просуществовал всего миг, но его было достаточно.

Венедикт Романович замер. В его глазах что-то дрогнуло – не гнев, не ярость, а нечто иное. Удивление? Распознавание?

- Тень Прародителя... – прошептал он так тихо, что слова едва долетели до нас. Он смотрел на Змейко, а потом медленно, очень медленно, перевел взгляд на меня. В его взгляде была уже не просто служебная холодность. Там читался интерес, глубокий и пугающий. – Что же, - он выпрямился, и давление его ауры чуть ослабло. – Ситуация... пересматривается.

Мы с подругами переглянулись.

А через пару секунд услышали его угрюмый, бархатистый голос:

- Госпожа Ксения Перова, постарайтесь за ближайшее полугодие воспитать котенка нужным образом. И тогда возможно… - он выдержал тяжелую паузу, - я вас не арестую.

Слова Виланда повисли в воздухе, густые и многозначительные, как предгрозовой туман. «Ситуация пересматривается». Это не было прощением, это было отсрочкой приговора, и тяжесть ее легла на мои плечи неподъемным грузом. Полгода. Шесть месяцев, чтобы доказать дракону-жандарму, что мы не воры и что Змейко… что бы там ни случилось с его тенью, не просто питомец, а часть меня.

Жизнь в Беловодье стала напряженной и тревожной. Каждый наш шаг, каждая проделка котят сопровождались любопытными, а теперь и опасливыми взглядами. Слава о «волшебных котах» разнеслась по академии, и это внимание было неоднозначным: одни смотрели с восхищением, другие – с растущей завистью. Главным зачинщиком последнего был, разумеется, Сергей Елисеев.

Его молчаливая ненависть, прежде выражавшаяся лишь в злобных взглядах, начала находить выход в мелких пакостях. То на лекциях по теории чар наши перья внезапно ломались, то учебники оказывались залиты невыводимыми чернилами. Он шептался с другими менторами, бросая на нас уничижительные фразы о «выскочках, вообразивших себя избранными». Но последней каплей стал инцидент в библиотеке.

Я искала фолиант по истории приручения фамильяров, надеясь найти хоть что-то о «Тени Прародителя», что так поразило Виланда. Елисеев, проходя мимо, нарочно толкнул высокую лестницу. Я едва успела отпрыгнуть, но Змейко, сидевший у меня на плече, испуганно взмыл в воздух и на несколько секунд исчез, оставив после себя лишь мерцающий шлейф. В библиотеке воцарилась тишина, а на губах Елисеева расползлась гадкая ухмылка.

Во мне вскипела ярость, горячая и безрассудная. Я подошла к нему вплотную, не обращая внимания на предостерегающий взгляд сидевшей неподалеку Ольги.

- Хватит, Елисеев! – мой голос прозвучал громко и четко, режу тишину зала. – Твои детские пакости мне осточертели. Если у тебя есть хоть капля достоинства, вызывай намагическую дуэль. Или ты способен только по углам шнырять и пинать стулья?

Глаза Елисеева сверкнули злобным торжеством.

Он явно давно ждал предлога.

- Дуэль? С тобой, выскочка? – он фыркнул, но по его позе было видно – он принял вызов. – Ладно, не отказывать же тем, кто так жаждет публичного унижения. Завтра, на главной арене, после занятий.

Весть о предстоящей дуэли разнеслась по академии со скоростью лесного пожара. На следующий день арена, обычно пустовавшая, была забита адептами до отказа. С галереи наблюдали даже некоторые преподаватели, их лица были серьезны.

Мы стояли с Елисеевым в центре зала, разделенные дистанцией в двадцать шагов. В воздухе пахло железом и пылью. Я чувствовала на себе тяжесть сотен взглядов – любопытных, насмешливых, обеспокоенных. Ольга и Ирина сжимали руки в кулаки у края арены, наши фамильяры тревожно жались к их ногам.

Дуэль началась. Елисеев атаковал первым, выбросив клуб ослепляющей энергии. Я успела отбить щитом, но сила его удара заставила меня отступить. Он был силен, черт возьми! Он метал заклятья огня и ветра, я парировала защитными сферами и контратаковала ослепляющими вспышками. Мы кружились по арене, как два хищника. Змейко, сидевший на специально отведенном для фамильяров камне, нервно подергивал хвостом, его глаза не отрывались от меня.

Исход решил не грубый напор, а хитрость. Елисеев, разозленный тем, что не может сломить меня быстро, приготовил свое коронное заклятье – сковывающие магические путы. В тот момент, когда он занес руку для броска, я заметила слабое место в его стойке. Вместо того чтобы ставить щит, я резким, точным жестом послала в его сторону поток иллюзорной магии – безвредный, но ослепительно яркий и громкий. Он на мгновение дрогнул, отвлекаясь, и его собственное заклятье ушло в потолок, расплывшись безвредным дымом.

В этот миг между нами опустилась светящаяся стена – вмешались преподаватели.

- Дуэль окончена! – прогремел голос старшего магистра по боевой магии. – Победа за Перовой. Елисеев, вы недооценили противника и потеряли контроль. Перова, вы рискованно, но великолепно использовали ситуацию.

Я опустила руки, переводя дух. Это была не громкая победа, но победа. Однако чувства торжества я не испытывала. Взгляд Елисеева, полный униженной ярости, говорил мне четко: это не конец.

***

Зима в тот год выдалась особенно суровой. Беловодье утопало в сугробах, а воздух стал колючим и хрустальным. Наши котята, подросшие и набравшиеся сил, стали настоящей грозой академии. Их магия крепла, а с ней крепла и их шаловливость. Змейко теперь мог становиться невидимым на целые минуты, Дымок находил не просто потерянные вещи, а тщательно спрятанные личные дневники преподавателей, а Лунь научился на несколько секунд изменять вкус любого напитка на вкус лимона или, что было хуже, мыла.

Они обожали носиться по коридорам, пугая первокурсников, воровать сладости из столовой и устраивать хаос в библиотеке, невидимо стаскивая книги с полок. Мы пытались их усмирить, но связь с фамильярами была обоюдоострой – их дикая энергия подпитывала нашу, а наше непоседливое настроение – их.

***

Именно в это время на массивный дубовый стол Венедикта Романовича Виланда в штабе драконьего жандармского отряда лег аккуратно свернутый документ.

Донос: анонимный, но составленный со знанием дела. В нем подробно, с датами и примерами, описывались «беспорядки, чинимые тремя неуправляемыми фамильярами на территории академии Беловодье», упоминалась их сомнительная легальность и делался намек на то, что их хозяйки не только не справляются с контролем, но и поощряют их разрушительное поведение, нарушая устав академии и имперские эдикты.

Виланд дочитал до конца, его пальцы в черной перчатке медленно постукивали по дереву стола. В его памяти всплыл образ дерзкой адептки с горящими глазами и призрачная тень крылатого змея. Он дал им шанс, а они… превратили его в фарс. Теперь это был вопрос не только нарушения закона, но и вопроса принципа. Его авторитет был поставлен под сомнение.

- Жандармы! – его голос, низкий и властный, прокатился по каменным стенам казармы. – Задание – академия Беловодье. Цель – арест адептки Ксении Перовой за постоянное нарушение магического кодекса и кражу охраняемых существ. Все должно пройти показательно и сурово, чтобы было другим неповадно.

Несколько жандармов-драконов, закованных в латы цвета воронова крыла, мгновенно исполнили приказ. Вскоре зловещая черная карета, запряженная парой магических коней с дымящимися ноздрями, выехала из ворот штаба и помчалась по заснеженной дороге к академии.

***

В тот день у нас была вольная практика. Я как раз ругала Змейко за то, что он стащил и спрятал ключ от кабинета алхимии, когда в окно мы увидели приближающуюся карету жандармов. Сердце упало. Я знала – это он. Это конец.

- Бежать, – прошептала Ирина, ее глаза были полны ужаса.

- Куда? – со сдавленным всхлипом спросила Ольга.

И тут мой взгляд упал на ту самую карету, что только что подкатила ко входу. Виланд и его люди уже входили в здание, их тяжелые шаги эхом отдавались в тишине. Безрассудная, безумная идея родилась в голове.

- Туда, – указала я на карету. – Мы убежим в ней.

Подруги смотрели на меня как на сумасшедшую, но делать было нечего. Пока жандармы поднимались по лестнице в наш корпус, мы, пригнувшись, выскользнули через боковую дверь. Морозный воздух обжег легкие. Я вскочила на козлы, отдернула тяжелую штору и крикнула коням, вложив в голос всю свою магию убеждения:

- Вперед! Быстрее!

Зачарованные магией, кони рванули с места, снося по пути декоративную ограду. Карета с грохотом помчалась по заснеженному двору, оставляя за собой шлейф снежной пыли. Сзади послышались крики и звуки поднявшейся тревоги.

Погоня была неизбежна. Драконы не стали терять время на обсуждение погони – они просто сбросили человеческие обличья. Несколько огромных, чешуйчатых тел с могучими крыльями взмыли в зимнее небо, затмив собой бледное солнце.

Я гнала карету через заснеженный лес, окружавший академию. Ветки хлестали меня по лицу, сани подскакивали на кочках. Но обогнать дракона на карете было невозможно. Вскоре один из них, самый крупный, пронесся над нами с оглушительным ревом, заставляя содрогаться землю. Ег тень накрыла нас, и я поняла: бежать дальше бессмысленно.

Я дернула поводья, останавливая лошадей. Карета встала на опушке, окруженная вековыми елями, одетыми в снежные шапки. Тишина была оглушительной. Я выпрыгнула на снег, по колено утопая в сугробе, и обернулась.

Он спустился с неба бесшумно, как падающая снежинка, если бы та весила несколько сотен пудов.

Венедикт Романович Виланд в своей истинной форме был воплощением мощи и древней, неумолимой силы. Чешуя отливала черным золотом, глаза горели, как два расплавленных солнца. Он медленно сложил крылья и сделал шаг ко мне, снова приняв человеческий облик, но его аура по-прежнему давила, заставляя воздух трепетать.

