Наречённая для Хозяина Леса

Пылают костры, веселится народ, лает мохнатый пёс, сбежавший с хозяйского двора. Музыка, пляски, угощения для Богов и для души. Песни до зари и девичьи сердца, полные надежд.

— Яра-Яра, что застыла? Пойдём хоровод водить! — окликает меня Любава, дочка местной знахарки и моя единственная близкая подруга.

— Пойдём!

— Жениха-то уже присмотрела? — лукаво глядит на меня она, перекидывая золотую косу через плечо.

Заливаюсь краской и киваю. А после спохватываюсь и ищу глазами Мирослава. Где друг мой сердечный, ждёт ли обряда также сильно как я?

— Да там он, там, — хохочет Любава, — с ребятами что-то замышляют опять. — И тянет меня к костровищу. А от него прямо жар, но не злой, а добрый, очистительный. И девицы другие и некоторые парни, схватившись за руки, смеются и вступают в общий хоровод.

Искры летят, ночь пышет разнотравьем и теплом, а с берега тянет приятным  холодком. Он скользит по щиколоткам, забирается под платье, будоражит. Хоровод убыстряется, рядом прыгает весёлый пёс. Мою руку с одной стороны сжимает Любава, а с другой — сын кузнеца. Ловлю его шальной взгляд и по телу бегут мурашки. Спохватываюсь, ищу глазами Мирослава и, наконец, нахожу.

Смотрит свет мой на меня неотрывно. Серьёзно так. Из-под густой русой шапки волос сверкает загадочным взглядом. А затем неожиданно расплывается в улыбке. Вспоминаю, как давеча зажимал меня в сенях, как выпрашивал поцелуй. И как было отказать, ведь помог вёдра от колодца нести. Губы вспыхивают воспоминанием. Сердце убыстряет бег. Какой же он у меня всё-таки красивый: плечистый, статный, в расшитой алой нитью рубашке, подпоясанный широким поясом.

«Ох, Яра, очи твои будто в душу заглядывают», — вспоминаю его слова. — «Костёр в груди распаляют». И у меня Мирославушка в груди пылает так, что мочи нет, дождаться, когда мы полетим над  Купальским костром.

Разводит хоровод наши взгляды, а после и сам распадается на небольшие кучки: два-три человека. Смеётся Любава, всё ей забавно, кидает жаркие взгляды в сторону сына кузнеца, а после прячет глаза и мнёт расшитый узорами подол.

— Пойдём, — тянет меня с поляны.

А мне и здесь хорошо. Тепло и в душе и на сердце.

Махнув рукой, подруга убегает, я же осматриваю поляну: мужики уже развели костерки поменьше, а женщины поодаль накрыли богатый стол. Всё готово почти — и людям, и Богам угощение. Скоро волхв придёт, благословлять будет, а перед тем ещё время есть повеселиться. Только праздно его проводить мне непривычно. Так что иду в помощь старшим женщинам. Ловлю косые взгляды бабки Аксиньи и Славены и хмурюсь. Не любят они меня. За косу чёрную, отличную от русых местных девок и парней, за взгляд дерзкий, за руки крепкие, за язык острый.

Я-то себя в обиду никогда не давала, с детства могла найти достойный ответ, любому сказать, что думаю. Хоть и попадало мне за это от отца с матерью. Но уж какой уродилась. Зато работы никогда не боялась, на болото по грибы и ягоды тоже, так как в нашем лесу все пути дорожки знала.

Улыбаюсь.

Мать звала меня целованной лесным духом. Потому что могла пройти там, где другие не умели, за то, что топи не боялась, а по деревьям лазила не хуже мальчишек, потому что уходила в чащу дальше других аж до заброшенного капища, и всегда возвращалась с полным лукошком, то ягод, то грибов, то орехов. Правда, последние лета всё не до того было, а как отец слёг, так и вовсе дел прибавилось, если и ходила в лес — то недалеко.

— А ну стой Яра, куда это ты?

— Помочь хочу.

— Незачем, сами управимся, — поджимает губы Аксинья. — Лучше жениха пригляди себе.

— Так она уже приглядела, — ухмыляется тётка Славяна. — Только чует моё сердечко, тот сапог, что она выбрала, к лаптю-то никак не подойдёт.

А затем хитро добавляет:

— Ты Яра, будь поскромнее, а то как бы одной до утра гулять ни пришлось.

Хмурюсь. Очень хочется ответить резко, но сдерживаюсь. Сегодня особая ночь, нельзя сквернословить и со старшими спорить. Пусть их зависть ест, а одобрение их мне не надобно. Поджимаю губы и ухожу. Хотя где-то под сердцем заворочалось беспокойство.

Семья Мирослава богаче моей. У них и земли больше и огород шире, и дом справнее. А у меня что? Изба на окраине, хворый отец, малолетние братья, старая коза и кот с драным ухом, — вот и всё моё приданное. Есть, конечно, и сундук, как у всякой девицы на выданье, там и посуда новая, и рушники вышитые матушкой и мной, и платье свадебное. Не завершенное, правда. Ну так и свадьбу лишь по осени играют, так что всё успею. Ночами спать не буду, а подол дошью.

— Волхв, волхв идёт!

Чистый мальчишеский голосок звенит над поляной, отвлекая от беспокойных мыслей, и округа стихает. Только и слышно чьё-то дыхание рядом, да стук сердечка, — всё ему неймётся.

Спустя недолгое время на поляну выходит почтенный старец с длинными седыми волосами, перехваченными кожаной лентой, в волчьей шкуре поверх рубахи, с толстым дубовым посохом в руке. С пояса у него свисают ритуальный нож и священные травы, разделённые на пучки. Дошёл волхв до сердца поляны, да и застыл между костровищем и притихшим народом. Стукнул посохом о землю так, чтобы тот острым концом поглубже вошёл, а затем, осмотрев каждого суровым взглядом, снял с пояса пучок полыни.

Тут и ученик его подоспел, — Юрок. Тощий, в рубахе, будто с брата старшего снятой, с нечесаными волосами и юношеским пушком на щеках. В руках он тащит полено, обожжённое в священном огне. То до сих пор искрится и тлеет. Протягивает полено волхву, а сам до земли кланяется. В ответ старец кивает и подносит к тлеющему концу пучок полыни. До тех пор держит рядом, пока трава как следует не задымиться, а уж после того тянется к нему народ, а он каждого принимается обкуривать. От всяких хворей, мыслей недобрых, духов злых.

Вот и до меня очередь доходит. Задержался волхв рядом со мной дольше обычного. Глазами выцветшими исподлобья глядит так, будто пристыдить в чём хочет. Но я взгляд не отвожу, — мне стыдиться нечего. Хотя в груди вдруг начинает ворочаться червячок вины. Как там батюшка без меня? Не попытался ли снова с печи встать, не упал, не ушибся ли? Оставила его на младших братьев, по пять вёсен им — а смышлёные и отзывчивые, будто все десять. Обещали они мне присмотреть за батюшкой, пока меня не будет. Вот только справятся ли?

Тем временем волхв отвлекается на следующего человека. Я же, вдохнув аромат курящихся трав, ощущаю, как внутри ослабевает невидимая жилка, будто охотник натянутую тетиву спустил. Трясу головой, скидывая наваждение.

— Яра, пора венки на воду спускать, идём скорее! — тянет меня за рукав Любава.

Послушно ступаю за подругой в сторону берега.

Каждая, что спускается к водоёму сейчас, прижимает к груди венок. В нём сплетены у кого ромашки, васильки и мята; у кого боровинок соседствует с любистоком и резедой; у кого стебли сергибуса с листьями папоротника. Чем больше в венке соприкасается трав, тем больше духов благоволят удаче, тем дольше венок продержится на воде.

Я тоже спускаюсь на илистый берег. Тоже прижимаю к груди венок. Тоже молю богов и духов о счастье. Перед глазами стоит мой свет, моя любовь, мыслями о ком жила я всё последние седмицы, — Мирослав. Лучше него никого нет на свете. Его васильковый взгляд прожигает насквозь, а улыбка всегда как подарок. Только вот многие считают, — я ему не пара.

Грустно улыбаюсь.

Про мою мать также говорили, когда к ней сватался отец. Потому как чужачка. Неместная. К тому же сирота. Её старец Анисим в лесу подобрал ещё маленькой. Говорят, пожалел. Взял к себе жить, вырастил, как дочь, — своя-то семья у него померла от поветрия.