Я стояла, пытаясь не показывать страх, сжимая в кармане мантии дрожащие пальцы. Змейко, выбравшись из кареты, жался к моим ногам, тихо шипя.

Виланд подошел вплотную. Его высокий рост заслонил от меня все. Он пах снежной бурей, пеплом и вечностью.

- Глупая, легкомысленная девица, – произнес он, и его бархатный голос был полон не гнева, а некого странного, холодного восхищения моим безумием. – Ты украла карету главного жандарма империи. Думаешь, твой побег что-то изменит?

- Я не дам вам забрать его, – выдохнула я, глядя ему прямо в его горящие зрачки. – Змейко мой. Фамильяры наши. Ваши законы… они не про это.

Он медленно, не сводя с меня глаз, наклонился. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего.

- Законы, адептка, – прошептал он, и его дыхание было обжигающе холодным, – это все, что стоит между вашим хрупким миром и хаосом. А ваше сегодняшнее поведение – это хаос. И он должен быть наказан.

Его рука в перчатке схватила мою руку выше локтя. Его хватка была не жесткой, но абсолютно несгибаемой, словно меня сковывали стальные тиски.

- Но… – он запрокинул мою голову за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза, – твоя наглость… заставляет задуматься. Возможно, полугодия тебе было мало, и тут нужен более строгий и постоянный надзор.

Он повернулся, не отпуская моей руки, и потянул за собой к карете, где уже стояли его жандармы.

- Возвращаемся в академию. С этого момента, Ксения Перова, вы – моя личная проблема. Возьмусь за тебя как следует.

Слова Виланда повисли в воздухе, обжигая и парализуя сильнее любого ледяного заклятия.

«Я берусь за тебя сам».

Это звучало куда страшнее любого ареста. Он не отпустил мою руку, оставив хватку такой же крепкой, и, вел меня обратно к карете, как послушную овцу на заклание. Жандармы, уже вернувшиеся в человеческий облик, стояли по стойке «смирно», их лица казались каменными масками. Ни тени насмешки, лишь полное подчинение воле начальства.

Меня втолкнули внутрь кареты. Пахло кожей, холодным металлом и дорогим табаком – его запахом. Змейко, словно тень, юркнул за мной, забился в угол на сиденье. Дверца захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Виланд сел напротив, откинувшись на спинку, не глядя на меня, повернувшись к замерзшему окошку, но я чувствовала его внимание всем своим телом. Карета тронулась, и на этот раз ее поехала неторопливо и неумолимо. Это немного походило на походку палача.

***

Карета с грохотом остановилась у подножия административного корпуса, и этот звук отозвался в моем сердце похоронным звоном.

Академия встретила нас раскрытыми объятиями главных ворот, словно каменный исполин, готовый поглотить свою жертву. Вместо любопытных взглядов мертвенная тишина. Вместо толпы – бледные лица, прильнувшие к окнам. А те, что остались на улице, безмолвно расступались перед нами.

И не позор жег мне щеки, а лишь леденящий страх, что сковал душу.

- В карцер, - бросил Виланд всего два холодных слова, обратившись к жандармам, и его тяжелый, безразличный взгляд скользнул уже мимо меня. – Я пойду к ректору.

Меня повели. Знакомые коридоры, по которым я когда-то бежала на лекции, внезапно вытянулись, искривились, стали чужими и враждебными. Они вели вниз, в сырой подвал, в самое чрево этого каменного чудовища. И вот она, дубовая дверь, потемневшая от времени, увешанная железными засовами с крошечным окошком-глазком. Скрип железа прозвучал как предсмертный стон.

Комната… нет, каменный мешок. Голые стены, сырость, пронизывающий холод. Ни стула, ни кровати, лишь жалкий тонкий тюфяк, набитый соломой, да глиняный кувшин в углу. Единственная щель под потолком впускала немного жидкого света.

- Ждите.

Всего одно слово и дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, отрезав меня от мира, погрузив в кромешную, давящую тишину. Я рухнула на колючий тюфяк, вцепившись в колени до белизны в костяшках пальцев. Тут же, как тихая тень, прижался Змейко. Его пушистая голова уткнулась мне в ладонь, и это крошечное дуновение тепла было единственной нитью, связывающей меня с реальностью.

Слез не было, их вытеснила, выжгло чудовищное пламя внутри. Отчаяние, точившее душу изнутри. Горящий стыд, заставлявший ненавидеть каждую частичку себя. Слепая, всепоглощающая ярость – на собственную глупость, коварного Елисеева, на самого Виланда с его безупречной, стальной логикой и несгибаемой, безжалостной волей, что в одночасье сломали мою жизнь.

Прошло, возможно, полчаса, а может, целая вечность. За дверью послышались шаги. Заскрежетал ключ.

- Выходите.

Меня снова повели в кабинет ректора.

Венедикт Виланд стоял у окна, спиной к комнате. Ректор Борис Сергеевич, седовласый и обычно добродушный старик, сидел за своим столом, и его лицо было печальным и усталым.

- Адептка Ксения Перова, - начал он устало, - ваши выходки перешли все допустимые границы. Кража кареты главного жандарма... это уже не студенческая шалость, это вызов самой империи. Ради сохранения лица академии и, отчасти, по настойчивой просьбе господина Виланда, дело будет передано в высшую инстанцию.

Виланд обернулся, окинул меня холодным, оценивающим взглядом.

- Собирайте вещи. Вас отвезут в Петропавловскую крепость, в сектор для магов, преступивших Закон.

Сердце резко упало вниз.

Петропавловская крепость.

Приговор.

Место, откуда не возвращаются.

***

Дорога в столицу прошла в гнетущем молчании. На этот раз карету сопровождал целый отряд жандармов на крылатых тварях, похожих на помесь грифона и дракона. Мы мчались по заснеженным равнинам, и я видела в окно очертания великого города, увенчанного шпилями и куполами, а в его сердце – мрачную, знаменитую на всю империю крепость.

Перед нами распахнулись ворота. Воздух внутри был спертым и пах сыростью, металлом, страхом. Меня вывели из кареты и повели по длинным, извилистым коридорам, освещенным тусклыми магическими кристаллами. Стены были сложены из грубого камня, и на них проступали солевые разводы.

В одном из залов-приемных к нам присоединился еще один арестант. Юноша в очках, на вид лет девятнадцати, бледный, с взъерошенными темными волосами и умными, испуганными глазами. На нем была такая же, как у меня, студенческая мантия, но с эмблемой другой академии – Астермиум, знаменитой своими исследованиями в области хрономантии.

- Марк Иванович Черепов, - доложил один из жандармов, толкая юношу вперед. – Задержан за попытку нелегального доступа к Запретным Хроникам Времени.

Марк бросил на меня быстрый, полный любопытства взгляд, но тут же опустил глаза.

Нас повели дальше, и началась экскурсия по аду.

Наш проводник, сухопарый магистр с лицом бытовика и холодными глазами, монотонно, как заученную лекцию, рассказывал о достопримечательностях.

- В этом коридоре вершилась история, - его голос эхом отдавался под сводами. – В камере слева томился три года великий иллюзионист Альтаир, ослепленный за то, что обманул зрение самого императора. Справа – камера, где ждала казни графиня Ольшанская, обвиненная в некромантии. Ее казнили через утопление в кипящем магическом растворе. А вот здесь, - он указал на ржавые кольца в стене, - проводили телесные наказания. Последним здесь был выпорот магистр Келл, пытавшийся создать философский камень... из душ новорожденных.

Марк побледнел еще больше, а я чувствовала, как по спине бегут мурашки.

Это не просто история, а попытка подчинить. Нам наглядно показывали, что бывает, если преступить законы.

Наконец, нас разделили. Марка отвели в одну сторону, меня – в другую. Моя камера была такой же, как карцер в академии, но с каменной лежанкой и дверью с решеткой.

Я осталась одна, тишина давила на уши. Закрыла глаза, пытаясь найти утешение в связи с Змейко, но чувствовала лишь его испуг и свою собственную беспомощность.

Час, проведенный в камере, показался вечностью. Потом дверь открылась.

- На допрос.

Меня привели в кабинет, больше похожий на лабораторию алхимика.

За столом сидел Виланд. Рядом с ним – писарь с пергаментом. Марка Черепова уже привели, и он сидел на стуле, съежившись.

Допрос был странным. Ни криков, ни угроз. Виланд задавал точные, выверенные вопросы. О Змейке, о том, как я его нашла, о его способностях. Спрашивал о котятах Ольги и Ирины. Потом перешел к Марку. Его интересовало, что именно юноша искал в Хрониках, и кто его надоумил.

Марк, запинаясь, объяснил, что хотел найти информацию о «застывших моментах» - точках во времени, которые, по теории, можно было посетить. Он действовал один, движимый чисто академическим интересом.

Виланд выслушал, кивая. Потом откинулся на спинку стула.

- Связь между фамильяром и магом, однажды установленная на глубоком уровне, не может быть разорвана без катастрофических последствий для обеих сторон, - произнес он, глядя на меня. – Имперский кодекс магии, параграф седьмой. Отобрать у вас этих... существ, мы не можем. Они ваши, по праву магического слияния.

В его голосе прозвучала легкая, едва уловимая нота раздражения.

Он проиграл этот раунд, и знал это.

- Однако, - его голос вновь стал твердым, как сталь, - ваше поведение, адептка Перова, демонстрирует вопиющее пренебрежение к закону и порядку. А ваш... питомец... представляет собой непредсказуемый и потенциально опасный элемент.

Он сделал знак писарю, и тот вручил мне и Марку по свитку с сургучной печатью.

- Вы оба можете вернуться обратно в ваши академии, - объявил Виланд. – Но считайте это не прощением, а условным освобождением. Ваши имена внесены в реестр потенциально неблагонадежных. Любое, самое незначительное нарушение, и вы вернетесь сюда надолго.

Марк выдохнул с облегчением и чуть не бегом бросился к выходу.

Я же медленно поднялась с места, сжимая свиток.

У выхода из кабинета Виланд остановил меня, легким движением преградив путь.

- Думаете, это победа? — тихо спросил он, так, что слышала только я. Его горящие золотом глаза впились в мою душу. – Вы отвоевали своего зверька, но ввязалась в игру, правил которой не знаешь. Ваш котенок... не случайность, Перова. Часть чего-то большего. И я намерен выяснить это прояснить.

Он отступил на шаг, пропуская меня.

- Мы еще встретимся

Его слова прозвучали не как угроза, а как обещание – холодное и железное.

Я вышла на заснеженный двор крепости, где меня уже ждала обычная, не волшебная карета, чтобы отвезти обратно в Беловодье. Но я понимала: ничего обычного в моей жизни больше не будет.

Морозный воздух крепостного двора обжег легкие, но был сладок после спертой атмосферы казематов. Я сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях. Змейко, сидевший у меня на плече, издал тихое тревожное урчание, его невесомая шерсть щекотала щеку. Он чувствовал мое смятение острее любого телепатического артефакта.

Простая черная карета уже ждала, запряженная парой обычных гнедых лошадей. Возница, суровый мужчина в плаще жандарма, молча кивнул мне, указывая на дверцу. Последний взгляд на громаду Петропавловской крепости, на ее мрачные бастионы, нацеленные в небо иглы-башни, и я шагнула внутрь, унося с собой тяжесть пережитого ужаса.

Дорога обратно в Беловодье казалась бесконечной. Я сидела в полумраке кареты, глядя на проплывавшие за окном заснеженные леса и поля. Слова Виланда звенели в ушах.

«Они часть чего-то большего».

Что он имел в виду? Неужели появление Змейко и котят было не случайным стечением обстоятельств? Тень Прародителя... Возможно, именно в этой тайне крылся ответ.

В голове прокручивались картины допроса. Холодная манера Виланда пугала куда больше криков. Он вытягивал сведения, как паук, плетущий паутину, и я чувствовала, что рассказала больше, чем хотела.

А тот юноша, Марк... Его интерес ко «застывшим моментам» во времени казался простым академическим любопытством, но почему-то мне казалось, что его история тоже была не так проста, как он ее преподнес. Слишком уж внимательно слушал его Виланд.

Когда карета наконец остановилась у знакомых ворот академии, сердце сжалось от странной смеси облегчения и тревоги. Беловодье встретило меня тишиной и пустотой – было уже далеко за полночь. Лишь одинокий фонарь у входа бросал дрожащий свет на заснеженные ступени.

Меня проводили до самого порога общежития. Дверь закрылась за моей спиной, и я осталась одна в тихом, спальном коридоре. Но едва я сделала несколько шагов, как из полумрака вынырнули две тени.

- Ксюша! – прошептала Ирина, хватая меня за руку. Ее глаза были полны слез.

- Мы так боялись! – добавила Ольга, обнимая меня. – Что с тобой? Что было? Говорили, тебя увезли в крепость!

Я лишь покачала головой, чувствуя, как накатывает усталость.

- Все... все в порядке. Пока что, - хрипло прозвучал мой голос. – Они не могут забрать котят. Но... Виланд дал понять, что это не конец.

Из-за спин подруг выглянули три любопытных мордочки. Дымок и Лунь терлись о ноги Ольги и Ирины, а Змейко, наконец-то спрыгнув с плеча, воссоединился с сородичами, тихо мурлыча. Глядя на них, на их невинную, дикую магию, я снова услышала слова дракона-жандарма. «Часть чего-то большего».

Он был прав. Наша борьба за них была лишь началом. Теперь предстояло узнать, зачем они появились в нашей жизни, и почему их тени так взволновали самого Венедикта Виланда. Но это вопросы для завтрашнего дня. А сегодня нам нужно было просто держаться вместе.

Тишина в Беловодье после Петропавловской крепости была обманчивой, густой и напряженной, словно летний воздух перед грозой. Официально нас, а в частности меня «простили» но тень надзора легла на жизнь плотной пеленой. Каждый взгляд преподавателя, каждый шепот в коридоре казался скрытым укором или, что хуже, жалостью.

Наши фамильяры, те самые «непредсказуемые и потенциально опасные элементы», чувствовали это напряжение острее нас. Змейко, Дымок и Лунь словно растворились в стенах старого общежития. Они больше не носились по коридорам с веселым мяуканьем, не воровали с тарелок котлеты в столовой. Теперь они стали тенями, бесшумными призраками, появляющимися лишь по ночам, чтобы, свернувшись клубочками, спать у нас в ногах, их сны, казалось, были полны тех же тревог, что и наши будни.

Ирина изменилась больше всех. Испуганная, плачущая девушка, что встретила меня в ту первую ночь после возвращения из-под ареста, куда-то исчезла. Ее сменила сосредоточенная, молчаливая особа, чьи глаза горели изнутри странным, почти фанатичным огнем. Она пропадала в библиотеке, но не в основных залах, а в дальних, пыльных архивах, куда доступ адептам был формально ограничен. По ночам, притворяясь спящей, она шептала заклинания, а воздух в нашей комнате слабо вибрировал, будто от звона невидимого колокола.

Я чувствовала это, видела, как дрожат ее пальцы, перелистывая страницы древних фолиантов, как она выводит в воздухе сложные руны, которые тут же таяли, не оставляя следа. Она занималась телепортацией, самым сложным, опасным и запретным для адепта ее курса видом пространственной магии.

Однажды ночью я не выдержала.

- Ира, – тихо сказала я, глядя в потолок, – Что ты делаешь?

Она вздрогнула, притворяясь недавно проснувшейся.

- Ничего. Не спится.

- Не ври. От твоих телепортаций трещит воздух и сверкают искры. Ты с ума сошла! Без надзора магистра это смертельно!

В темноте я увидела, как она села на кровати, ее силуэт был напряжен.

- Мне нужно, Ксюша. Понимаешь? Нужно! После всего, что случилось… Сидеть здесь, в этой клетке, и делать вид, что все в порядке? Я не могу. Мне нужно… выбраться.

- Выбраться куда? – прошептала я, уже догадываясь.

- В Петербург, – выдохнула она тихим голосом, полным решимости и тоски. – Там… есть люди. Сообщество. Те, кто не боится экспериментировать и ответы за стенами этих проклятых академий.

Мое сердце упало.

Это было чистейшей воды безумием.

Но в ее голосе была такая жажда свободы, такая уверенность, что я не нашлась, что ответить.

Я помнила ее слезы, ее страх. А теперь видела отвагу - глупую, тревожную, но стойкую.

Мы больше не говорили об этом, но с того дня между нами установилось молчаливое соглашение. Я делала вид, что сплю, когда она по ночам тренировалась. Прикрывала ее, когда она пропускала лекции, придумывая нелепые отговорки для преподавателей. Стала соучастницей ее безумного плана.

А тем временем над академией сгущались настоящие тучи. Заместитель ректора, суровый и непреклонный магистр боевой магии Семен Гордеев, вернулся из своей продолжительной отлучки. И первое, что он сделал, вызвал меня к себе.

Кабинет Гордеева был полной противоположностью кабинету добродушного ректора. Никаких ковров, уютных кресел и пахнущих стариной фолиантов. Голые стены, дубовый стол, заваленный бумагами, и портрет императора, чьи светлые глаза, казалось, следили за каждым моим движением. Сам Гордеев, сухопарый мужчина с седыми висками и цепким, ястребиным взглядом, встретил меня, не предлагая сесть.

- Адептка Перова, - его голос был ровным и холодным, как сталь. – Пока я отсутствовал, вы умудрились устроить балаган, последствия которого аукаются академии до сих пор. Кража котов, визит жандармов, Петропавловская крепость… Вы понимаете, что одно лишь упоминание вашего имени в протоколах высшей инстанции – это пятно на репутации всего Беловодья?

Я стояла, сжимая руки в кулаки, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Он не кричал, но это и хуже. Каждое его слово звучало холодно, методично уничтожая мою волю к свободе.

- Ректор, в своей мягкости, пошел вам навстречу. Я же считаю, что это ошибка. Опыт подсказывает, что подобные… элементы… либо ломаются, либо ломают все вокруг себя. Я намерен убедиться, что в случае с вами мы избежим обоих вариантов развития событий. С сегодняшнего дня вы и ваши подруги, Перова, Ольга и Ирина, переводитесь на особый режим. Никаких выходных за пределами академии. Вечерние проверки. Все ваши перемещения и занятия будут под моим личным контролем.

В горле встал ком. Это не просто запрет, а приговор к заточению. По телу пробежала легкая дрожь, но я заставила себя поднять голову и встретиться с ним взглядом.

- Магистр Гордеев, – мой голос прозвучал хрипло и твердо, - мы уже понесли наказание. Мое имя в реестре. Разве этого недостаточно? Мы - адептки, а не заключенные.

Его тонкие губы тронула едва заметная улыбка.

- Именно что адептки, и ваша задача – учиться и подчиняться. А задача академии – оберегать вас от вас же самих. И от тех сил, – он многозначительно посмотрел на Змейко, который, спрятавшись в складках моей мантии, замер, – что вы по недомыслию призвали. Мое решение окончательно. Можете быть свободны.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как вокруг меня словно сжимаются стены коридора.

Его слова и непоколебимая уверенность в своей правоте обжигали сильнее любого крика. Магистр не видел в нас талантливых ведьм, лишь «потенциально неблагонадежных элементы», которых следует держать в ежовых рукавицах.

Вернувшись в общую комнату, я поделилась новостями с Ольгой. Ирина куда-то пропала. Ольга молча меня выслушала, и ее доброе лицо стало мрачным.