Но отец мой не побоялся чужих разговоров, потому как полюбил всем сердцем. Взял в жёны мою мать и ни разу не пожалел. Крепок был их союз, — всё делали вместе, всё принимали равно: и счастье, и горе. Так бы и дальше было, да только чем-то прогневили мы богов. Лада-заступница не отвела беду, не облегчила роды, утащила Марена матушку и не рождённую сестричку в нижний мир. И осталась я и братья мои меньшие сиротами, а отец — вдовцом…

Хоть и много воды утекло с той поры, в глазах щиплет и становится мутно, и я оступаюсь. Хорошо, что под руку попадает сухой корень. Хватаюсь за него, и только это спасает от падения в воду. Снимаю с головы свой венок, смотрю на него с надеждой, одной рукой вытирая выступившие слёзы, и улыбаюсь. Страшно узнавать предначертанное, но почему-то я уверена, всё у меня сложится. Быть мне женой Мирославу.

С этими мыслями опускаю венок на воду и он, подхваченный течением, отдаляется, плывёт за своими собратьями. А в голове мелькает пугливая мысль: если Мирослав выберет меня в жёны, кто же поможет отцу по хозяйству? Ведь как захворал он этой весной, так по двору еле передвигается. А братья мои? Хоть и подросли и сами многое могут, кто о них позаботится? Ёкает сердечко, трепыхается, а венок плывёт всё дальше и дальше. Значит, долгой и счастливой будет моя любовь. Крепким союз. А если так, — улыбаюсь сквозь слёзы, — то мы со всем справимся.

Дождавшись, когда венок, вместе с остальными исчезнет за поворотом, спешу вернуться на поляну, к теплу и веселью. Такой ночи светлой я давно не припомню, и дело не только в пламени главного костровища. Если глянуть на небосвод, дыхание перехватывает от звёздной россыпи над головою. Словно в небесах Боги тоже зажигают костры в Купальскую ночь.

— Кого загадала, Яра? — раздаётся рядом надменный девичий голосок. — Что-то венок твой слишком далеко уплыл, как бы жениха ни пришлось искать в соседней деревне.

К воде склоняется Лучезара. Первая красавица деревни, — дочь старосты. Косы у неё толстые, словно колосья пшеницы, переплетённые меж собой. Глаза голубые, горящие. Руки холёные. Платье расшито богаче остальных.

Знаю я, что по той осени к ней много кто сватался. Да только гордая Лучезара всех отвергла. Никто ей не мил был, а сегодня значит, венок отпустить решила, да сама жениха себе выбрать? Сердце неприятно сжимается, но я гоню прочь недобрые мысли и ухожу, оставив вопрос Лучезары без ответа. Нахожу Любаву, и мы возвращаемся на поляну.

— Ой, Яра, — смеётся она, — как же хорошо сегодня! На меня Микула после хоровода уж так смотрел, уж так бровями играл. А я знаешь что? Я глаза-то опустила, плечом повела, а после хитро в его сторону глянула и ушла, не оборачиваясь. Подумала, пусть помается чуток, зато потом как рад будет, что я всё-таки его выбрала.

Любава всегда такая выдумщица. Задорная, огненная. Но при том добрее неё трудно кого-то сыскать в нашей деревне. И что бы она там не говорила, а ясно, что мучить долго своего возлюбленного не станет. Попросту не сможет.

Улыбаюсь.

Тут нас окружают молодцы в берестяных масках и требуют отгадать загадки. Если не отгадаем, должны будем платить поцелуем.

— Ишь чего выдумали! — притворно возмущается Любава, и я тоже сурово хмурю брови, а сама смотрю, нет ли среди молодцев Мирослава. Тогда и проиграть не страшно.

Узнаю сына кузнеца, сына Гореслава-охотника, Ясну, — весёлого пастушка, и брата Любавы, — Дубраву. Последнего трудно не узнать, и ростом и разворотом плеч молодец, словно дуб столетний. Только Мирослава среди них не нахожу и отчего-то делается мне неспокойно. Оглядываюсь вокруг, всматриваюсь в рассыпавшиеся по поляне группки парней и девиц, но не вижу среди них знакомой фигуры.

Тем временем молодцы, окружившие нас, стоят на своём. Хорошо, что на подмогу поспевают другие девицы. Теперь нас девятеро супротив четырёх, тут уж девки парням условия ставить начинают. Громче всех выступает пышногрудая Матрёна, мол, поцелуй, так поцелуй, а что взамен, ежели загадки все разгаданы будут?

Хороший вопрос!  Парни заметно стушевались от такого напора, но тут вперёд выходит Дубрава, руки на поясе, плечи развёрнуты и говорит:

— А коли всё разгадаешь, исполню любое твоё желание!

— Таки-то любое? — щуриться Матрёна, а сама заливается румянцем.

— Слово даю.

— Что ж, загадывай! — командует она.

— Мал малышок, по подземелью шёл, перед солнцем стал, колпачишко снял, — тут же выдаёт добрый молодец и улыбается.

Матрёна же губки надула, да рукой махнула.

— Гриб то. Посложнее бы что придумал.

Дубрава не заставляет себя долго ждать и выдаёт следующую загадку:

— Стоит высоко, висит далеко, кругом гладко, в серёдке сладко!

— Чай, орешек. Давай дальше! — хихикает Матрёна.

— Я не сам по себе, а сильнее всего и страшнее всего, и все любят меня и все губят меня.

— Да это совсем легко. — Матрёна откидывает косы за спину, а руки складывает на груди.

— А раз легко говори что это, — делает шаг вперёд Дубрава.

— Зачем попросту воздух сотрясать? Все и так знают.

— Так то все, а знаешь ли ты? — брат Любавы делает ещё один шаг. — Считаю до трёх. Если не скажешь, придётся платить.

Тут и парни, и девицы начинают хором считать, подгоняют Матрёну, а она совсем разрумянилась, смотрит в глаза Дубравы, что сквозь щёлки в бересте блестят, и молчит.

— Ра-а-аз, два-а, три-и-и! — победно восклицает вся толпа.

Дубрава совсем уж близко подходит. И интересно мне, и смущаюсь я, опускаю взгляд. Знаю, что эти двое давно друг на дружку посматривали, но родители Матрёны не одобряли выбор дочери. Сын знахарки им не слишком-то по душе. Но ведь сегодня это и неважно. А важно, кого выберет сама Матрёна, потому как ночь такая, когда всё можно.

Поднимаю глаза и успеваю увидеть жаркий поцелуй. Дубрава маску стянул и обхватил лицо возлюбленной огромными ручищами. Бережно так, нежно, словно драгоценность великую.

Словно празднуя этот миг, раздаётся перелив мелодии, — то Ясну свою дудочку достал и давай играть всем на радость.

— Тили-тили-тесто, жених и невеста! — кричат другие парни и девчата.

Тут за руку меня кто-то хватает. Пугаюсь и оборачиваюсь, готовая, если что вывернуться. Но то Мирослав меня отыскал, ладонь мою сжал и за собой потянул.

Вижу лицо его бледное, взгляд серьёзный, губы сжатые.

— Яра… — пытается он мне что-то сказать, а потом словно передумывает. Выдыхает и улыбается. — А мои загадки будешь разгадывать, али так поцелуешь? — спрашивает меня мой свет.

— Коли догонишь меня, когда убегать буду, отчего же не поцеловать? — смотрю на него лукаво.

— Ждать мочи нет, сейчас хочу. Целуй меня Яра, целуй.

— Так ведь милый мой, потрудиться надо, прежде чем награду просить. Не поймут нас боги, если обычаев не соблюдём.

— Ох, Яра, — хмурится моя зазноба. Волосы русые со лба откидывает, да по сторонам оглядывается. — Целуй. Кому говорю! — и сжимает в объятьях крепко, и в глаза заглядывает, словно ищет в них что-то.

Только в этот миг подбегает к нам Любава.

— Пора-пора! — заливисто смеётся она. — Волхв с поляны ушёл. Теперь наше время! Наша ноченька!

И понимаю я, пришло время священного обряда!
___________________________________
Друзья, приветствую вас в моей новой истории на славянский лад!
Решила поучавствовать в волшебном летнем литмобе "". Обязательно загляните и в другие кники участников моба! Уж сколько там красоты, атмосферы русских сказок, любви и страсти, словами не передать! Так что добро пожаловать в Купальские истории, —

Поутих священный костёр. Выстроились женихи как на подбор по окружности: каждый и статен, и молод, и смекалист, и силён. Ждут, не дождутся, когда девицы выбирать спутников жизни примутся. Маются, надеются, что именно та подойдёт, что их сердцу мила.

А девицы стоят в стороне, шепчутся, смеются и выбирать женихов не торопятся. Потому как прежде чем выбирать, надобно лучинку зажечь, подождать, пока огонёк устоится, прошептать ему имя заветное, обойти три раза вокруг костровища, одаривая взглядом то одного, то другого молодца и только после подойти к тому, что по нраву пришёлся и протянуть ему лучину. А коли возьмёт он её из рук девичьих, — значит, выбор взаимный.