- Значит, мы в западне, – тихо заключила она. – Гордеев не отступит, я его знаю. Он из тех, кто скорее сломает, чем признает, что был неправ.

- Не только мы, – прошептала я, глядя на пустую кровать Ирины. – Ей сейчас хуже всех. Удалось ли ей достичь цели? Не будет ли последствий…

Телепортация Ирины стала для нее навязчивой идеей. Рискуя быть пойманной, она проводила часы в заброшенной обсерватории на верхнем этаже, где магия пространства и времени была сильнее.

Однажды январским вечером она не вернулась.

Прошло два часа. Потом три. Ольга и я метались по комнате, не в силах скрыть панику.

Темное покрывало на ее кровати казалось зияющей раной.

Ни я, ни Ольга не могли сдержать панику, как ни старались.

Внезапно воздух в центре комнаты задрожал, затрещал, посыпались золотистые искры, и на полу с глухим стоном появилась сама Ирина. Она была бледна, как смерть, рыжие волосы неаккуратно растрепались, мантия порвалась, но в глазах горел триумф.

- Получилось, – выдохнула она, с трудом поднимаясь на ноги. – Ксюша, Оля, я была там! В Петербурге! Я видела Невский, Дворцовую набережную… Я была там!

Мы кинулись к ней, помогая подняться, засыпая вопросами. Она рассказала о тайном магическом сообществе «Союз спасения», которое собирается в старом доме на Фонтанке. Кроме боевых магов в него входили алхимики и маги слова, которые делились знаниями вне своих академий.

- Они говорят о свободе, о правах магов, о том, что мир не един и стабилен, - ее глаза блестели. – Что есть места, где барьеры тоньше, и что тени Прародителя… могут быть ключом. Ксюша, они знают о фамильярах! Знают больше, чем Виланд!

Слушая ее, я чувствовала странное смятение. С одной стороны страх за нее, ужас от риска, которому она подвергалась. С другой жгучую зависть. Она рвалась на свободу, в самый центр бури, в то время как я томилась в клетке из правил и запретов.

Следующая попытка Ирины была задумана через три дня. Она стала увереннее, а ее жесты – точнее.

Мы с Ольгой стояли в обсерватории, наблюдая, как она чертит в воздухе сложнейшую пространственную руну. Воздух звенел, от макушки до пят пронзая меня разрядами чужой магии. Я видела, как контуры ее тела начали расплываться, терять четкость.

И тут мое сердце екнуло. Змейко, всегда чуткий к моим эмоциям, выскользнул из мантии и метнулся к месту событий, потому что вместе с Ириной исчез его сородич Лунь. В кошачьих глазах я увидела не страх, а дикое, необузданное любопытство. Ту же искру, что горела в глазах Ирины.

- Нет! – воскликнула я, но было поздно.

Ирина, уже почти невесомая, сделала последнее усилие. Пространство с шумом разорвалось, и ее силуэт исчез. Но волна энергии, выброшенная телепортацией, была слишком сильна. Она, словно приливная волна, подхватила Змейко, а следом за ним и меня, потерявшую равновесие.

Мир превратился в калейдоскоп из сверкающих осколков. Меня бросало, крутило, швыряло из стороны в сторону. Давление сжимало грудную клетку, не давая вдохнуть. Я не видела, не слышала, лишь чувствовала невыносимую боль, будто меня разрывали на части. Последним, что я осознала, был тихий, испуганный писк Змейко где-то совсем рядом.

***

Я рухнула на что-то холодное и мокрое. Воздух ударил в легкие – резкий, пропитанный запахом речной воды, угля и далекого, сладковатого дыма. В ушах стоял оглушительный звон. Я лежала, не в силах пошевелиться, глядя в промозглое, затянутое дымкой небо Петербурга, в котором тонули верхушки чужих, величественных зданий.

Рядом бесшумно приземлился Змейко. Он тряс головой, его пушистое тело дрожало от пережитого шока. Медленно, с стоном, я поднялась на ноги. Мы были на какой-то узкой набережной. Неподалеку темнела вода канала, на ее поверхности колыхалось отражение редких фонарей.

Ирины нигде не видно.

Сердце упало.

Я осталась одна.

В ночном Петербурге. Без денег, без понимания, где нахожусь, с незаконно телепортировавшимся фамильяром.

Мысль о том, чтобы попытаться найти Ирину, тут же показалась абсурдной. Город огромен, а ее «Союз спасения» – неведомо где. К тому же, я не хотела ей мешать, это ее побег и ее тайна. Скорее всего она притворяется юношей и мне не хочется подводить подругу. Мое же нелепое появление здесь было досадной случайностью.

«Ладно, Перова, - сказала я себе, с трудом поднимаясь на ноги. – Раз уж оказалась здесь, почему бы не посмотреть?»

Решение пришло внезапно и показалось самым правильным. Страх отступил, уступив место жгучему, почти детскому любопытству. Я была в Петербурге! В том самом городе, о котором столько читала, который недавно видела лишь мельком из окна кареты, везущей на расправу.

Я двинулась наугад, выбрав направление, откуда доносился отдаленный гул ночной жизни.

Змейко, успокоившись, устроился у меня на плече, жадно оглядывая глазками-бусинками все новое и интересное.

Мы вышли на широкий проспект – Гороховую, как я позже узнала.

Ночной Петербург был иным, нежели дневным, он бодрствовал, и это бдение было полным скрытых опасностей и тайн.

Извозчики на редких пролетках с грохотом проносились мимо. Из подворотен доносился хриплый смех и звуки гармоники. Я видела женщин в ярких платьях с вызывающими улыбками и мужчин в дорогих, но небрежно накинутых пальто, чьи взгляды скользили по мне с безразличным любопытством. Воздух был насыщен магией – грубой, бытовой, не той, что пахла старыми книгами в академии. Это была магия алхимических лавок, заговоренных амулетов, запретных зелий. Она витала здесь, смешиваясь с запахом снега и речной сырости.

Я шла, завороженная, забыв о времени, о запрете Гордеева, о Виланде. Словно стала невидимкой, призраком, наблюдающим за жизнью изнутри. Так я забрела в район, где величественные фасады сменились мрачными, почерневшими от копоти зданиями складов и фабрик. Узкие улицы здесь тонули во тьме, и лишь изредка тусклый свет фонаря выхватывал из мрака груды ящиков и бочки с неизвестным содержимым.

Именно здесь я и услышала первые звуки – глухие удары, резкие, отрывистые возгласы, шипение, похожее на раскаленное железо, опущенное в воду. Я замерла, прижавшись к холодной кирпичной стене. Любопытство вновь пересилило страх. Крадучись, как тень, я двинулась на звук.

За углом одного из складов открылась площадка, освещенная не естественным светом, а вспышками магии. Я припала за груду пустых бочек, затаив дыхание.

Там шла схватка, но не обычная драка. Это была битва между двумя группами существ, чьи силуэты казались порождениями кошмара.

С одной стороны, стояли трое мужчин в длинных, темных плащах. Их руки взлетали, выписывая в воздухе сложные узоры, и из кончиков пальцев вырывались сгустки ослепительной энергии – кинжальные лучи света, сжимающие пространство сферы, ледяные шипы, свистящие в воздухе. Боевые маги, но не из академии. Их стиль был грубее, смертоноснее.

Им противостояли двое других. И в них-то было нечто, от чего кровь стыла в жилах. Один, приземистый и мощный, с лицом, покрытым шерстью, и когтями, отливавшими сталью, напоминал громадного волка, вставшего на дыбы.

Оборотень.

Он двигался с нечеловеческой скоростью, уворачиваясь от энергетических залпов, его рык разрывал тишину.

Но мое внимание привлек второй. Он был выше, массивнее, его кожа, даже в полумраке, отливала темной, почти черной чешуей. Когда он развернулся, я увидел могучие, кожистые крылья, прижатые к спине, и длинный, сужающийся хвост. Его голова была вытянутой, змеиной, с гребнем по затылку, а из пасти, когда он шипел, вырывался сноп искр.

Оборотень-дракон.

Я слышала о таких. Наиболее редкая и могущественная разновидность ликантропов. Их считали легендой для запугивания первокурсников.

Но он был настоящим. Живым. Ужасным.

Битва оказалась яростной и молниеносной. Маги пытались сковать противников, но оборотни были слишком быстры и сильны. Волк в прыжке снес одного из магов ударом лапы, тот с хрустом ударился об стену и затих.

Дракон же, игнорируя атаки, сосредоточился на другом. Он изверг из пасти не огонь, а сгусток темной, вязкой энергии, которая, словно паутина, опутала мага, повалив его на землю.

И в этот момент, в пылу схватки, дракон повернул голову. Его глаза, горящие как расплавленное золото, метнулись по сторонам, изучая местность. И хищный взгляд остановился.

Время замерло.

Его бездонный взгляд пронзил меня насквозь. Он был не просто звериным, в нем читался ледяной, расчетливый разум. А еще он заметил меня и почувствовал мой страх.

Я не помнила, как сорвалась с места. Ноги сами понесли меня прочь, в лабиринт темных переулков. Я бежала, не разбирая дороги, слыша за спиной короткий, яростный рев и новые вспышки магии. Я бежала, пока в легких не осталось воздуха, и рухнула в какую-то арочную нишу, прижимая к груди перепуганного Змейко.

Прошло несколько минут. Никто не преследовал. Схватка, видимо, закончилась без меня. Я сидела, дрожа, пытаясь осмыслить увиденное. Маги и оборотни. Боевая магия на улицах имперской столицы. И этот взгляд дракона... Он не пытался меня атаковать. Он… просто узнал…

И тогда, сквозь остатки паники, ко мне стало приходить странное, тревожное, но безумно соблазнительное понимание. Мир за стенами Беловодья, мир за пределами учебников и лекций, был бесконечно сложнее, опаснее и… интереснее. Здесь кипели настоящие страсти, сталкивались магические силы, решались судьбы, о которых мы в академии и понятия не имели.

Виланд спрашивал, частью чего являются наши фамильяры. А что, если они и есть часть ночного Петербурга с его тайными войнами и загадочными сообществами?

Мне очень повезло найти в кармане мантии маленький, забытый телепортирующий амулет, оставшийся после одного из зачетов.

Его магического заряда хватило на один, отчаянный и неточный прыжок.

И я очутилась в том же самом месте, в обсерватории, где меня и нашли испуганная Ольга и вернувшаяся Ирина.

Я ничего не рассказала им о драконе, лишь о том, что случайно телепортировалась, побродила по городу и вернулась. Но, пытаясь уснуть в ту ночь, я уже знала, что все происходящее – только начало, вкрадчивое и беспощадное. У дерзких магов слова не бывает ни счастливой судьбы, ни хорошего финала.

Тишина в Беловодье после моей ночной вылазки в Петербург была звенящей. Она висела между нами тремя, густая и непрозрачная, как болотный туман. Мы избегали лишних слов, понимая, что стены, возможно, имеют уши, а взгляд сурового Гордеева, заместителя ректора, пронзает даже дубовые двери общей спальни. Наши чуткие фамильяры, стали еще тише, незаметнее, превратившись в живые тени. Их присутствие выдавало лишь отражение, изредка мелькающее в полумраке или едва слышный вздох.

Именно в эти дни вынужденного затворничества я и нашла свое новое, опасное утешение – чернила и пергамент. Если я не могла говорить, я могла писать. Сначала это были смутные, полные тоски по свободе стихи. Потом – короткие зарисовки, героями которых были мы с подругами, а местом действия — вольный, дикий мир за стенами академии. Но перо, раз начав скользить, уже не могло остановиться на безопасных аллегориях.

Однажды ночью, под аккомпанемент мерного дыхания спящих Ольги и Ирины, из-под моего пера вырвалась история о девушке-маге, которую преследовали безликие цензоры в мундирах. Их глаза были лишены зрачков, а сердца – сострадания. Они вычеркивали из мира целые абзацы реальности, заставляя реки течь вспять, а солнце – вставать на западе. А потом в повествование вплыли драконы-оборотни: не чудовища из сказок, а холодные, расчетливые стражи империи, чья чешуя была прочнее лат, а дыхание выжигало саму волю к сопротивлению.

Я писала о подполье стихийных магов, тех, кто черпал силу не в учениях имперского закона, а в шепоте ветра, в ярости огня, в непокорном биении собственного сердца. Я выплескивала на пергамент свой страх перед Виландом, свою ярость на Гордеева, тоску по тому миру, что мелькнул передо мной в ночном Петербурге.

Конечно я была осторожна. Писала в старую, ничем не примечательную тетрадь по алхимии, используя зачарованные чернила, проявляющиеся лишь под воздействием простого заклинания. Готовые листы я прятала под незакрепленную половицу под своей кроватью. Мой тайник.

Но в академии, где даже воздух был пропитан магией слежения, ни один секрет не мог быть вечным. Лучший адепт курса, Артем, тот самый, что всегда сидел на первой партии и чей взгляд всегда был устремлен на преподавателей с подобострастным вниманием, был не только умным, но и амбициозным. И он состоял в числе любимчиков Гордеева. Никто не знал, что именно он ищет, но его репутация доносчика прочно укрепилась среди адептов.

Именно он, пользуясь суматохой перед экзаменом по истории магии, проник в нашу комнату. Каким-то образом нашел мою тетрадь. Возможно, почувствовал слабое веяние от защитного заклинания, а может, ему просто повезло. Он не стал читать сам, просто отнес ее Гордееву.

Расплата настигла меня на экзамене в последний день зимы – мы сдавали их в конце каждого времени года.

Большой зал был залит ярким утренним светом. За столом, покрытым темно-зеленым сукном, сидели наши преподаватели и… он. Венедикт Виланд. Он прибыл инкогнито, как почетный гость и наблюдатель от тайной канцелярии. Его присутствие нагнетало, висело в воздухе, как тяжелая давящая плита. И вроде бы он ни на кого не смотрел, но каждый адепт чувствовал на себе этот оценивающий, безразличный взгляд.

Я пыталась сосредоточиться на билете: «Магическое право в эпоху императора Петра Великого».

В голове пульсировала одна мысль: «Только бы сдать. Только бы он не заметил».

И вот моя очередь. Я подошла к столу, голос дрожал, но я выжала из себя заученные даты и формулировки. Преподаватель, пожилой маг-историк, кивал с отрешенным видом. И вдруг его взгляд скользнул за мою спину, к Виланду. Тот молча поднялся и мягко, но неумолимо отодвинул его. Теперь передо мной сидел он.

- Адептка Перова, - его голос был тихим, но он резал слух, как нож по металлу. – Позвольте прервать этот экзамен. У меня к вам есть более насущные вопросы.

И он положил на стол знакомую тетрадь по алхимии. Мое сердце упало и разбилось вдребезги.

- Будьте любезны пройти со мной.

Арест был стремительным и публичным. Под оглушительную тишину зала, под сотни пар расширенных от ужаса и любопытства глаз, жандармы, вошедшие будто из ниоткуда, повели меня прочь. Я не сопротивлялась. Во мне не было ни страха, ни злости, лишь леденящее, парализующее ощущение полного краха.

Допрос проходил не в карцере, а в том самом кабинете Гордеева. Сам заместитель ректора стоял у окна, с торжествующим и в то же время строгим выражением лица. Виланд сидел за столом, листая мои творения.

- «Драконы-оборотни – это стальные шестерни в станке империи, чья единственная цель – перемолоть все живое и уникальное», - он зачитал отрывок ровным, бесстрастным голосом. Это звучало в тысячу раз страшнее, чем если бы он кричал. - «Стихийные маги – последние островки свободы в мире, опутанном правилами». Дерзко. Глупо. Опасно.

Он отложил тетрадь и взглянул на меня из-под очков.

- Кто вдохновлял вас на это, адептка Перова? Кто эти «стихийные маги», с которыми вы, якобы, незнакомы? Где они собираются? Это творение – плод вашего чересчур богатого воображения или… изложение реальных событий?

Я молчала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Сознаться в ночной вылазке – означало подставить под удар Ирину. Сознаться в том, что все это выдумка – не поверят.

- Ваше моление красноречивее любых слов, - заключил Виланд после долгой паузы. – Пока у меня нет доказательств вашей связи с возможными бунтовщиками. Эти… сказки… сами по себе не являются преступлением. Но они симптом мятежного, недисциплинированного ума. Вы вновь подтвердили, что внесение вашего имени в реестр было верным решением.

Он сделал знак жандарму.

- Отпустите ее.

Я не поверила своим ушам.

- Отпустить?

- Именно. Вы вернетесь и сдадите свой экзамен. Но знайте, адептка Перова, - его горящие глаза впились в меня, - с этого момента мое внимание к вам удвоится. Я буду следить за каждым вашим шагом и за каждым написанным словом. Рано или поздно вы совершите ошибку и тогда мы встретимся снова.

Меня вывели из кабинета.

Экзамен я, конечно, завалила: руки дрожали, в голове был хаос. Преподаватель, сжалившись, за сырую, путаную теорию о реформах магического сената вывел в журнале жидкую тройку. Унизительно, но объяснимо.

Вернувшись в комнату, я дождалась подруг и рассказала им обо всем, что случилось. Ольга злилась и скрипела зубами, Ирина же принялась мерить шагами комнату.

- Артем Зотов перешел все границы, - произнесла она стальным голосом. – Так не пойдет.

Месть созрела быстро. Ночью, когда академия погрузилась в сон, мы пробрались в комнату Артема. Ольга, как лучшая в группе по зельеварению, приготовила проостой, но сильный отвар из пыльцы сон-травы и корня беспамятства. Ирина, используя свой врожденный талант к пространственной магии, заблокировала дверь, чтобы звук не просачивался наружу. А я, стиснув зубы, нашептала проклятие нескончаемого зуда.

Мы не хотели калечить его. Только унизить и показать, что не беззащитны даже с клеймом неблагонадежных.

На следующее утро Артем не явился на лекцию. А когда его нашли, он представлял собой жалкое зрелище: заснув за учебниками, он провел так несколько часов, а проснувшись, не мог вспомнить ни своего имени, ни где он находится, при этом постоянно и судорожно почесываясь. Легкое замешательство и зуд должны были пройти через сутки, но урок он усвоил бы навсегда.

Мы думали, что действовали идеально, но недооценили бдительность Гордеева и сети его осведомителей.

Нас вызвали к ректору. Борис Сергеевич, добродушный седовласый старик, вернулся из своей поездки. Но на этот раз его лицо не было ни добрым, ни усталым – он смотрел на нас строго и печально. Рядом с ним, выпрямившись в струнку, стоял Гордеев, чье лицо выражало ледяное удовлетворение.

- Адептки Ксения, Ольга, Ирина, - неодобрительно начал ректор. – Вчерашний инцидент с адептом Артемом… это уже слишком. Давление, запугивание, применение запретных заклинаний… Я закрывал глаза на многие ваши выходки, но теперь вы перешли грань. Вы не просто нарушаете правила, вы сеете хаос в стенах этого древнего учреждения.

Гордеев шагнул вперед.

- По моему настоятельному требованию, ректор принял решение. До конца семестра вы переводитесь на самый строгий режим. Любой, малейший проступок – и вы будете отчислены без права поступления в любое другое магическое заведение Империи. Ваши фамильяры будут изъяты и помещены под надзор.

Его слова ударили по нам, как обухом.

Отчисление. Изъятие фамильяров. Это конец всему!

Ректор вздохнул, глядя на наши побелевшие лица.

- Это не приговор, сударыни, а последнее предупреждение. Надеюсь, вы воспользуетесь этим шансом.