Надобно тогда той, чья пара совпала скорее бежать, чтобы жених показал себя и людям, и богам, что твёрд в своём намерении. А как догонит девицу, да заключит в объятия, то и поцеловаться можно, чтобы после идти на поклон к Огню-батюшке, благословения просить.

Затеплила свою лучинку и я, — припасена она была до поры до времени в корнях местного дуба. Прикрыла пламени язычок от ветра-проказника и прошептала имя заветное. Переглянулись мы с Любавой и молча пожелали друг другу счастье своё обрести.

Потихонечку девицы расходиться принялись, потянулись к костровищу, где уже заждались женихи будущие. Вот и я шагнула в сторону возлюбленного, поймала взгляд Мирослава и не смогла сдержать улыбки. Видно было, не терпится ему невестой меня назвать, потому и неспокоен он, — то одной ногой притопнет, то другой. Я же, как положено по обычаю, взгляд отвела и остальных женихов принялась осматривать.

Вот Дубрава стоит, словно в землю врос, спину выпрямил, плечи расправил, а руки на груди сложил, будто ни капли не волнуется. Сам же взглядом за Матрёной следит, мало ли. А вот Ясна в руках теребит дудочку, вроде и сыграть хочет, а вроде и рано праздновать. Рядом с ним замер сын Гореслава-охотника. Прямой как тетива натянутого лука, готовый, как придёт время, пуститься стрелою за своей невестою.

Скользит мой взгляд по рубахам расшитым, по плечам могучим, по лицам молодым, где бородатым, а где безусым. Все хороши молодцы, только сердце не ёкает, ни капли не сомневается в выборе давно сделанном. Так что быстрым шагом миную стройный ряд молодцев, кругом обхожу и снова ровняюсь с Мирославом.

Он же не сразу меня замечает, смотрит куда-то в другую сторону, и хмуриться, а затем спохватывается и ко мне поддаётся. Только я со смехом уворачиваюсь и начинаю новый круг, всё так же лучину ладошкой прикрывая. Правда, взгляд успеваю бросить назад, чтоб понять, что так милого насторожило. Но уже давно темно сделалось, и за границей трепещущегося света от огня ни зги не видно.

Миновала я второй круг и снова Мирослав в руки поймать меня собирается, то ли в шутку, то ли по правде, никак понять не могу. Говорю ему одними глазами, — жди! Осталось совсем немного. Кивает, вроде как соглашается. Я же спешу начать третий круг, — завершающий. И вдруг чувствую обжигает меня взгляд пронзительный, будто змея по спине ползёт, да там же сворачивается.

Хмурю брови, оглядываюсь. И хоть не просто разглядеть хоть что-то за спинами молодцев и пламенем, рвущимся вверх, натыкаюсь глазами на лицо, обрамлённое косами толстыми, цвета скошенных колосьев, на глаза надменные. Лучезара. Тотчас в моё сердечко тревога закрадывается, хоть и нет причин, чувствует оно что-то неладное.

А потому прохожу третий круг уже не глядючи на других молодцев. Только и хватает сил, лучинку придерживать и к себе прижимать. Огибаю костровище и замираю как вкопанная, — протягивает Лучезара Мирославу моему лучинку свою. И смотрит так ласково и просяще, какого за ней никогда не водилось.

Значит, вот как? Подразнить меня решила дочь старосты. Подговорил кто или сама до такого додумалась? Только быть не может, чтобы милый мой, на уловку её поддался и меня предал, и любовь нашу страстную. Закипает во мне негодование: не дождётся избалованная дочь старосты, чтобы я отказалась от милого, а потому шагаю вперёд, оттеснить её, да куда подальше. Только чья-то рука на плечо мне ложится. Крепкая, жилистая, уверенная.

— Не мешай Яра, отступи. Там уже всё сговорено. Погулял Мирослав, да хватит. Пора настоящую семью складывать. Так что не позорься сама и отца не позорь. А пока время есть, выбирай жениха равного себе.

По голосу узнаю отца Мирослава.

О чём он толкует? Что сговорено? А то я не знаю, когда сговор есть, о том вся деревня потом судачит. Не ожидала от него такой подлости. Всегда молчаливым был и суровым мужем, но справедливым, а тут решил меж мной и любимым клин вбить? Ведь знает он, что сын его сердце своё мне доверил, а я Мирославу своё.

А потому вырываюсь из-под властной хватки и снова стремлюсь к любимому. Ловлю испуганный взгляд и вижу, что в ладонях суженого огонёк Лучезары. На миг я только замешкалась, а она ему в руки его всучила, — не поверю, что сам на такое решился.

— Прости… — шепчет одними губами мой свет. Обрывается всё внутри, в голове шумит, ноги подкашиваются. Нет, не может он от меня отказаться. Иначе б так страстно не целовал. Речи сладкие мне не пел, сердечко не бередил. Счастье бескрайнее не обещал. Только вижу, словно во сне, как Мирослав шагает навстречу сопернице. Я ведь даже не знала, что надо её опасаться, — эту змею подколодную.

Закипает во мне обида. Только сдвинуться с места не могу. Наблюдаю, как тот, кого шибко любила, догоняет другую девицу. Как хохочет она наигранно, как хватает её Мирослав за подол, как притягивает к себе, как целует в губы алые.

Мутнеет у меня в глазах в глазах, шумит в голове. Понимаю вдруг, — неспроста мой сердечный друг торопил меня. Неспроста подгонял поцелуями и в крепких объятиях сжимал, хмурил брови, да всё оглядывался.

Настигает меня горечь чёрная. Сдавливает горло. Отнимает силу. Видно, правда, всё сговорено было, и про то не мог Мирослав не знать. Только словом он мне не обмолвился… Отчего так жестоко со мной поступил? Почему молчал до последнего? Неужели надеялся, что успею я огонёк свой вручить раньше разлучницы? Что же я натворила, почему намёка не поняла? Или всё-таки был злой умысел, что со мной Мирослав вот так поступил?

Сколько так простояла, словно каменная, не помню. Очнулась, когда кто-то за руку меня взял:

— Яра, милая, что случилось? Скажи хоть слово, поделись со мной. И почему одна ты, без Мирослава?

Я смотрю на Любаву, но глаза застят слёзы, — не вижу лица её. Душит горло обида, не могу сказать и слова. До сих пор в случившееся не верю, до сих пор стою неподвижно. Возвращаются звуки своим чередом: лает пёс, кто-то шепчется рядом, кто-то громко хохочет, и кажется — надо мною люди смеются, обо мне сплетничают.

«Ты Яра, будь поскромнее, а то как бы одной до утра гулять ни пришлось», — вспоминаю слова тётки Славяны. Понимаю, — знала что-то она наперёд, знала и злорадствовала. Как же больно.

Опускаю взгляд на лучинку, — та погасла. Только белая ниточка дыма в сторону леса плывёт. Смотрю ей вслед и понимаю, не смогу я теперь веселиться, улыбаться, как ни в чём не бывало. Сердце кровью моё обливается, — потому как не нужен никто другой, а кого любила, — потерян навек.

Как теперь домой возвращаться? Как в отцовские глаза смотреть? Что сказать ему, где мой суженый?

— Ах, Любава, как горько мне, лучше пойду я… — Выговариваю с трудом, голос не слушается.

— Объясни, что случилось? — подруга не унимается.

Только тут замечаю, рядом стоит сын кузнеца, за руку Любаву держит. Нахожу силы и оглядываюсь: мужики уже вовсю принялись за костровище, растаскивают его в полосу, так чтоб прыгать сподручней было. Поляна заполнилась парами. Пусть немного их, да все счастливые, обнимаются, ждут своей очереди, чтоб Огню-батюшке поклониться, держась за руки через пламя его прыгнуть, осветить союз.

Не могу спокойно на это смотреть, хоть и рада за Любаву и Микулу.

— Ой! — вдруг восклицает подруженька. Закрывает рот ладошкою.

Поднимаю взгляд и вижу, как миленький мой, обнимая Лучезару, на поклон Огню идёт.

— Как же так..? — шепчет Любава.

— Ну подлец, — хмурится Микула.

Я же встречаюсь с глазами любимого, только он тотчас опускает их. Лучезара же идёт царевною, взгляд не прячет, улыбается торжественно. Отступаю я в тень ночную. Понимаю, что больше не вынесу. И бегу с поляны не разбирая пути. Мимо тёплых огней разведённых костров, мимо пар по кустам разбрёдшихся, и никто меня не окликает, не бросается вслед. Только пёс мохнатый какое-то время рядом бежит, но и он вскоре позади остаётся.