Переглянувшись, мы вышли из кабинета, не в силах вымолвить ни слова. Теперь мы стояли на краю пропасти, но, глядя на спокойные лица подруг, я понимала, что отступать некуда. Я затеяла эту войну своими дерзкими рассказами, я же должна и помочь нам всем выиграть.

Приговор ректора обрушился на нас не как удар, а как медленное, неумолимое падение в ледяную бездну. Каждое слово вбивало в сознание жуткую реальность: изгнание. Не временное отлучение, а полное, бесповоротное изгнание из привычного мира. Стены общежития, эти стены-тюремщики, стены-свидетели наших ночных шепотов и смеха, внезапно стали воплощением утраченного дома, безопасности, пусть и призрачной. Теперь мы были выброшены на улицы Петербурга, три перепуганные девочки с клеймом неблагонадежных, сжимающие в окоченевших пальцах свои жалкие пожитки. Город, манивший меня той ночью своей запретной свободой, теперь встретил нас сырым, пронизывающим ветром и равнодушными взглядами прохожих.

В эти первые дни одиночества и отчаяния наша троица держалась только на Ольге Дубовицкой. Ее природная стойкость, ее практичный ум стали нашим якорем в бушующем море хаоса. Пока я бессильно рыдала, уткнувшись лицом в жесткую подушку в нашем временном убежище — промозглом подвале при библиотеке, а Ирина, бледная как полотно, бесцельно водила пальцами по воздуху, чертя невидимые, бесполезные руны защиты, Ольга действовала. Ее фамильяр, великолепная рысь Любомир, чья густая шерсть пахла дымом и хвоей, теперь использовал свой дар не для поиска магических артефактов, а для выслеживания единственного шанса на спасение — крыши над головой.

И вот, спустя несколько дней унизительных поисков, отказов, хлопающих дверей и косых взглядов, Ольга вернулась. Она распахнула дверь в наше подвальное узилище, и с ней ворвался запах мокрого камня и ее собственной, несгибаемой воли. Плащ с нее стекали тяжелые капли, но глаза горели сухим, жестким огнем.

— Нашла, — выдохнула она, и это одно слово прозвучало как гимн. — У Таврического сада. Небольшая, но чистая. Хозяин… согласен. Сдать трем адепткам. Цена… почти смешная.

— Смешная? — Ирина подняла на нее огромные, полные тревоги глаза. Ее голос дрогнул. — Оля, что с ней не так? Почему так дешево? Это ловушка?

— Не знаю, — честно ответила Ольга, и в этой честности была своя жуть. — Ничего очевидного. Агент, какой-то замшелый эльф, бубнил что-то о «надежных жильцах» и том, что хозяину важен покой, а не доход. Подписываем завтра.

Сердце мое сжалось от смутного, холодного предчувствия, но надежда, жестокая и неистребимая, уже пустила в моей душе ядовитые ростки.

На следующее утро мы стояли у аккуратного, но безликого двухэтажного особняка, затерявшегося в паутине тихих, немощеных переулков. Воздух был густым и влажным, пахло прелыми листьями и далекой, невидимой рекой. Нас встретил тот самый эльф-управляющий, Герберт, — сухое, безжизненное существо в безупречном фраке. Он молча, с легкой брезгливостью, вручил Ольге тяжелый, холодный ключ и протянул свернутый в трубку документ.

— Контракт о найме, — его голос был ровным, как поверхность могильной плиты, — между адептками Императорской Академии Магии и владельцем недвижимости, его превосходительством Венедиктом Виландом.

Мир остановился. Звуки улицы — скрип повозок, отдаленные крики — исчезли, поглощенные оглушительным гулом в ушах. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя на щеках ледяную пустоту. Ольга застыла с пером, занесенным для подписи, ее пальцы побелели. Ирина издала тихий, похожий на стон звук и инстинктивно шагнула ко мне, как бы seeking защиты.

Это не было совпадением. Это был удар. Расчетливый, точный, насмешливый. Ловушка захлопнулась.

— Подписывайте, сударыни, — этот мягкий, знакомый до боли голос прозвучал сверху, с лестницы, и каждый его слог впивался в кожу, как игла. — Или вы передумали?

Виланд медленно спускался. Без мундира, без регалий, в простом темном сюртуке, он казался еще опаснее. Призраком, проявившимся в самом сердце нашего потенциального убежища.

— Это… ваша квартира? — вырвалось у меня, и голос мой предательски дрожал, выдавая весь ужас, всю ярость, что клокотала внутри.

— Моя, — он кивнул с видом человека, констатирующего погоду. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по нашим перекошенным от ужаса лицам. — У меня в городе несколько объектов. Этот простаивал. А поскольку ваше обучение… претерпело коррекцию, и вам требуется кров, я счел разумным предоставить его. По рыночной стоимости, разумеется. Считайте это жестом… рациональной благотворительности.

— Жестом? — закричала я, и это был уже не голос, а вопль загнанного зверя. Все страхи, все унижения последних недель вырвались наружу. — Вы нас преследуете! Сначала тетрадь, потом допрос, а теперь это! Вы хотите держать нас на привязи, как щенков! Вы хотите видеть, как мы ползаем перед вами в благодарность за эту милостыню!

Виланд внимательно, без гнева, посмотрел на меня. В его глазах, казалось, мелькнула искра холодного, научного интереса, словно он наблюдал за редким насекомым, бьющемся о стекло.

— Преследовать вас, адептка Перова, — произнес он с ледяным спокойствием, — значит отвлекать время и ресурсы Тайной канцелярии, которых вы, поверьте моему опыту, не стоите. Это — стечение обстоятельств. И… педагогическая возможность. Вы так жаждали свободы от стен академии? Так тосковали по вольному, дикому миру? Получите его. Во всей его полноте. Со счетами за свет, с закупкой провизии, с соседями и бытовой грязью. Надеюсь, реальность вас не разочарует.

Он сделал паузу, и его взгляд стал пристальным, почти хирургическим.

— А ваши стихи? — спросил он вдруг, и вопрос этот повис в воздухе, как отравленный клинок. — Разочаровала ли вас реакция на них? Вы все еще пишете? О драконах-оборотнях, этих «стальных шестернях», и о «последних островках свободы»?

В его устах мои слова звучали как детский лепет, как жалкая, наивная чепуха. И от этого становилось невыносимо больно.

— Я пишу то, что чувствую! — выпалила я, отчаянно пытаясь выпрямиться под тяжестью его взгляда. Голос снова подвел меня, сорвавшись на шепот. — Искусство… оно не должно служить только империи! Оно должно говорить правду! Должно будить сердца, даже если им… если вам это не нравится!

Он почти улыбнулся. Тонко, беззвучно. Это была самая страшная улыбка, которую я видела в жизни.

— «Искусство», — повторил он, и слово рассыпалось в прах. — Адептка Перова, ваши вирши — это не искусство. Это сыпь. Симптом болезни незрелого ума, не обремененного ни знанием истории, ни пониманием ответственности. Вы играете со словами, как с зажженной спичкой в пороховом погребе, не осознавая, что можете спалить не только себя. Ваш бунт — это бунт ради самого процесса бунта. Без цели. Без стратегии. Без смысла. И поэтому он не просто наивен. Он обречен.

Его слова не жгли. Они замораживали. Они были спокойны, неумолимы и абсолютны, как законы физики. Каждая фраза — точный удар, от которого трещала моя уверенность, моя вера в собственную правоту.

— А ваш… ваш надзор — это не ответственность! — попыталась я парировать, но в голосе моем уже слышались слезы. — Это страх! Страх перед тем, что кто-то думает иначе, что кто-то видит мир не таким, как вы!

— Страх? — Он едва заметно поднял бровь. — Нет. Это гигиена. Основа, на которой стоит здание империи. И тот, кто пытается расшатать ее фундамент, будь то мечом или пером, должен быть изолирован. Ради блага миллионов. Вам, в вашем юношеском максимализме, это кажется жестоким. Но история, увы, не знает пощады к тем, кто забывает о порядке.

Он повернулся к управляющему.

— Подпишите с ними контракт, Герберт.

И, уже поднимаясь по лестнице, бросил через плечо, на этот раз глядя прямо на меня:

— Пишите, адептка Перова. Не останавливайтесь. Пишите свои стихи. Я буду читать каждый. Как и обещал.

Когда дверь за ним закрылась, я стояла, уничтоженная. Дрожь пробегала по всему телу, а внутри была лишь ледяная, оглушающая пустота. Ольга, сжав губы в тонкую белую ниточку, с таким ожесточением поставила подпись на документе, что чуть не проткнула бумагу. Ирина осторожно, как хрупкую вещь, обняла меня за плечи.

— Ксюша, успокойся, прошу тебя, — ее голос был тихим и полным неподдельного страха. — Ты не можешь, ты просто не можешь с ним ссориться. Ты понимаешь, кто он? Он стоит наравне с самим Бенкендорфом! Его слово может разрушить не только наши жизни, но и жизни наших родителей, наших братьев и сестер! Он может стереть нас в порошок, и никто не пикнет!

— Она права, — мрачно подтвердила Ольга, с силой выдергивая ключ из рук управляющего. — Сейчас наша главная задача — выжить. Не геройствовать. У нас над головой навис дамоклов меч отчисления и изъятия фамильяров. Еще один неверный шаг — и все. Конец. Игры в поэзию и принципы мы позволить себе не можем.

Я смотрела на них, на их испуганные, усталые лица, и понимала. Понимала их страх. Их здравый смысл. Их слова были эхом голоса выживания, голоса, который шептал: «Согнись. Уступи. Замолчи».

Но в моей груди, под слоем ледяного отчаяния, тлела одна-единственная, раскаленная докрасна точка. Точка стыда. Точка гнева. Точка гордости. Его холодное презрение, его абсолютная уверенность в своем праве судить и карать, его попытка превратить мое творчество в «сыпь» — все это не сломало меня. Это дало мне страшную, ясную цель.