Бегу что есть мочи. Ветки хлещут по лицу, цепляются за подол. Мысли горькие в голове роятся, жалят. Хоть бы зверя какого встретить, пусть бы насмерть задрал меня, чтобы я перестала мучиться. Только стоило так подумать, как под ноги кинулся корень древесный. Полетела я впереди себя и упала лицом в заросли.

Встать нет сил, а потому осталась лежать на мягкой лесной подстилке. Как же хочется умереть. От стыда и от боли. Только тут я даю волю слезам и рыданиям. А как иссякают они, понимаю, — надо бы подниматься.

Как бы больно мне не было, возвращаться придётся в деревню. Терпеть колкие взгляды и пересуды, — делать вид, что меня они не касаются. Потому как не одна я на свете этом. Батюшка без меня погибнет, и братишки сиротами станут. Кто о них позаботится, если не я?

Кое-как поднимаюсь, оглядываюсь. Далеко, похоже, в лес забрела, чуть ли не в самую чащу. Не видать ни неба, ни луны сквозь ветви густые, воздух сыростью пахнет, будто рядом болото. Боязно вдруг становится. Людям ночью в лесу делать нечего, а в купальскую ночь можно в него зайти, если с собой священный огонь или пучок обережных трав. У меня же даже лучинки погасшей не осталось, обронила где-то пока бежала.

— У-уху-у!

Глухой окрик пугает до дрожи в коленях. Понимаю, что это филин — страж полуночи, начинает свою охоту. Где же я? Куда ноги меня занесли и как дорогу назад отыскать? Обнимаю себя руками, прошу прощения у духов лесных, что вошла в их владения и потревожила. Ведь всегда я с лесом ладила, чтила его порядки.

Лес в ответ листвой шумит неспокойно, скрипит стволами могучими. Словно шепчется зло, негодует. Кланяюсь низко и снова прошу прощения. Чувствую чей-то тяжёлый взгляд. Но только миг. После всё затихает. Становиться страшно до дрожи. Неужели сама не заметила, как вошла во владения Лесного Хозяина?

Жутко. Озираюсь по сторонам, и сама себя убеждаю, — не могла я так далеко зайти. Ведь граница владений тех за древним капищем. Даже во тьме ночной трудно не заметить каменный круг и поросших мхом истуканов. Стоят они на поляне мрачные, подпирая макушками небо, а за ними стена елей виднеется, пахнет воздух смолою и шишками. Вокруг же меня шелестят дубы, берёзы, липы, и хоть тянет сыростью, всё же сильнее запах медуницы.

Нет, не могла я нарушить границу.

Стоило так подумать, от сердца отлегло и лес как будто светлее стал. Всматриваюсь в чернеющие стволы, силюсь отыскать подобие тропинки и, кажется, нахожу. Иду, оглядываясь на каждый шорох, а Лесной Хозяин никак из головы не выходит.

Про него в нашей деревне вслух говорят редко. Боятся его гнев на себя обратить. Особенно летом, когда всего вдоволь. Только иногда, когда охота у мужиков выходит пустая или на кого зверь лесной напал, убил или покалечил. Вот тогда шепчутся бабы: мол, лютует Хозяин, знать кто-то из деревенских порядок лесной нарушил, или границу заповедную пересёк.

Я рядышком с той границей летом часто гуляла раньше, потому как только там самые вкусные и крупные грибы да ягоды росли. Доходила до места, где торчали истуканы старого капища, кланялась, иногда оставляла подношения, — лепёшку или плошку с вареньем, но границу никогда не нарушала. И Хозяин всегда милостив был, не обижал, не пугал, тропинки не путал, лютых зверей близко не подпускал.

Мне про него в своё время дед Анисим рассказал. Он же, когда маленькая была, научил, как правильно к Лесному Хозяину обращаться, если помощь нужна, как задобрить его. Может, потому мне всегда больше других везло на орехи да ягоды, на дары лесные. Ох и завидовали мне деревенские, даже как-то в ведьмовстве обвинить хотели. Но мать моя разговоры эти быстро пресекла, да и отец в обиду не дал.

Воспоминание о родителях, разбередило душу. Когда была жива матушка, было на чьем плече пожалиться, слёзы горькие пролить, а теперь я старшая баба в семье, не пристало мне горе своё показывать, особенно когда батюшка который месяц с печи не поднимается. Ждёт он, не дождётся, чтобы в руки надёжные меня доверить, обещала я ему, что скоро с мужем на поклон приду, благословения просить буду, только не исполнить мне теперь своё обещание. Никогда не исполнить. Не полюблю больше никого. А быть с нелюбимым не смогу. Лучше одной всю жизнь маяться, чем чужого человека рядом терпеть.

Смотрю с обидою на лоскуток звёздный, что сквозь листву густую проглядывает, где-то там краешек луны мелькает, а перед глазами снова Мирослав стоит, а рядом с ним ехидно улыбается Лучезара.

— Несправедливо это, — шепчу я, пробираясь сквозь густые заросли. — Не заслужила я такого предательства. Что же ты матушка, Небесная Пряха, нить моей судьбы так криво сплела, что потеряла я счастье, не успев обрести.

Говорю и чувствую, как в горле снова ком поднимается. Глаза пеленою застит. Понимаю, что зря богов гневлю, только в сердце так больно, что нет мочи горе в себе держать, хочется пожалиться. Если не матери родной, то хоть духам лесным, да богам. А они вроде и правда слушают. Потому как ветер совсем притих, даже листья шептаться бросили. И ни филина не слыхать, ни полёвки.

Только лес ещё гуще становится. Расступаться никак не желает, чтобы путь мне открыть до дома. Вдруг я вижу качается впереди огонёк: то ли костёр вдалеке горит, то ли навстречу с лучиною кто идёт. Может, ищут меня деревенские? Или странник какой в лесу заблудился? Но тут огонёк померцал и погас. Будто не было.

Я замерла на месте и глаза протёрла, — мутно в них от слёз, расплывается всё, вот и мерещится всякое. Гляжу снова, — нет огонька. Значит, всё же почудилось. Или нечисть лесная решила надо мной пошутить, — в ночь купальскую для неё раздолье. Нет запретов и можно порядки не чтить, особенно если путник сам в руки идёт.

Ох, Яра, — говорю я сама себе, — беда одна с тобою.

Качаю головой и дальше иду. Только и пары шагов не сделала, как впереди вновь огонёк зажегся. Правда, левее и вроде подальше, чем был. Что же это, морок или на самом деле? Может, окликнуть? Вдруг это всё-таки человек? Хотя люди тоже бывают недобрыми. Огонёк меж тем трепещет в воздухе, манит к себе, притягивает. И сердечко моё как будто меньше болит, словно чует там что-то хорошее.

Сомневаюсь я недолго, — всё равно в ту сторону шла. Правда, пробираюсь вперёд маленькими шажочками и вслушиваюсь: не раздастся ли голос человеческий или другой шум, чтоб заранее понять, чего ожидать. Но сколько слух не напрягаю, в ответ мне дикая тишина. А огонёчек словно дразнится: то исчезнет, то снова появиться. И всё левее, левее меня заманивает. Я уже и сама не рада, что за ним пошла, потому как, вновь потеряв его из виду, понимаю, что сошла с тропинки, по которой домой собиралась вернуться.

Нет, не надобно мне за ним идти, — сама себя убеждаю. Так недолго и заблудиться, а я и так не уверена, что верно дорожку выбрала. Только я так подумала, огонёк появился снова. И показалось мне, что зажёгся он ближе и больше не колышется. Словно говорит: «вот он я, рядышком, совсем немного осталось, подойди поближе, да в руки меня возьми».

Трясу головою, понимаю, что-то нечистое происходит, а поделать с собой ничего не могу, шагаю вперёд и иду за светлячком, не замечая, как ладони обжигает коварная крапива, а ноги всё больше о корни запинаются. Прихожу в себя, лишь когда неожиданно оказываюсь на поляне, той самой, где истуканы древние кругом стоят.

Сжимается сердце от страха, холод проходится по спине. Никогда ночью тут не бывала. Как бы древние боги ни осерчали или хуже того, сам Лесной Хозяин. Только тут же эти мысли из головы вылетают, потому как вижу я в самом сердце капища тёмного, заросли кудрявые. А поверх них сияющий цветок лепестки распускает. И понимаю я, что передо мной…

— …Папоротников цвет. — Выдыхаю одними губами и тотчас рот ладонью прикрываю, чтобы, не дай боги, не спугнуть чудо волшебное.

Замираю и восхищённо гляжу на цветок, жадно рассматриваю сияющие лепестки. Они мерцают в темноте ночи огненными сполохами и изгибаются, напоминая дикую лилию. В сердцевине же горит маленькое солнышко, — огонёчек, что привёл меня на поляну.

Спохватываюсь. Вот же голова, что решето, ведь именно сегодня в ночь Купальскую, папоротник зацветает. У меня же все последние седмицы в мыслях один Мирослав был. Что ни дела, всё о нём думала: о взгляде его пронзительном, о губах его горячих, о руках крепких. Мечтала, как войду в его дом женою, как будем просить благословения его родителей и моего батюшки, как построим своё жилище, как я ему сыновей рожу, — сильных и красивых…

Смотрю я распускающийся цветок, и снова катятся слёзы по щекам. Говорят, кто в ночь Купальскую такой найдёт, — сможет воплотить любое своё желание … Неужели, это от богов мне подарок? Услышали они меня, увидели моё горе и утешить решили?

Выхожу из-под сени леса и как заворожённая иду к старым истуканам. Пугают они меня своим видом грозным, глядят слепыми глазницами. Льётся на них свет лунный, разбрасывает длинные тени, подсвечивает ссохшееся дерево тел, мох и вьюнок дикий, ставший им лесным нарядом. Только всё равно ярче всех на поляне огненный цветок горит. Мерцает, к себе притягивает. Свет от него идёт тёплый, не злой, как от пламени обережного.

Сама не замечаю, как вхожу в священный круг, забираюсь в гущу папоротниковых зарослей, и лишь в последний миг, руку от цветка одёргиваю. Ведь желание загадать можно только одно и я его чуть на себя не потратила. Бездушница окаянная.

Прикусываю губу до крови, сердце на части рвётся. Очень заманчиво загадать счастья бабьего для себя, чтоб любимый со мною остался, а не с той, с кем сговорено. Только на свете я не одна. Батюшка мой хвор, силы в нём почти не осталось. Хоть и учит мать Любавы, какие травы ему давать, как заваривать, только без толку всё. Лучше ему не становиться. Правда, и хуже тоже, но куда хуже, если человек на своих ногах стоять не может.

Снова протягиваю руку к сияющему чуду, но на полпути замираю. А затем решительно срываю цветок. Потому что нечего тут выбирать. Тотчас ладонь мою обжигает, словно крапивой. Голова начинает кружиться, земля уходит из-под ног. Но испугаться не успеваю, как и загадать желание, потому как в глазах стремительно темнеет, и я падаю без чувств.

Озорной луч щекочет лицо, с улицы доносится пение птиц. Приоткрываю глаза, и поверить не могу, — неужели проспала я всё утро, и за водой не сходила и козу не подоила, на поле не выпустила, и хлеб в печь не поставила? Стыдобища-то какая!

Вскакиваю на постели, протираю глаза и удивляюсь, почему братцы меня не разбудили, отчего не слышны их звонкие голоса? А отец? Может, звал меня, а я так крепко уснула, что и помочь ему ничем не смогла. Ругаю себя последними словами, но только до тех пор, пока в глазах не проясняется. А как прояснилось, я ахнула…

Может, сплю я ещё и это дивный сон? Потому как нахожусь я вовсе не в избе нашей, а в светлице богато убранной. Красуется светлица окнами красными, раза в три больше привычного, с переплётами и вставками из слюды. Обставлена сундуками кованными, столом дубовым и скамьями широкими; одна стена в изразцах пёстрых, другая — в узорах расписных; потолок выбелен, стол скатертью накрыт. Солнышко играет с украшениями настенными, подсвечивает богатое шитьё покрывала. Не светлица, — а палата царская!

Удивляюсь и глазами хлопаю, — отчего не помню, как я здесь очутилась? Гляжу на ноги свои босые, на рубаху в траве перепачканную. Раз лапти я сняла, да понёву с передником, значит, сама сюда заходила. Только вот где их оставила? Оглядываюсь и вижу, — вот же они, аккуратно сложены на лавочке.

Подхожу и ахаю, — рядом с моею одеждою платье лежит красоты невиданной. Вышитая рубаха до пят и сарафан алый, нитью золотой украшенный и каменьями разноцветными. Не удерживаюсь, провожу рукой по полотну самотканому. Уж какое оно на ощупь мягкое и приятное. Такого даже у дочери старосты нет, разве что у Царицы…

Стоило только о том подумать, как перед глазами ночка вчерашняя вспыхивает. Вспоминаю я, как ждала обряда священного, как обидел меня мой возлюбленный, как бежала в лес, как горько плакала…

Подкашиваются ноги, падаю я на лавку возле наряда богатого, руками лицо прикрываю. Снова слёзы душат и горько во рту становится. И жалко себя и больно так, что мочи терпеть нет.

Вдруг слышу шорох рядом. Отнимаю ладони от лица и вижу картину волшебную: белка рыжая по столу скачет, то под полотенце заглянет, то на меня зыркнет. Замерла я, почти не дышу, за гостьей нежданной наблюдаю, а она — за мной. Проскакала так до самого края стола, и давай умываться, да прихорашиваться. Стыдно мне стало. Сижу, судьбину свою оплакиваю, нет чтоб в порядок себя привести, косы расчесать, до хозяина светлицы найти и за приют поблагодарить.

А потому беру свою понёву праздничную, оборачиваю вокруг талии, затем надеваю передник, а после под лавкой лапти нахожу. Снова смотрю на наряд царский. Вздыхаю, — никогда мне не иметь такого. Рядом стоят сапожки кожаные, с застёжками медными. Заставляю себя отвести от них взгляд и снова светлицу осматриваю, не найдётся ли в ней рукомойника и гребня.

Последний находится на столе, там же ковш с водой для умывания. Кто же это обо мне так позаботился? Наверняка гостеприимный то человек и добрый. С благодарностью опускаю ладони в прохладную водицу, умываю лицо, а затем принимаюсь косы расчёсывать. Белочка же сидит на столе и будто кивает одобрительно. И до того это умилительно смотрится, что не могу я сдержать улыбки.

— Как ты здесь оказалась милая? Вроде окошки в светлице заперты, да и дверь? — у неё спрашиваю.

В ответ белка фыркает, будто слова мои ей понятны. И прыг-скок со стола на сундук, с сундука — на порог, лапкой дверь тяжёлую толкнула, та и отворилась. Миг, — и нет её в светлице.

Поспешила я косы заплести, и за белкой вышла наружу.

Иду, гляжу по сторонам и удивляюсь. Из светлицы ведёт переход деревянный да резной, и вижу, — нахожусь я в высоком тереме. По бокам к нему пристроены смотровые башенки, а сам он опоясан гульбищем с перилами. Внизу же стоят хоромы поменьше, за хоромами — сад, а за садом — забор из тёсаных брёвен, увитый виноградом. Дальше же только чёрные ели в небо макушками тычутся, облака задевают.

Дыхание перехватывает от вида такого, — и красиво, и боязно. Не видать отсюда ни нашей деревни, ни дороги. Так бы я и стояла, наверное, в ступоре, если б рядом снова не мелькнула рыжая спинка. Я гляжу на белку, а она лапкой манит и опять, — прыг-скок. Словно за собой зовёт.

Хоть и хочется задержаться, чтоб получше разглядеть окрестности, следую за ней и попадаю в залу широкую. Обставлена она ещё богаче светлицы, где я ночевала: подпирают потолок столбы кружевные, тут же выход на гульбище, занавесками прозрачными завешан, стоят столы с посудой диковиной и скамьи широкие, шкурами застеленные. Но чуднее всего вышивальный станок, что средь залы находится, а на нём, — полотно с рисунком.

С замиранием сердца разглядываю луну белую, небо синее и листья папоротника изумрудные, меж которых раскрывается огненный цветок. Вспоминаю, как точно такой же нашла нынче ночью у старого капища. Как хотела желание загадать, и за стебель его потянула. Как горели ладони, будто схватилась я за крапиву, а затем закружилась моя голова, и резко в глазах потемнело.

Было ли то на самом деле или только привиделось? Ведь никакого цветка с утра рядом с собой не увидела. Может, то просто морок был, а я и поверила…

Прикасаюсь к вышивке, глажу рукой, любуюсь. Какова мастерица искусная. Стежок к стежку ровно лежит, и картинка словно живая: лепестки у цветка сияют и чуть подрагивают. Любовалась бы я так и дальше, только тень ложиться на вышивку. В тот же миг чувствую, в спину чей-то взгляд тяжёлый упирается.

Оборачиваюсь спешно. Никого. Только занавесь прозрачная колышется. То ли ветер то, то ли правда кто приходил. Сердце бьётся от страха, ещё немного и выскочит из груди. Собираю остатки смелости и прошу:

— Покажись, коль не враг ты мне!

А в ответ тишина.

Никогда не была пугливой, но никак не могу с собой совладать. Продолжает сердечко биться тревожно. Говорю сама себе, стыдно, Яра, бояться тени, а тем более, когда солнышко на небе высоко. Надо просто собраться с духом и шагнуть вперёд. Если там человек, познакомимся, если нет, — значит, лихо привиделось.

Ух!

Выхожу на широкое гульбище, — ни-ко-го, ни слева, ни справа. Только на шестке филин ушастый сидит и вращает медовыми глазами! Пару раз моргнул, крылья расправил и был таков. Опираюсь со вздохом на перила резные. Не зря говорят: у страха глаза велики. Вот и я невесть чего надумала, испугалась птицы. Правда, филин непростая птица, — в услужении у самого Лесного Хозяина. За порядком в его владениях следит, да притом не днём, только ночью. Странно это…

Вновь начинаю тревожиться, гляжу на благоухающий сад, что снизу раскинулся. Ароматы вдыхаю цветочные и пытаюсь успокоиться. Может, это просто совпадение, вон как еловый лес близко, может, путник неосторожный или зверь дикий потревожил сон охотника ночного, он и полетел искать место потише. Тут и белочка подоспела. Снова вертит пушистым хвостом, веселит меня, за собой зазывает.

Улыбаюсь красавице лесной.

— Али ты хозяйка этого терема? — вроде в шутку, а вроде серьёзно у белки спрашиваю.

Та смотрит внимательно глазами-бусинками и головкой качает. Неужели не кажется, и зверёк со мной говорить пытается?

Щурю глаза.

— Тогда покажи мне милая, где хозяев могу найти, — вежливо прошу я и внимательно слежу за белкой.

А она будто того и ждала. Прыг с перил на дощатый настил, и обратно в дом. Возвращаюсь следом за ней в светлую залу. Белка дальше скачет, — напрямик к дверям дубовым, отворяет их, будто они ничего не весят, а за ними лестница с широкими ступенями.

Спускаемся по ней и попадаем в горницу. Снова на пороге застываю с открытым ртом: горница украшена цветочными гирляндами, на сундуках огромных свечи теплятся, а посредине стол накрыт богатой скатертью, а на столе том столько яств, сколько в жизни я своей не видела. И запечённая дичь лесная, и ароматный каравай, и репа пареная, и каша румяная, и мочёные яблоки, и квашеная капуста, — всего не перечесть. И такие запахи идут, что противиться невозможно, — хочется скорее угощения попробовать.

Сглатываю. Тут же живот урчать начинает, ведь со вчерашнего дня во рту ничего не держала.

— Есть здесь кто? Отзовитесь, хозяева. — Громко спрашиваю, чтобы, если кто рядом, услышал меня.

Но опять тишина в ответ.

Подхожу я к столу, печально вздыхаю. Живот продолжает завязываться в узел, и рука сама собой тянется к душистому хлебу. Только в последний миг её одёргиваю, — не пристало без спроса с чужого стола что-то брать. Надо всё же хозяев найти, в ноги им поклониться, поблагодарить за ночлег, а уж после, если пригласят, можно с ними обед разделить.

Хоть и трудно даётся это решение, отхожу и снова оглядываюсь. Красоту резную осматриваю, стены расписные, да утварь богатую, а сама думаю: что же это за место странное? Не слыхать ни людских голосов, ни шагов, ни возни по хозяйству. Разве бывает так, чтобы огромный дом и ни звука в нём нет? Чтобы стол богатый накрыт, словно кто свадьбу празднует, а не одного гостя?

Поразмыслив, решаю выйти на улицу. Вдруг хозяева ранними пташками в огороде трудятся вовсю, или скотину в поле погнали, а я тут одна без дела слоняюсь. Впереди по-прежнему весело скачет белка. Путь-дорожку показывает. Возле каждой новой двери останавливается, приглашает в другие горницы заглянуть, только я в ответ качаю головой.

— Покажи, где выход из терема.

Наконец, привела меня моя провожатая на ажурное крыльцо, а то прямёхонько во двор выводит. Вот и славно, сейчас непременно кто-нибудь да отыщется!

Но сколько ни щурюсь, по сторонам не оглядываюсь, ни души нет. Тогда обхожу чудесный дом кругом. Скольжу восхищёнными глазами по наличникам узорным и ставням расписным, любуюсь башенками точёными, крышей добротной, вьюнком, ползущим по стенам. Примечаю тропинку в сад, но иду к другим строениям, — погулять среди цветов, ещё успеется. Захожу в конюшню, но та тоже оказывается пустой, затем курятник, — только куры куда-то разбежались, после вижу сарай, а за ним — кухоньку. Над ней же примечаю печной дым!

Отлегает от сердца, вот где хозяева спрятались! Спешу с ними встретиться. Кем бы ни были они, наверняка люди добрые. Радостно отворяю дверь и тотчас отступаю, — из кухоньки валит дым, да такой, что в глазах начинает жечься и в горле першить. Прикрываю лицо руками, откашливаюсь, а затем пытаюсь хоть что-нибудь увидать. Не сразу это удаётся, но вроде и правда, кто-то внутри копошиться: то ли низенький, то ли сгорбленный, — точнее в таком угаре не разглядеть.

Оробела я резко и у порога застыла. Хотела окликнуть, да только язык онемел, слова вымолвить не могу. Вот уж и дым рассеялся и вижу я это старуха седая, чугунок в печку заталкивает, в самый жар, затем заслонку задвигает и на меня глазами чёрными исподлобья глядит.

— Что столбом встала? Заходи, коль пришла, — зло каркает она. А затем как будто смягчается и ворчит: — Только пригнись, а то ещё голову расшибёшь, а мне за то отвечать.

Ослушаться старуху не выходит. Голос её давит на виски, мутит разум, и я сама не замечаю, как оказываюсь внутри кухонной избы, усаживаюсь на лавку и терпеливо ожидаю, когда старая вновь обратит на меня внимание.

Впрочем, та не спешит. И пока она катает сухими морщинистыми руками тесто, наговаривая себе под нос непонятные слова, дым мало-помалу рассеивается, и я успеваю оглядеться. Рассмотреть прокопчённые стены и потолок, множество наставленных друг на друга немытых горшков, огромную бочку, стопку дров, а по углам — паутину.

От всего этого становится неуютно. Даже в моей захудалой избе место готовки прибранное и чистое, здесь же, похоже, давненько не наводили порядок. Сокрушаюсь. Видимо, нет у хозяйки совсем помощников. Только почему-то не вяжется образ сказочного терема с неопрятной и седой ведьмой, но, как бы то ни было, придётся ей выказать уважение, поклониться, а там уже видно будет как дальше разговор вести.

Пока же я свои думы думаю, под костлявыми пальцами тесто становится совсем прозрачным. Старуха принимается заворачивать в него мясную начинку, а после прячет за печной заслонкой. Подпирает одной рукой спину, ковыляет к противоположной лавке и переводит на меня тяжёлый взгляд.

— Ну, сказывай, зачем пожаловала? — кряхтит она, присаживаясь на овечью шкуру.

Поднимаюсь с места и кланяюсь.

— Поблагодарить хотела тебя бабушка за ночлег, и спросить, как я здесь очутилась.

— Вот вернётся Хозяин, ему и будешь в ножки кланяться, — недовольно бросает старуха, будто обидела я её чём.

— Кто же Хозяин твой? — осторожно спрашиваю. А у самой дрожь в коленях, и руки холодеют, будто предчувствую нехорошее.

В ответ бабка фыркает. Пряди седые под платок заправляет.

— Ну, положим, не хозяин он мне. Но вот всему, что в округе: деревьям, болотам, оврагам, зверям, да и птицам, — самый что ни на есть. А ты ж что ж, не виделась с ним прошлой ночью? — И смотрит  на меня так хитро, с умыслом.

Я же стою, глаза распахнув, руками в передник вцепилась. Потихонечку доходят до меня слова её, только верить им не хочется.

— Что ж ты красавица язык проглотила? Не ты ли ночкой прошлой в старом капище шуму навела? Не ты ли цветок огненный сорвала? — спрашивает она этак, будто иголкой колет.

Медленно киваю, потому как в горле ком встаёт, слова выговорить не даёт

— Ну вот и славненько, — кивает она. — А то уж я было подумала, совсем тебе память отшибло.

— Так ведь без умысла я! — совладав с голосом, начинаю оправдываться. — Завело меня в лес горе горькое. Бежала я, слёзы глаза застили, сама не заметила, как с тропинки сошла, заблудилась. Очнулась, лишь когда огонёк увидала. Думала, человек это с лучинкой идёт, а ближе подошла, — оказалось цветок волшебный. Не сдержалась, сорвала его, это правда, потому как слыхала, — папоротника цвет, любое желание исполняет…Так ведь нет на то запрета! Так что мой он по праву был.

Может, и дерзко вышло, так ведь невиновна я, чтобы глаза прятать. Да и разве плохого я чего загадать хотела? Не для себя, для здоровья батюшки…

— Был бы твой, коли был тем, за что ты его приняла, — охлаждает мой пыл старуха. — А теперь девонька ответ тебе держать перед Лесным Хозяином. Потому как взяла ты чужое не спрашивая.

Прошибает пот меня от макушки до пяток. Ещё сильнее вцепляюсь в передник. Как же так? О чём она молвит? Если так, то не избежать мне беды. Тотчас вспомнились охотники, что в погоне за дичью нарушили лесной завет, заступили границу, взяли, что особым знаком отмечено. И девицы пару вёсен назад в самой чаще пропавшие.

Отнимаются ноги, и падаю я обратно на лавку. Мутнеет в глазах и воздух как будто вышибло из груди. Не вдохнуть не могу, не выдохнуть.

— Да не бойся, — вдруг смягчается старуха. Машет рукой. — Ежели сразу не прибил, жива останешься. Но раз в терем привёл, нет тебе больше дороги назад.

Огорошив меня такими словами, поднимается с лавки старуха и снова к печи идёт.

— Может, это и к лучшему, — шепчет. Разбираю слова с трудом. —  Потому как совсем одичал. Всех извёл, поганец несносный. Тьфу!

Солнце давно взобралось на вершину неба и жарило что есть мочи, но здесь, в озёрной пади, стояли сумерки. Лишь иногда дерзкий луч, сговорившись с ветром, нет-нет да прорывался сквозь раскидистый купол листвы, будоражил спокойную гладь золотыми искрами, но и тот быстро исчезал.

Зато от водицы всегда шла живая прохлада, а в округе царила благодатная и целительная тишина. Правда, сейчас эту самую тишину нарушало хлопанье наглых крыльев. Спустя пару мгновений, на трухлявый пень приземлилась огромная хищная птица. Аккурат рядом со сгорбленным рогатым силуэтом, что пристроился у кромки озера.

— Я так и знал, что ты здесь.

Сгорбленная фигура не ответила.

Филин щёлкнул клювом, дёрнул ушками, растопырил маховые перья и, уложив крылья за спину, недовольно пробурчал:

— Ничего не хочешь спросить?

Ответом ему была тишина.

— Ну, я всё равно доложу, — фыркнула птица и деловито дёрнула ушами. — Девица новая не из пугливых. Пришла в себя, слёз не льёт, не причитает. Похоже, освоилась. Дом её принял. И на этот раз прямо расстарался: вырос в три этажа, комнат наплодил, наличники нарядные надел, крышу резными кружевами украсил,  дарами завалил. Видимо, шибко понравилась. Правда, даров девица не приняла: ни платье новое не надела, ни гостинцы есть не стала. То ли не понравилось, то ли скромница, — пока не разобрал.

В ответ рогатая гора даже не шелохнулась.

Филин недовольно переступил с лапки на лапку, отчего с пня посыпалась мелкая труха.

— Сейчас гостья твоя сидит в избе старой карги и слушает всякое. Так что ты бы поторопился, навестил красавицу, объяснил, что к чему, пока эта ведьма не наговорила ей с три короба. Перепугает девицу почём зря.

— Пусть, — безучастно откликнулся сгорбленный силуэт.

Голос у него был  низкий, глухой, пробирающий для нутра. Но филин давно к нему привык, так что даже не вздрогнул, нахмурился только.

— Сам знаешь, — не отступал он, — коли человек отыскал цветок, твоя обязанность его принять, выказать уважение, устроить со всеми удобствами, а коли это дева, — попытаться очаровать, ну и что там дальше полагается. Вдруг именно она поможет снять проклятие?

— Надоело.

— Ну, батенька, надоело или нет, а деваться некуда. Иначе сам знаешь, что будет.

— Ничего не будет. Цветок уже у старой ведьмы. Зелье она сварит. Через три ночи девица уйдёт восвояси. Заберёт, что понравится, на том всё и закончится.

— Ты что же, даже не попытаешься?

— Нет в том надобности.

— А вдруг это та самая, истинная любовь?

Рогатый усмехнулся.

Истинная любовь, — одно из условий для снятия проклятия, только он давно не верил в такие чудеса. Так же как давно смирился с тем, кем он стал, а может быть был всегда: чудовищем, нечестью, лешим, зверем невиданным, уродом, лихом лесным. Как только его не называли, всё и не упомнить. Правда, последние лет сто местные звали его не иначе как Хозяином Леса. Ему было всё равно. Лишь бы чтили законы, лишнего не брали, вели себя, как подобает, да по ночам в его владениях не шлялись.

Правда, раз в лето такое позволялось. В Купальскую ночь народ выходил на поиски цветка. Так уж повелось. Огненный бутон цвёл единожды в дюжину лет, но люди о том не знали. Насылал на путников мороки, заманивал в чащу. Таково было его предназначение. То, что он исполняет желания, ему приписала людская молва. Не на пустом месте, конечно, она родилась, и в каком-то смысле молва не врала, — благодаря цветку человек мог обзавестись богатством, шелками, каменьями или сундуком с золотом, но не любви, ни здоровья, ни счастья таким способом найти было невозможно. Так что были и те, кто, сорвав цветок, уходили несолоно хлебавши.

 Хозяин Леса снова усмехнулся. Затем поднялся во весь свой немалый рост. И тотчас в озёрной глади, среди зарослей орешника и ивняка, отразилось его лицо, то ли звериное, то ли человечье, венчанное толстыми ветвистыми рогами, мощная широкоплечая фигура укрытая медвежьей шкурой и длинная палка, поросшая мхом и поганками.

Мда... Таким лицом только девок очаровывать. Хотя когда-то он пытался. Когда ещё была жива надежда.

— Надеюсь, навестить гостью? — тряхнул головой филин.

— Нет, — Хозяин Леса скосил на него глаза. Жёлтые, практически медовые. А после развернулся и направился в сторону чащи. — Не хочу больше у проклятия на поводу ходить и девок пугать. Без того дел полно.

— А вдруг эта не испугается? — предпринял ещё одну попытку филин.

Но рогатая фигура уже растворилась в лесных тенях.

После разговора со старухой напало на меня отчаяние. Как же так, думаю, неужели я больше никогда не вернусь домой, не увижу батюшку и братьев? Да и как им без меня справиться? Хозяйство хоть и небольшое, а внимания и заботы требует. Да и батюшке помощь нужна ежедневная, а братьям любовь и присмотр. Даже если кто из соседок пожалеет моих мужиков, кто их кормить будет? Одежды стирать и чинить? А коза наша старая? Кто её на луг выпустит, кто подоит? И единственно о ком можно не переживать, это котик наш миленький. Уж он и прокормит себя, и вылижет, и найдёт, кому поластиться…

Защемило моё сердечко от этих дум, стало горько и невыносимо. Захотелось плакать от несправедливости. И зачем мне только этот цветок показался? Знала бы, что он принадлежит Хозяину Леса, нипочём бы не сорвала. Только ведь как понять было про то? Ни ограды никакой охранной на том месте не было, ни бересты с буквицами. Правда, в капище старое лезть не следовало. Считалось оно границей невидимой между миром людским и владениями Лесного Хозяина, но так меня манил этот славный огонёк, что про то я даже не подумала…

Горе, мне горе.

Снова слёзы в глазах закипают, и понимаю я, как бы ни решил меня Хозяин Леса наказать, должна я упросить его о милости. Не из-за себя, из-за батюшки и братьев. Да и коза, чем она виновата, что голова у меня дурная?

Пока я об этом думала, старуха достала из печи горшок и на стол поставила.

— Чего голову понурила? — бурчит. — Печалиться толку нет. Лучше каши моей испробуй. Скоро и пирог поспеет, так я тебя и им попотчую. Всяко веселее будет.

Отказаться от угощения силы не нахожу. Благодарю и спрашиваю, чем отплатить могу за заботу. Старуха же кашу в плошку мне накладывает, а после махает рукой.

— Да что с тебя взять. Ешь. Разве что, уважь, расскажи кто такая, как звать тебя, и как ночью в лесу одна оказалась?

Вздыхаю. Гложут меня сомнения, с каким умыслом старая спрашивает? И в то же время хочется поделиться наболевшим, излить душу, пусть и старухе незнакомой. Тем более, каша оказывается необычайно вкусной: наваристой и густой. Давно я с таким удовольствием не вкушала пищи. После такого и вовсе не вежливо отказать.

Так и вышло, что пока ела, поведала ей и о батюшке с братьями, и о Купальской ночи, и о Мирославе, разбившем моё сердечко. Внимательно слушала меня старуха, ни словом не перебивала, а когда я закончила, говорит:

— Жалко мне тебя девица. Вижу, не по своей вине ты в лесу околачивалась, без умысла. Так что, так и быть — попробую тебе помочь. Для начала советом, а там уж как сложится.

Я уши навострила, глаза удивлённо вскинула, неужели надежда есть?

Старуха же тем временем продолжает:

— Как я уже говорила, ежели Хозяин сразу не пришиб, значит, осерчал, но не сильно. Так что ты вот что: больно нигде не ходи, на глаза ему старайся не попадаться, а лучше вернись в ту светлицу, куда тебя Хозяин принёс, да там и сиди. А ежели почтит он тебя своим присутствием, поклонись и молчи, да на него не пялься. Если говорить с тобой начнёт, — не смей перебивать. Кивай и со всем соглашайся. Если же спросит о чём, — слова лишнего не молви, отвечай кратко. И не вздумай о цветке поминать! Так, глядишь, гнев его и уляжется. А уж я потихонечку помаленечку попробую уговорить его тебя не неволить. Глядишь, через какое-то время и отпустит.

Хмурюсь.

Вроде дельные советы старая даёт, видно, знает давно Хозяина Леса, а значит, ей всяко видней, но отчего-то внутри неспокойно. Не нравится мне её взгляд елейный, и голос ласковый-ласковый, совсем не такой, каким меня на пороге встретила. Тем не менее покорно её выслушиваю, а про себя думаю: Хозяин Леса хоть и суров, но справедлив, о том любой знает, кого ни спроси, не бывало, чтобы просто так он гневался. Так что если виноватая я, то готова нести наказание, хоть и страшно представить, какое оно может быть. Потому как не привыкла я прятаться. Не в моём это характере.

Но старухе не перечу. Решаю свои мысли придержать при себе, мало ли. Послушно киваю и благодарю за науку. В ответ она довольно улыбается и велит возвращаться в терем.

Покидаю кухоньку. А за то время, что я вела разговоры, на улице погодка ещё жарче разыгралась. На небесном своде не единого облачка. Воздух пахнет разнотравьем и цветочными ароматами. И так они манят, так зовут, погулять в садочке среди раскидистых яблонь и невиданных цветов, а не идти в терем. И то ли кажется, то ли правда вдалеке беседка виднеется. Странно. А с гульбища я её не разглядела.

Застываю перед розовым кустом, — до того он ароматный, что хочется припасть к лепесткам и вдыхать без остановки. Да только смотрю, не одна я такая: жужжат среди бутонов пышных шмели, пыльцу собирают. Лучше их, конечно, не тревожить, а потому прохожу мимо. Старуха советовала спрятаться в тереме, и я кидаю растерянный взгляд на крыльцо ажурное. Встала возле него и войти не решаюсь. Всё кручу в голове советы мне данные. Ищу, где подвох. Хотя, может, и нет его. И надо бы к словам мудрым прислушаться, если хочу к батюшке и братьям вернуться. Тем более солнце всё больше и больше припекает, а из открытого проёма прохлада идёт, манит укрыться внутри. Некоторое время топчусь на месте и всё же захожу в дом. Хоть внутри всё сопротивляется, сама понять не могу отчего.

Парадная встречает меня тишиной и полумраком, поэтому тороплюсь подняться в горницу. Гляжу, а столы, что от яств ломились, прибраны давно, свечи погашены, будто и не было ничего. Удивительно. Когда и кто успел такой порядок навести? И главное, куда потом подевался? И почему? Неужели, Хозяин настолько суров, что не дозволяет гостям на глаза показываться?

С этими мыслями поднимаюсь выше и вижу: с лавок исчезли шкуры богатые, на столах вместо утвари дорогой обычные глиняные плошки стоят, со столбов, подпирающих потолки, исчезли резные кружева и только станок вышивальный остался прежним. Правда, приглядываюсь я к нему и понимаю, что полотно с рисунком поменялось: вместо луны на вышитом небе красуется солнышко, а вместо цветка огненного — крапива колышется.

Неуютно мне становится в тереме. Коснуться полотна вышитого не решаюсь и, как и велела старуха, возвращаюсь в свою светлицу. Только недолго мне удаётся усидеть в покое. В чужом доме заняться нечем, поговорить не с кем, оттого, видимо, в голову лезут мысли невесёлые. Вспоминается прошедшая ночь: костровище Купальское, смех, загадки, хороводы и лицо любимого с опущенным взглядом…

Вроде было это вчера, а как будто прошла не одна седмица. Боль по-прежнему острой иглой в сердце колется, только стоит вспомнить цветок огненный, да куда я попала, — притупляется она.

Просидела я так в светлице какое-то время, промаялась. В голове разговор с Хозяином Леса строила. Думала, что сказать ему, ежели вдруг нагрянет, что ответить, коли спросит за поступок мой. Измучилась вся. Неизвестность хуже неволи. Вот уже и солнышко к лесу клониться стало, а он так и не явился. Да и явится ли неизвестно. Неужели мне придётся все дни так просидеть, ужаснулась я.

Не выдерживаю. Начинаю мерить светлицу шагами и понимаю, пока я тут бездельничаю, братья мои и батюшка голодные сидят, хуже того, — не знают, куда подевалась и жива ли вообще! Последняя мысль прошибает, словно молнией. Тотчас подхватываюсь и бегу прочь из терема. Лучше уж встречусь с Лесным Хозяином лицом к лицу. Покаюсь перед ним, да спрошу, чем могу вину свою загладить, чем время тянуть и себя изводить!

Опомнилась только когда раскинулся передо мною сад вечерний. Окутал ароматами до того яркими, что голова закружилась. Встала я как вкопанная, чувствую, уходит моя решимость. Всё-таки в гостях я, не дома. Только тут впереди на тропинке мелькает рыжая спинка. Гляжу я ей вслед и думаю, интересно, где же ты скакала всё то время белка-подруженька? Чем занималась? И куда так торопишься? Прыг-скок, — и даже в сторону мою не глядишь. Видимо, свои дела у тебя милая…

Разыгралось во мне любопытство. Понимаю, что до добра оно не доведёт, а с другой стороны, разве есть что плохое, коли я по саду прогуляюсь? Тем более, рвать цветы чужие не собираюсь, одного раза с лихвой хватило. Так что большой беды не будет, если я просто осмотрюсь да полюбуюсь. Может, заодно увижу, куда так подружка утренняя спешит.

Так я и оказалась на тропинке садовой.

Петляет она между яблонями нарядными и кустами душистыми. То в одну сторону свернёт, то в другую, то вокруг деревца обернётся, то как будто обратно поворачивает. Я же иду, шкурку рыжую высматриваю, хвостик пушистый. Но нет, ускакала красавица лесная. Шла я так, шла, любовалась цветами синими да алыми, крупными и мелкими, да и не заметила, как тропинка совсем узенькой стала. С одной её стороны вытянулись заросли лещины, с другой — ковёр из листьев ежевики распластался, а впереди лес еловый вытянулся.

Понимаю я, что далеко позади сад остался. Опасно дальше идти, кто знает, куда дорога выведет. Только ёкает сердечко: вдруг это те самые ели, что перед старым капищем возвышаются, а тропинка к дому родному вьётся?

Стою, вглядываюсь вперёд, губы кусаю, пальцами мну подол. Если я права, и тропинка к деревне ведёт, то затемно можно успеть до дома добраться. Но может и так быть, что ведёт она совсем в другую сторону. Но как бы там ни было, если пойду по ней Хозяин Лесной ещё больше осерчать может. Мало того что цветок его волшебный оборвала, так ещё и ослушалась наказа и сбежала.

Как же быть? Уйти не попрощавшись невежливо. Как потом в лес ходить по грибы или ягоды? Как травы целебные собирать?

Вздыхаю. Собираюсь с духом, а затем обращаюсь к Хозяину Леса:

— Прости меня Батюшка, что взяла то, что мне не принадлежало, что границу твою переступила. Знай же, сделала я это по недомыслию, с горя. Гнев твой вызвать не хотела. Будь милостив, отпусти меня восвояси, пожалуйста. А коли должна я с тобой расплатится, так скажи чем. Готова я нести справедливое наказание. Только прошу тебя, не молчи, ответь.