Он хотел, чтобы я сломалась? Чтобы испугалась и замолчала навсегда?

Он ошибался. Страшно ошибался.

Он видел в моих стихах лишь симптом болезни. Но он не разглядел, что этот «симптом» — это семя. И теперь, вырванное из оранжереи академии и брошенное на каменистую, бесплодную почву реального мира, это семя, полное ярости и боли, пускало корни. Ольга будет заботиться о нашем быте. Ирина — о нашей защите. Моей же миссией, моим долгом и моим оружием должно было стать нечто иное.

Поднимаясь по скрипучим ступеням в нашу новую, крошечную квартиру, пахнущую пылью, чужими жизнями и тоской, я поймала себя на мысли, что впервые за долгие недели страх отступил. Его место заняла холодная, кристальная, почти нечеловеческая ясность.

Он хотел следить за каждым моим словом? Пусть. Он хотел читать каждую строчку? Читай.

Я брошу ему вызов. Не в его кабинете, не истеричными криками, а тем, против чего его стальной порядок, его протоколы и доносы были бессильны. Я буду писать. Но теперь это будут не робкие аллегории, не притчи, спрятанные под половицей. Я найду способ говорить так, чтобы мои слова, как семена, разлетались по ветру. Чтобы они достигали других. Других таких же, как я. Других, кто слышал шепот ветра и чувствовал ярость огня в собственной крови.

Война, начатая мной с одной необдуманной тетрадки, вступила в новую, страшную фазу. Из тайной она стала тихой. Из личного бунта — превращалась в нечто большее. И полем битвы отныне был не экзаменационный зал, не коридоры академии, а весь этот огромный, спящий, равнодушный город за окном нашей новой, вонючей, арендованной у врага квартиры. И я дала себе клятву — я выиграю эту войну. Одно слово. За другим.

Спустя неделю жизни адепток в квартире Виланда, в кабинете Венедикта Романовича царила напряженная тишина, нарушаемая лишь шелестом пергамента. На столе лежала стопка исписанных листов: донесения шпионов и первые образцы нового творчества Ксении Перовой. Виланд медленно читал, его лицо оставалось невозмутимым, но пальцы, сжимавшие края листов, выдавали растущее раздражение.

Это уже не наивные аллегории. Стихи, которые ему приносили, были отточены, ядовиты и полны скрытых шипов. Она использовала магию слова, вплетая в ритм и рифму тонкие заклинания насмешки и иронии, которые застревали в сознании, как заноза. Она высмеивала не империю в лоб – она высмеивала ее бюрократическую машину, тупую исполнительность чиновников, слепую веру в законы. Один из стихов, озаглавленный «Ода канцелярской кропотливости», описывал дракона-оборотня, столь увязшего в бумагах и отчетах, что он забыл, как летать и извергать пламя, и мог лишь скреплять документы печатью с гербом.

Это было опасно: не потому, что призывало к бунту, а потому, что разъедало саму основу системы, ее незыблемость и серьезность. Смех был оружием, против которого у тайной канцелярии не было надежной защиты.

Венедикт отложил последний лист. Его решение было холодным и твердым.

- Георгий, - позвал он управляющего, - приготовьте карету. Мы едем в тайную канцелярию.

Кабинет генерала жандармов, Александра Христофоровича Бенкендорфа, был таким же, как и его владелец – аскетичным, строгим и лишенным каких-либо излишеств. Воздух казался густым от запаха воска для мебели и старой бумаги.

- Венедикт, - Бенкендорф встретил его без улыбки, кивком указав на стул. – Что привело тебя в мой скромный кабинет? Надеюсь, не очередной философский кружок?

- Дело важное, Александр Христофорович, - Виланд положил на стол стопку стихов Ксении. – Адептка Перова. Та самая.

Бенкендорф пробежал глазами несколько строф, его лицо оставалось каменным.

- Юношеский бред, - отрезал он. – Лечится строгой дисциплиной или, в крайнем случае, каторгой. Зачем ты принес мне это?

- Потому что это не просто бред, - голос Виланда оставался ровным, но в нем появилась стальная нить. – Она использует магию. Ее слова… полны силы. Они не призывают к мятежу, но заражают ум сомнением. Девица смеется. А смех, как ты знаешь, размывает уважение к власти.

- И что ты предлагаешь? Арестовать всех, кто умеет рифмовать? – Бенкендорф усмехнулся, но в его глашах не было веселья. – У меня нет ни времени, ни возможностей следить за каждой поэтессой.

- Именно поэтому я прошу передать наблюдение за ней в мое единоличное ведение, - четко произнес Виланд. – В рамках моей полицейской и… исследовательской деятельности.

Бенкендорф внимательно посмотрел на него.

- Полицейской? Или тебе просто интересна эта девушка, Венедикт? — в его голосе прозвучал легкий, но отчетливый подтекст. — Говорят, ты даже предоставил ей кров. Не слишком ли личное участие?

Виланд не дрогнул.

- Я изучаю феномен. Источник новой формы инакомыслия. Контроль над ним ценнее, чем простое уничтожение. А что касается личного… - он сделал небольшую паузу, - …я могу напомнить тебе о некоторых твоих собственных «исследовательских проектах», которые требовали определенного… деликатного отношения от Тайной канцелярии.

В воздухе повисла тяжелая пауза. Бенкендорф понимал намек. Несколько его личных, не самых законных операций, о которых знал Виланд, могли бы вызвать неприятные вопросы.

- Угрозы, Венедикт? – тихо спросил Бенкендорф.

- Осведомленность, Александр Христофорович, - парировал Виланд. – Я предлагаю взять проблему на себя и решить ее без лишнего шума. В обмен на полную свободу действий.

Бенкендорф откинулся на спинку кресла, его пальцы постукивали по столу. Он ненавидел, когда на него давили, но ценил эффективность.

- Хорошо, - генерал, наконец, кивнул. – Она твоя. Но если из этого выйдет хоть малейший скандал, который долетит до ушей императора… я не знаю ни тебя, ни твоих исследований. Понятно?

- Вполне, - Виланд поднялся. – Благодарю за доверие.

***

Я, Ксения Перова, вела собственную войну.

Поняв, что открытое противостояние невозможно, я выбрала тактику тайной борьбы. Моя магия слова, «зачарованные стихи», как я их называла про себя, стали моим оружием. И я писала короткие, едкие сатирические четверостишия, которые, будучи произнесенными шепотом, стремительно распространялись среди адептов.

Я высмеивала зазнавшегося Артема, который после истории с зудом ходил озираясь, и прыгал от каждого шороха.

Я сочиняла короткие насмешливые стишки про педантичность Гордеева, и они находили отклик: сначала робкие улыбки, потом перешептывания в коридорах. Так что моя репутация бунтовщицы и изгоя постепенно сменялась славой остроумной и бесстрашной насмешницы.

Именно благодаря этой новой популярности я и узнала о готовящейся проверке.

Слух просочился через некоторых адептов: профессор кафедры ментальной магии, суровый и молчаливый маг по имени Игнатий Цветков, проводит тайный отбор. Он искал учеников с нестандартными, скрытыми способностями к воздействию на разум. Проверка должна была пройти под видом обычного семинара по ментальной защите.

Любопытство, тот самый «симптом мятежного ума», о котором говорил Виланд, загорелось в моей голове с новой силой. Что, если мой дар, ее способность влиять словами, была частью чего-то большего? И я решила рискнуть.

Семинар проходил в узком, лишенном окон зале, стены которого были покрыты свинцовыми пластинами, блокирующими посторонние воздействия. Профессор Цветков, высокий и костлявый, с лицом, похожим на высеченное из гранита, молча обводил взглядом собравшихся десяток адептов.

- Сегодня мы тестируем не силу, а тонкость, - его голос был глухим, словно доносился из-под земли. – Вы будете пытаться проецировать простейшие формы мысли – чувство спокойствия, приказа остановиться – на подготовленные объекты.

Объектами оказались не люди, а небольшие, похожие на ящериц, существа с каменной шкурой и пустыми глазами – младшие формы драконов-оборотней, лишенные воли и разума, идеальные биороботы империи. Они стояли неподвижно, как статуи.

Мы по очереди пытались сосредоточиться. Кто-то заставлял существо сделать шаг, кто-то – поднять лапу. Результаты были скромными. Я наблюдала, чувствуя странное волнение. Когда подошла моя очередь, я не стала просто приказывать. Внутри моей души зазвучали строки одного из моих недавних стихотворений, тихая, насмешливая колыбельная о каменных солдатах, уставших от службы.

Я проецировала не приказ, а образ тишины, покоя, тяжести векового сна.

Каменная ящерица не просто дрогнула.

Она… вздохнула. Ее каменные веки медленно сомкнулись, и вся ее напряженная поза обмякла. Потом ящерица уснула, но не волшебным сном, а глубоким, естественным сном усталого существа.

В зале повисла гробовая тишина. Профессор Цветков уставился на меня с таким выражением, словно увидел призрака.

- Это… невозможно, - прошептал он. – Их сознание закрыто. Оно реагирует только на прямые приказы высших чинов. Как ты это сделала?

Но я и сама не понимала. Лишь почувствовала, как мой внутренний голос, моя магия слова нашли отклик в чем-то глубинном и первозданном в этом искусственном создании.

Я еще не знала, что за всем этим наблюдали не только профессора.

***

В соседней, затемненной комнате, отделенной зеркалом односторонней видимости, стояли двое. Венедикт Виланд, чье лицо оставалось маской, но в глазах вспыхнул холодный, хищный интерес. И рядом с ним сам генерал Бенкендорф, которого срочно вызвали после первых же донесений Виланда о необычных способностях адептки.

- Вы понимаете, что это значит, Венедикт Романович? – тихо, без эмоций, спросил Бенкендорф. — Если она может влиять на них… она может влиять на стражу. На драконов-оборотней. Это не просто писательница. Это угроза высшего уровня для государственной безопасности.

Виланд молча кивнул. Его план приобретал новый, неожиданный виток.

***

На следующий день меня вызвал ректор. Кабинет Бориса Сергеевича показался мне необычно мрачным. Сам ректор выглядел постаревшим и озабоченным.

- Адептка Перова, - начал он, не предлагая сесть. – Вчерашние… события на семинаре профессора Цветкова вызвали серьезную озабоченность у Совета академии и… у высших инстанций.

Я молчала, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

- Проявленные вами способности выходят далеко за рамки стандартной учебной программы. Они… уникальны и, как следствие, потенциально опасны: как для тебя самой, так и для окружающих, - ректор тяжело вздохнул. – Мне жаль, но у меня нет выбора. По настоянию кураторов от Тайной канцелярии, тебе предписано пройти курс дополнительного, специального обучения.

- Обучения? Но чему? – с трудом выдавила я.

- Контролю, - раздался голос из глубины кабинета. Из тени вышел господин Венедикт Виланд. – Ты обладаешь ключом, адептка Перова, но не знаешь, какую дверь он может открыть, и какие твари могут обитать за ней. Мы научим тебя не просто использовать твой дар, а сдерживать его и подавлять. Направлять в безопасное русло.

- Но… я…

- Это не предложение, приказ.

Я смотрела на мужчину с замиранием сердца, и чувствовала, как делаю первый шаг в ловушку, которую сама же и поставила, продемонстрировав свою силу. Мой дар, главное оружие, теперь собирались то ли взять под контроль, то ли вырвать с корнем.

Только ни тому, ни другому не бывать!

Внутри меня словно лопнула тугая струна, натянутая до предела, в тот миг, когда агент в форменном мундире Третьего отделения грубо распахнул дверь в комнату Ольги. Воздух, только что наполненный смехом, музыкой и ароматом дешевого вина и пирогов, мгновенно вымерз. Веселье застыло на лицах гостей, превратившись в маски леденящего ужаса.

- По доносу бдительных господ, – голос агента был ровным, как линеечка, и таким же бездушным. – Несанкционированное сборище. Нарушение тишины и правил проживания в казенных апартаментах. Имена? - его холодный взгляд медленно скользили по нашим побелевшим лицам.

И что-то во мне взорвалось. Вся накопившаяся за эти недели злость, унижение от тотального контроля, от осознания, что я – подопытный кролик в руках Виланда, выплеснулась наружу.

- Имена? – мой голос прозвучал хрипло и вызывающе. – Для чего? Чтобы добавить в ваш бесконечный список бумажек?

Агент медленно повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло холодное любопытство хищника, учуявшего добычу.

- Адептка Перова, если не ошибаюсь? – он сделал шаг в мою сторону. – Ваша репутация известна многим. Протокол будет особенно подробным.

Это была не магия слова, не отточенная строфа. Сгусток чистой, нефильтрованной воли. Я даже не подумала о последствиях, просто резко шагнула вперед, подняла руку и прошипела что-то острое, колючее, даже не заклинание, а скорее проклятие, рожденное яростью:

- Заткнись и уйди!

Воздух дрогнул и повеяло холодом. Стекло в бутылке на столе звякнуло. Агент вдруг схватился за голову, его глаза, полные недоумения и боли, полезли на лоб, и он, не издав ни звука, рухнул на пол, как подкошенный.

Тишина в комнате стала абсолютной, звенящей. Все смотрели то на меня, то на распластанное тело.

Ирина первой нарушила оцепенение.

- Ксения! – ее шепот был полон ужаса. – Что ты наделала? Ты его… убила?

Я сама была в шоке, сердце колотилось где-то в горле.

- Нет… Я не знаю… – я с трудом перевела дух. – Он просто… заснул. Кажется.

Потом началась паника. Гости, наши немногочисленные друзья-адепты, бросились врассыпную, стараясь не смотреть друг на друга. Через минуту комната опустела, если не считать нас с Ириной и бесчувственного агента.

Ирина смотрела на меня с ужасом и… восхищением.

- Это была… магия? Без жестов? Без полной формулы?

- Это была ярость, – прошептала я в ответ, трясясь от адреналина, и понимала, что точка невозврата пройдена. Я больше не просто насмешница, сочиняющая ядовитые стишки, я теперь угроза.

И система ответит на угрозу соответственно.

Ответ пришел наутро. Нас с Ириной вызвали к ректору. Но на этот раз в его кабинете нас ждал не только Борис Сергеевич, но и Венедикт Виланд. Его присутствие ощущалось, как понижение атмосферного давления перед ураганом.

Ректор был бледен и говорил скороговоркой, глядя куда-то мимо нас.

- Грубейшее нарушение… компрометация академии… по настоянию Тайной канцелярии… Я просто не знаю, что с вами делать!

Виланд молчал, пока тот изливал свой испуганный гнев. Его спокойный, тяжелый взгляд был прикован ко мне. Он изучал меня, как уникальный, но чрезвычайно опасный экспонат.

Когда ректор замолчал, Виланд наконец заговорил тихим голосом, обволакивающим, как шелковая петля.

- Адептка Перова пересекла предел на шалости, - произнес он, и от этого слова «шалости» по коже побежали мурашки. – Инцидент в комнате адептки Дубовицкой показал, что ваши способности не просто «уникальны». Они непредсказуемы и проявляются в состоянии аффекта. Это делает вас чрезвычайно опасной ведьмой

Он сделал паузу, давая нам прочувствовать вес его слов.

- С сегодняшнего дня за вами обеими устанавливается круглосуточное наблюдение. Вы будете проживать в изолированном корпусе под охраной. Все ваши перемещения, контакты и даже чтение будут фиксироваться. Ваши магические практики полностью переходят под мой контроль.

Он медленно перевел взгляд на Ирину, и та невольно съежилась.

- Каждое неверное движение, каждая попытка сопротивления… будет караться не только для вас, но и для вашей подруги. И для всех, с кем вы общались. Понятно?

Это был ультиматум.

Подругу тоже брали в заложники.

Любой мой шаг к свободе отныне грозил гибелью тем, кто был мне дорог.

Я кивнула, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

Наша жизнь превратилась в золотую клетку с бархатной подушкой, но решетки от этого не становились менее прочными. Изолированный корпус был комфортабелен, но каждый его сантиметр был пронизан чарами слежения.

Именно в эти дни заточения я начала по-настоящему прислушиваться к тому, о чем так страстно говорила Ирина. По ночам, когда чары наблюдения, как нам казалось, слегка ослабевали, она шепотом рассказывала мне об идеях, которые витали в ее подпольном кружке.

- Они говорят, что магия – это дар, а не инструмент, Ксения, – ее глаза горели в полумраке. – Алексей… он нашел свитки, в которых говорится о временах, когда маги не служили, а творили, подчиняясь только собственной воле.

- Звучит как красивая сказка для романтиков, – буркнула я, закутываясь в одеяло. – Воля всегда кому-то служит. Хоть императору, хоть собственной прихоти.

- А разве твои стихи – не служение твоей воле? – тихо парировала Ирина. – Ты же не для Виланда их пишешь.

Ее слова задели меня за живое. Я замолчала, думая об этом. Мои стихи были таким же бунтом, просто другим. Я высмеивала систему, чтобы доказать ее нелепость. Они же хотели построить что-то новое. И в сердце этого «чего-то» лежала та самая свобода, которой у меня не было.

Однажды ночью, глядя в зарешеченное окно на тусклые огни Петербурга, я сказала Ирине:

- Знаешь, а они, пожалуй, не так уж и неправы, твои мечтатели.

Она удивленно посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела искру надежды.

- Правда? Ты действительно так думаешь?

- Я думаю, что любая система, которая боится смеха и… чужой воли… уже прогнила, – медленно проговорила я. – А Алексей и твои друзья, кажется, это понимают.

Я, Ксения Перова, циник и насмешница, начала верить в сказки о свободе. Ирония судьбы? Возможно. Но это была единственная правда, что у меня оставалась.

А тем временем Венедикт Виланд приступал к следующей фазе своего «исследования».

Мои уроки «контроля» начались.

Они проходили в подвальном помещении, стены которого были покрыты рунами подавления.

- Сосредоточься, – его голос был холодным и безразличным. – Повтори то же состояние. Ту же эмоцию, что была тогда.

- Я не могу просто взять и разозлиться по заказу! – почти выкрикнула я, чувствуя, как отчаяние сжимает горло.

- Неспособность контролировать свой дар делает его хозяином над вами, – парировал он. – Вы – дикарь с зажженным факелом в пороховом погребе.

Он принес того самого каменного ящера и поставил его передо мной.

- Он не чувствует приказа, – сказал Виланд. – Но он чувствует тебя. Найди знакомую нить. Та сила, что усыпила его и сбила с ног агента, — одна и та же. Это не магия слова, а нечто более древнее. Магия воли, облеченная в намерение.

Я смотрела на пустые глаза существа, пытаясь найти в себе тот самый огонь. И самое страшное было то, что я начинала его понимать. Под его холодным, безжалостным взглядом я училась касаться той самой запретной струны внутри себя и с каждым таким касанием я чувствовала, как во мне просыпается что-то огромное, пугающее и… прекрасное.

Однажды, после особенно изматывающей сессии, я осталась одна в своей комнате. Подойдя к окну, я положила ладонь на холодное стекло и прошептала в никуда, зная, что, возможно, меня слышат:

- Вы хотите контролировать мой страх? Мою ярость? Хорошо. Но будьте готовы к тому, что однажды я научусь контролировать их сама. И тогда посмотрим, кто кого держит в клетке.

Ловушка захлопнулась. Но, стоя в самом ее центре, я начала понимать, что узы, сковавшие мои руки, могут однажды стать оружием в них. И мой внутренний голос, тот самый, что шептал мне колкие строчки, теперь тихо и настойчиво твердил одно:

- Игра только начинается. И твой ход первый.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги