Нарисуй меня счастливой

Обычно Николай и Лиза шли с работы вместе. А когда Николай сообщал, что задержится, Лиза не подозревала дурного. Все-таки ответственная должность, документов выше головы… Лиза шла домой одна, а там ждала мужа за уборкой, готовкой и прочими женскими хлопотами. Конечно, семейного вечера в такие дни уже не получалось: Николай приходил уставший, Лиза кормила его ужином, а потом они включали какой-нибудь фильм, и Николай так и засыпал, под телевизор. Бывает и хуже, думала Лиза, спасибо, что хоть не каждый день, два-три раза в неделю можно потерпеть.

Наверное, так бы оно и продолжалось, если бы не случай. Однажды Николай сообщил, что выходит работать в выходные. Ждали комиссию, и Лиза не удивилась. Но потом Николай уточнил:

— Домой раньше вечера воскресенья не жди. Петровна их на свою дачу везет, ну ты понимаешь, баня-шашлык-машлык, все дела. Если удачно сложится, они там все и подпишут.

То, что Ирина Петровна, их директор, сама в собственной документации разбиралась слабо и во многом полагалась на заместителей, ни для кого секретом не было. Так что Лиза только вздохнула:

— Ну что ж делать.

Конечно, она расстроилась: они с Николаем собирались в субботу в театр. Но работа есть работа, придется отложить развлечения на другой раз.

Николай вернулся, как и обещал, в воскресенье вечером. Веселый, довольный. Сказал:

— Отлично все прошло! Петровне повышение пообещали, так что и я с ней наверх продвинусь.

— Поздравляю, — улыбнулась Лиза. А сама подумала: теперь задерживаться будет чаще…

А в понедельник днем Лизе позвонила Иришка, давняя, еще школьная подруга. Сказала без предисловий, тихим напряженным голосом:

— Приезжай ко мне.

— Что, сейчас?! — Лиза даже перепугалась. — Случилось что-то?

— Просто приезжай. Не телефонный разговор, а вечером меня дома не будет: работа.

Иришка со своим братом Славой занималась ремонтом и отделкой квартир «под ключ», и рабочий день ее часто затягивался до глубокой ночи.

— Ладно, попробую, — растерянно согласилась Лиза.

Отпроситься удалось без проблем: Петровна после комиссии пребывала в добром расположении духа. Так что уже через час Лиза звонила в дверь Иришке. Та сразу потащила ее в комнату.

— Слушай, Лиза, дело такое, деликатное. Мы со Славиком недавно закончили один дом, и хозяйка разрешила поснимать интерьер… В общем, вот. Гляди сама.

Открыла перед Лизой ноутбук и включила видео.

Сначала Лиза не понимала, в чем дело и зачем Иришке понадобилось дергать ее с работы ради какой-то скучной записи. Дом как дом, красивый, просторный, отделан здорово — все-таки Иришка со Славиком действительно классные дизайнеры. Но она-то, Лиза, здесь при чем?

А потом она поняла. Потому что в кадр попала хозяйка. Ирина Петровна. И с ней рядом, как ни в чем не бывало, стоял Николай, в полурасстегнутой рубашке, обнимая ее за плечи точно тем же жестом, каким дома обнимал ее, Лизу. И смотрелись они… даже не как любовники, а как муж и жена. Давно и прочно сложившаяся пара.

Она что-то сказала, он улыбнулся, слегка повернув голову, она коснулась губами его щеки…

— Выключи, — деревянным голосом попросила Лиза.

Потом Иришка отпаивала Лизу горячим чаем, а Лиза удивлялась, почему не получается заплакать. Внутри как будто заморозилось все, даже говорить было трудно, даже шевелиться, хотелось лечь под одеяло, свернуться в комочек и так лежать, и ни о чем не думать. Вот только не думать вряд ли получилось бы.

Пришел Славик, вздохнул, налил вина, сунул под нос:

— Пей.

— Я не пью! — отшатнулась Лиза.

— Тем более пей, — сказал Славик. — Расслабишься, легче станет. Да ты не бойся, с одного бокала не опьянеешь.

Потом Иришка поехала смотреть квартиру нового клиента, а Славик остался с Лизой. Иришка не отпустила ее домой, сказала:

— У нас переночуешь. Я твоему позвоню, предупрежу.

Интересно, подумала Лиза, Николай хотя бы спросит, в чем дело?

Не спросил. Выслушал Иришкино: «Лиза у меня на ночь останется, здесь небольшая проблемка, боюсь ее отпускать», — и ответил: «Ладно».

Хотя, наверное, он решил, что «проблемка» у Иришки. Николай никогда не интересовался Лизиными подругами, говорил: «Мои друзья и твои подружки — это наша личная территория, нужно же где-то отдыхать от поддержания огня в семейном очаге».

После вина и правда стало легче, Лиза даже смогла заплакать. Пачка бумажных платочков из сумочки быстро закончилась, Славик принес большой мужской платок, сидел рядом, пока Лиза сморкалась и зло терла глаза, потом достал толстый пушистый плед, закутал ее и сказал:

— Ты извини. Ирка сначала не хотела тебе говорить, а я подумал — что за счастье, когда обманывает? Рано или поздно все равно всплывет, уж лучше раньше.

— Правильно, — прошептала Лиза. — Лучше раньше.

— Ты сиди, я ужин приготовлю.

— Я с тобой, — Лиза поняла, что не сможет сейчас оставаться одной, в тишине. — Слушай, вот скажи мне, как мужчина, это нормально? Ну, то есть, жена сама по себе, любовница сама по себе? Он же для семьи все делает, но я вот подумала, он часто говорит, что от семейного очага иногда нужно отдыхать.

— Это тип мужиков такой, — Славик достал из холодильника мясо, поставил на плиту сковородку. — Ты должна понимать, бабы такие тоже есть: муж отдельно, любовник отдельно.

— Никогда не понимала. По-моему, если любишь, то любишь одного.

— Вот и я так считаю, — кивнул Славик. — Помидоры в миске на окне, нарежешь салат?

— Нарежу, — оживилась Лиза. Возможность отвлечься на простое, привычное дело показалась спасением.

Остаток вечера говорили о другом. Как будто ничего не произошло.

— Что будешь делать? — спросила утром Иришка.

Лиза пожала плечами:

— Разводиться. Увольняться. Квартиру искать подешевле.

Квартира была Николая. Мебель и все прочее — тоже. Из всего «совместно нажитого имущества» Лиза могла претендовать разве что на собственный ноутбук. А учитывая цены на съемные квартиры и ту зарплату, на которую она, не ахти какой специалист, могла рассчитывать, умней было бы сделать вид, что ничего не знаешь, и жить дальше, как жили. Подумаешь, изменяет. Не он первый, не он последний. Обычная история.

Лиза так не хотела.

— С квартирой могу помочь, — предложила Иришка. — Есть у меня знакомый риелтор…

Через две недели Лиза обживала крохотную дешевую однушку на окраине и искала новую работу. Разговор с Николаем прошел тяжело, и Лиза старалась не вспоминать его. Но совсем не думать она не могла. Так и сяк вертела в голове — что, да почему, да могло ли сложиться иначе… Трудно было, и избыток свободного времени совсем не помогал.

Иришка звонила почти каждый день. Однажды спросила:

— Ты, пока работу не нашла, не хочешь нам со Славкой помочь? У нас сейчас большой заказ, лишние руки не помешают.

— Да я же ничего не умею, — испугалась Лиза.

— Ой, ладно тебе! Черновую работу особо уметь не надо, покажем.

Назавтра Лиза, чихая от пыли, сдирала со стен обои. Потом красила. Потом клеила со Славиком обои и плитку. Помогала Иришке наносить по шаблону рисунок. Удивлялась, глядя, как на глазах с каждым днем преображается старая квартира, и втайне гордилась, что в этой красоте есть и ее труд. А потом они сдали работу, Иришка отсчитала Лизе ее долю и спросила:

— Не хочешь третьей к нам? У тебя получается, а заказов сейчас — только успевай хватать.

И Лиза согласилась. За неделю она заработала больше, чем на прежней работе за месяц, и нравилось ей это дело куда больше, чем сидеть в офисе за бумагами. К тому же было приятно осознавать, что она не пропадет без мужа. Что правильно решила, не продав свое достоинство за деньги Николая.

Время полетело незаметно. Лиза уставала с непривычки, добиралась домой чуть живая, зато спала крепко. Прошлое уходило все дальше и болело все меньше. Только иногда накатывали вдруг незваные слезы…

Когда очередной клиент жил слишком далеко от ее окраины, Лиза оставалась ночевать у Иришки со Славиком. Однажды спросила:

— Слава, а помнишь, ты в школе карикатуры на меня рисовал?

— Помню, конечно, — расплылся в улыбке Славик. — Ты так смешно обижалась.

— Я боялась, что ты станешь художником, и эти карикатуры выставят в каком-нибудь музее. И все будут на них смотреть.

Иришка со Славиком рассмеялись. Потом Славик достал блокнот. Лизе показалось, что он даже не глядел на бумагу. Несколько линий — и с желтоватого листка смотрит ее, Лизы, лицо, грустное, серьезное, с едва заметной складкой между бровями и родинкой на щеке.

— Художником не стал, но навык не утратил, — снова улыбнулся Славик.

— Здорово у тебя получается, — вздохнула Лиза. — Слушай, а я правда такая грустная?

— Часто, — ответил Славик. — Но это проходит. Вот, например, сегодня на работе ты была такая… — Еще несколько линий: Лиза в профиль, с упавшей на глаза челкой, машет кисточкой и чуть заметно улыбается уголком губ.

— Ой, — фыркнула Лиза, — смешная какая.

— Сразу видно человека за любимым делом, — Иришка шутливо пихнула Лизу в бок.

— А вот по утрам, — мечтательный взгляд, руки обнимают пузатую чашку: есть у Лизы такая манера, задумываться над утренним кофе непонятно о чем…

— Ты и правда художник, — вздохнула Лиза. — Мог бы рисовать картины, а вместо этого красишь чужие квартиры.

— Мне нравится, ты же знаешь, — Славик пожал плечами, перелистнул страницу и задумался. — А вот такой я хотел бы тебя видеть.

Нежная улыбка, спокойное лицо… и ребенок на руках. И очень, очень счастливый взгляд.

Лиза растерянно глядела на рисунок, на Славика и снова на рисунок. Ей казалось, после Николая она и думать не захочет о новом замужестве. А теперь всколыхнулось в душе задавленное, но не позабытое желание: любимый мужчина, ребенок, такое простое женское счастье… На глаза навернулись слезы.

— Когда всю жизнь делаешь красивыми чужие дома, — тихо сказал Славик, — хочется, чтобы был свой. Чтобы тебя там ждали те, кто тебя любит и кого любишь ты.

— Нарисовать немножко счастья? — растерянно спросила Лиза. Шмыгнула носом, достала платок.

— Нет, — покачал головой Славик. — Не нарисовать. Счастье должно быть настоящим. Лиза, как думаешь… может, у нас с тобой получится?

Мало просто нравиться друг другу, подумала Лиза, просто дружить, даже — иногда — просто любить. Но если мечты совпадают…

— Может, и получится, — ответила Лиза. — С тобой я готова попробовать.

Наде всю жизнь не везло с мужчинами. Все ее ухажеры были как на подбор — красивыми, интересными, вызывающими зависть и ревность у подружек… но при ближайшем рассмотрении они оказывались самовлюбленными эгоистами. Может, именно таких тянуло, как магнитом, на эффектную, умную и явно не бедную красавицу. Может, парни поскромней чуяли, что им здесь нечего ловить, и выбирали девушек попроще. А может, была в том доля Надиной вины: всякой, наверное, лестно, когда вокруг тебя вьются самые завидные мальчишки класса, парни курса, женихи аспирантуры… Лестно быть в центре восхищенного внимания, принимать как должное цветы и подарки, опаздывать на свидания, твердо зная, что тебя дождутся… Вот только почему-то каждый Надин роман заканчивался слезами в подушку и горестным выводом: «Все они одинаковые». И очередным вздохом верной подружки Инны: «Говорила же я, что он не принц на белом коне, а обыкновенный бессовестный эгоист».

Со временем Надя стала осторожней и критичней. Но… В один далеко не прекрасный вечер она призналась Инне, что очередной роман оказался ничуть не удачней предыдущих. Хорошо еще, расписаться не успели.

Героя очередного романа звали Виктор, и был он элегантным, остроумным, отменно вежливым, кандидатом наук и руководителем кафедры. Идеал, да и только.

Идеал начал трещать по швам, когда отношения перешли из стадии красивого ухаживания в фазу «скоро свадьба». У Виктора оказались очень твердые понятия о том, чьими интересами должна жить их будущая семья.

«Наденька, мне пора подумать о докторской, ты ведь поможешь, конечно. Там понадобится делать много расчетов, мне совершенно некогда заниматься такой рутиной».

«Наденька, перепечатай мне на завтра вот эту статью. Подредактируй заодно, у тебя прекрасный слог».

«Наденька, ты понимаешь, конечно: пока я не закончу с докторской, о детях нам лучше не думать».

«Не думать о детях» стало для Нади последней каплей. Детей она очень хотела. Двоих, а лучше троих, и не «лет через пять, когда защищусь». Ей уже двадцать восемь, куда тянуть?

— Знаешь, Витек… — Надя запнулась: уютное «Витек» не подходило этому самоуверенному мужчине, за две недели до свадьбы думающему только о собственной диссертации. — Знаете, Виктор Николаевич. Вам не нужна жена. Вам нужны ассистентка, машинистка и домработница. Обратитесь в бюро трудоустройства.

Заявление из загса она забрала сама. Виктор пытался с ней поговорить — как он сам выражался, «образумить», однако его доводы только убедили Надю в правильности разрыва. Но переживать все это было тяжело.

Однажды Наде позвонила Инна — не после занятий, как обычно, а сразу после первой пары.

— Надюшка, у тебя ведь сейчас, кажется, окно?

— Да, а что?

— Подбегай к нам, чаем угостим. С эклерами!

«К нам» означало в соседний корпус, к компьютерщикам. Привычки в рабочее время гонять чаи за Инной и ее коллегами не водилось, дня рождения, насколько Надя знала, тоже сегодня ни у кого не было. Наверное, решила Надя, у Инны «не телефонный разговор». Хорошо бы, не о Викторе! Впрочем, ее неудавшегося мужа они уже обсудили и, кажется, закрыли тему. А делать в свободную пару не то чтобы совсем нечего, но… в общем, решила Надя, почему бы и не попить чаю в хорошей компании.

Компания и правда собралась хорошая, хотя совсем небольшая — Инна и системщик Леша.

— Где все? — спросила Надя, наливая себе чай. — Обычно у вас веселее.

— Куда уж веселей, — хмыкнула Инна. — Не утро, а сплошная беготня, вздохнуть некогда. Да ладно, не будем о грустном. Бери эклер, сама пекла. Как живешь?

— Тоскливо, — Надя пожала плечами. — Уже даже подумала: может, самой за диссертацию засесть? Чем над чужой докторской пахать, уж лучше свою кандидатскую потихоньку…

— Надь, ты чудо! — Инна засмеялась. — Давно пора. Леш, ты представь, ее один наш великий деятель замуж звал, чтобы она ему расчеты по докторской делала в свободное от работы время.

— Слышал, — хмыкнул Леша. — Был у них вчера, там аспиранты вирус занесли, чистил. Такого наслушался, чуть не стошнило. Откуда в мужике столько яда, хуже бабы базарной.

— В общем, правильно ты, Надя, сделала, что ему от ворот поворот дала.

Надя только вздохнула и взяла еще один эклер.

— Между прочим, — сказала вдруг Инна, — мы тебя не просто так позвали. Есть предложение.

— Руки и сердца? — засмеялась Надя.

— Почти, — серьезно ответил Леша. — Надь, приходи на мой день рождения, а?

— Ой, спасибо, — смутилась Надя. — А когда, а то я на субботу уже отгул оформила? И… сколько хоть тебе будет?

— Тридцать. Считай, юбилей… В пятницу после третьей пары сможешь?

— Смогу, — кивнула Надя. — Приду. С удовольствием.

До пятницы Наде пришлось пережить еще два объяснения с Виктором, причем последнее закончилось издевательским «много о себе мнишь» с его стороны и довольно грубым «я больше не хочу тебя видеть» — с ее. Поэтому настроение у Нади было совсем не праздничное. Но, вопреки ожиданиям, в веселой компании грусть быстро ее отпустила.

Странно, думала Надя, почему я всегда воспринимала Лешу только как «скорую помощь», когда компьютер барахлит? Почему всегда считала его хмурым молчуном? Он, оказывается, просто не любит мешать разговоры с работой. Когда лечит компьютер, лучше не лезть под руку и вообще отойти подальше. А когда вот так, за столом с чаем и именинным тортом…

Смеяться с Лешей было легко, по-настоящему весело и почему-то совсем не так, как с Виктором. Виктор — да и все прежние Надины увлечения, если хорошенько вспомнить, — выдавал шутку в манере эстрадной звезды и царственно принимал смех девушек, как заслуженную награду. А Леша просто веселился вместе со всеми.

— О чем задумалась? — шепнула на ухо Инна.

Надя вздрогнула, едва не разлив чай:

— Да так, о ерунде.

Подруга понимающе хмыкнула и подложила еще кусок торта:

— Не грусти, все сложится.

— Откуда ты знаешь? — не выдержала Надя.

— Да так, — таинственно прошептала Инна, — предчувствие.

Засиделись до темноты — впрочем, рабочий день в их институте никогда не был регламентированным: на кафедрах и в аудиториях еще вовсю кипела жизнь, и на длинных широких ступенях перед корпусом тоже оказалось полно народу. В том числе — и это Надю совсем не обрадовало — Виктор. Он неторопливо прохаживался на пятачке напротив дверей, зажав под мышкой толстую красную папку. Увидев Надю, плотно сжал губы и так же неторопливо пошел к ней.

— Надя, — протянул папку, — это вам, здесь материалы для расчета. Срочно. Вот распоряжение ректора.

И тут Надю взяла такая злость, какой она ни разу в жизни не испытывала. Это же надо! Значит, он тут ходил, выжидал, пока они домой пойдут, чтобы завернуть ее назад и заставить работать? Не получилось по-семейному к своей докторской припрячь, будем через ректора? Не выйдет!

Надя демонстративно посмотрела на часы.

— Мой рабочий день закончился полтора часа назад. Приходите завтра. Ах, нет, на завтра у меня отгул оформлен. Значит, в понедельник.

— Надежда Петровна! Вы, очевидно, не поняли — вот распоряжение ректора о том, чтобы эта работа была сделана срочно.

Леша ободряюще сжал Надину ладонь, и от этого пожатия Наде стало спокойно и весело.

— Нет, — сказала Надя, — это вы не поняли, Виктор Николаевич. Мой рабочий день закончен. Мой отгул на завтра оформлен через отдел кадров, как положено. Вызвать меня на работу в воскресенье, если я правильно помню трудовой кодекс, имеют право только с моего письменного согласия и с согласия профкома или при форс-мажорных обстоятельствах, причем с оплатой не менее чем в двойном размере. Я согласия не давала, да у меня и не просили. Чрезвычайной ситуации тоже не наблюдается. Какие претензии?

— Я буду жаловаться.

— Хоть в Верховный суд. Кстати, когда придете в понедельник, не забудьте приложить к распоряжению ректора пояснение, как ваши расчеты сочетаются с моими должностными обязанностями. Чужую работу я делать не стану. Мне своей хватает.

Надя обошла застывшего Виктора и медленно, гордо выпрямив спину и слегка опираясь на руку Леши, спустилась вниз. Каблучки простучали по каменным ступеням, как гвозди в крышку гроба, похоронив надежды Виктора сделать самую нудную часть работы чужими руками.

— Браво! — громко сказала Инна. — Так их, захребетников.

А Леша улыбнулся:

— Надя, ты была великолепна!

И вдруг предложил:

— Девчонки, а идемте ко мне? По-моему, за Надину победу стоит немного выпить.

— Ну-у, — протянула Надя, — только если шампанского. Я вообще-то почти не пью.

— Я вообще-то тоже, — признался Леша. — Но ты так блистательно уделала этого паразита… Честное слово, я бы тебе медаль дал.

— Я бы взяла, — рассмеялась Надя. — «За наглость». Обычно я так откровенно права не качаю.

Леша жил с мамой и младшей сестренкой Светой — та училась на втором курсе. За наспех накрытый стол сели впятером.

— Девичник, — подмигнул Леша, открывая купленную по пути бутылку шампанского. — За тебя, Надя! И за трудовой кодекс!

Историю такого необычного тоста рассказали Лешиным маме и сестре, и Надя вдруг почувствовала себя героем дня. Как будто не у Леши праздник, а у нее. Даже неловко стало. Ей понравилась Лешина семья, но все же она была рада, что неожиданная вечеринка не затянулась.

Только на прощание Леша удивил. Взял за руку и сказал:

— Приходи в воскресенье. Посидим семьей.

— Но я… — «я-то не семья», хотела сказать Надя. Но что-то в лице Леши было такое, что слова застряли в горле.

— Хочешь, с Инной приходи, если сама стесняешься, — улыбнулся он.

— Придем, — пообещала Инна. — Обещаю, Леша, если она станет упираться, за ручку приведу.

— Инка, — зашипела Надя, едва они вышли на улицу, — ты что несешь? Зачем?

— Затем, — отрезала Инна. — Ты, Надюшка, слишком уж любишь ждать у моря погоды. А море только всякий мусор на берег выносит. Вроде Виктора.

И добавила, пока Надя думала, что ответить:

— Лешке ты нравишься. И маме его, кажется, понравилась.

Надя промолчала. Почему-то страшно стало признаваться, что и ей понравилась Лешина мама. И сам Леша. Как будто сглазить испугалась…

***

Виктор защитил свою докторскую через семь лет. К тому времени у Нади с Лешей росли две дочки и Надя ждала сына.

— А кандидатскую ты не стала писать, — сказал как-то Леша. — Не жалеешь?

— Нет, — ответила Надя. — Захочу — успею еще. Зато у меня есть ты и дети. Диссертация — не главное в жизни.

Наверное, это была глупая идея — ехать зимой в Сочи. Ни позагорать, ни в море поплавать. А ведь почти за те же деньги можно отдохнуть в Турции или в Египте!

Но Рита приехала в Сочи. Точнее, в небольшой пригородный поселок, двадцать минут от Сочи на электричке. Там зимой тихо, отдыхающих нет, кафе не работают, ни экскурсий, ни развлечений. А Рите сейчас очень хотелось тишины.

Говорят, после развода так бывает. Рита и Михаил развелись мирно, без скандалов, без выяснений, кто кого и чем обидел. «Не сошлись характерами» — что поделаешь, случается такое, и никто не виноват.

Еще говорят: «Быт заел». Наверное, с Ритой и Михаилом случилось именно так: быт, а не слишком разные характеры. Ну да, Михаил шумный, компанейский, любит ходить в гости и домой гостей зазывать, а Рита тихая, в компаниях теряется, предпочитает посидеть в уголке, и пусть ее не трогают. Но ведь не мешало им это дружить аж с шестого класса школы, и пять лет института, и два года после! А стоило расписаться — и начались проблемы. Миша тянет в кино, а Рита хочет книжку почитать, к Мише пришли друзья, а у Риты голова болит, Рита взяла домой работу, а у Миши футбол по телевизору…

Их хватило на три месяца. А потом они решили, что лучше потерять только любовь, чем и любовь, и дружбу. Не получается жить вместе — значит, нужно разбежаться, пока не начались ссоры и взаимные упреки. Сохранить то хорошее, что еще можно сохранить…

Вот и разбежались. И теперь Рита сидела на пустом пляже, слушала, как гремят галькой высокие, почти штормовые волны, и думала: почему же вышло именно так? Почему им не хватило сил, терпения, понимания на ту бытовую притирку, через которую проходит каждая семья?

Рите было плохо. Постоянно тянуло плакать, ночами не спалось, а по утрам от недосыпа кружилась голова. Очевидно, следовало быть с собой честной и признать: любовь никуда не делась. Сумасшедшая, невероятная любовь, которая и Риту превращала немного в сумасшедшую, несла, как несет волна, не давая вдохнуть, оглянуться, подумать. И что теперь с ней делать, с этой любовью? Как отвыкнуть от человека, с которым вместе — не получилось, но врозь — невыносимо?

Квартирная хозяйка, глядя на девушку, сочувственно качала головой: Рита останавливалась у нее третий год, и, конечно, Антонина Васильевна видела, что сейчас ее постоялица сама на себя не похожа. Однажды зазвала попить вместе чаю, спросила:

— Что с тобой, Риточка? Под глазами синяки, и не ешь ничего. Заболела?

— Просто грустно, — Рита вертела в руках ложечку: никак не могла сообразить, хочется ей чаю сладкого или, как обычно, без сахара.

— Хорошенькое «просто», — Антонина Васильевна пододвинула Рите печенье. — На тебе лица нет, зеленая вся. А может, ты беременная? Моя дочка так же первые месяцы ходила: ни поесть, ни поспать, и чуть что — в слезы.

— Развелась я, вот и слезы, — буркнула Рита. И осеклась. Когда же у нее в последний раз были месячные? С этим разводом и не упомнишь…

К гинекологу ее отвела Антонина Васильевна на следующее утро. За ручку, можно сказать. Рита хотела подождать до дома, пойти к своему врачу, но Антонина Васильевна воспротивилась:

— Ты, Риточка, не в том состоянии сейчас, чтобы тянуть. Для ребенка вредно, когда у матери сердце не на месте.

А Рита вдруг подумала: «Что делать, если и правда ребенок? Я же не смогу одна, у меня работа, помочь некому, да и с деньгами негусто. И… нужно ли говорить Мише? Или лучше решить все самой? Раз уж семьи все равно не получилось…»

Врач оказался мужчиной, да еще симпатичным, так что Рита чуть со стыда не сгорела, раздеваясь. Он заметил, понял. Сказал:

— Врачей не стесняются, слышала такое? Я тебе никто, детей вместе не крестить, вышла и забыла. Ложись, давай смотреть, что у тебя там.

Рита закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Ничего там нет, это просто глупая паника, просто стресс из-за развода…

— Поздравляю, — симпатичный доктор отвернулся, стаскивая с рук перчатки, и Рита кинулась одеваться. — Восемь недель. Будем оформлять карту.

И тут Рита расплакалась.

Наверное, даже наверняка, дома бы с ней так не возились. В «родной» консультации вечно были очереди, не оставляющие докторам времени на душевные разговоры с нервными пациентками. А здесь никто не ждал под дверью, так что медсестра напоила Риту успокоительным и, слово за слово, вытянула всю историю. А симпатичный доктор слушал, молча хмурился, а потом сказал:

— Я тебе сейчас не как врач, а как мужчина говорю: развод, не развод, а от отца скрыть ты не имеешь права. Это не только твой ребенок, его тоже. И решать, что дальше, вы должны вместе.

— Хорошо, — Рита вытерла слезы, — я позвоню ему. Вечером.

Доктор помолчал с полминуты, пристально глядя Рите в лицо. Сказал:

— Звони сейчас. Не нравится мне твое состояние.

Рита достала телефон, трясущимися пальцами нашла в списке номер.

— Миша?

— Рита? Что с тобой, ты… что-нибудь случилось?

— Я… Миша, я…

Выронила трубку и снова разревелась. И даже не сразу поняла, что ее телефон подхватил доктор. Только, наверное, через несколько минут Рита сообразила, что спокойный, деловитый голос обращается вовсе не к ней.

— Да, она сейчас у меня на приеме. Нет, с ней все в порядке. Насколько я понял, она просто растерялась и не знала, как вам сообщить эту новость. Да, конечно. Да, так будет лучше. Адрес? Да, есть, записывайте…

***

Миша прилетел вечером. Весь день Рита проспала — то ли успокоительное подействовало, то ли организм наконец-то потребовал отдыха. Проснулась почти спокойная, и все же, когда увидела Мишу, сердце трепыхнулось и задрожали губы. Захотелось обнять, прижаться и не отпускать. Но как она может? Договорились же обо всем, вон, и штамп в паспорте стоит, «разведена». Стыдно…

Мишу, как оказалось, подобные мысли ничуть не волновали. Обнял, прижал к себе так крепко, что Рита только пискнуть смогла. Спросил:

— Чего ты ревешь, Ритуська? Ну что ты за ерунду себе в голову вбила, а? Все хорошо будет, я тебе обещаю. Это же здорово, что ребенок, а ты ревешь.

«Он тоже растерян», — поняла Рита. Но, в отличие от нее самой, Миша никогда не давал растерянности взять над собой верх. «Он из тех мужчин, на которых можно положиться, почему я сразу об этом не подумала? Когда все благополучно, с ним бывает тяжело, он слишком шумный для спокойных дней, поэтому я и устала так быстро. Но если возникают проблемы, он берет их на себя и действует…»

— Мы попробуем снова, и теперь все будет по-другому, — эхом от ее мыслей сказал Миша. — Мне было слишком тихо рядом с тобой, понимаешь? Но ребенок, я так думаю, решит эту маленькую проблемку. Я еще начну скучать по тишине, верно?

— Наверное, — невольно хихикнула Рита.

— Одевайся, пойдем погуляем. Тебе нужен свежий воздух, а я сто лет на море не был.

— Сегодня шторм.

— Ну и хорошо.

Они гуляли по берегу, не слишком близко к кромке прибоя, но все же самые сильные волны то и дело лизали Мишины ботинки. Прибой гремел гулко, размеренно, Миша улыбался и говорил что-то, но Рита его почти не слышала. Только угадывала отдельные слова: «хорошо», «скучал», «люблю»… И молча кивала в ответ.

За окном гроза — первая весенняя гроза, с проливным дождем, с извилистыми молниями, с головокружительным запахом озона и свежести. Лена вглядывается в стену ливня, приплюснув нос к стеклу, провожает взглядом каждого прохожего, но появление Максима все равно пропускает. Максим вваливается домой с охапкой сирени, такой огромной, что из-за тяжелых фиолетовых кистей не видно лица.

— Сиреневый туман над миром проплыва-ает… Встречай, Ленка!

У Максима ни слуха, ни голоса, и ни одной песни не помнит целиком. Но петь ему это не мешает. Лена ставит сирень в вазу, нюхает — запах свежий, терпкий, на душистых лепестках — крупные, сверкающие капли. Максим и сам вымок насквозь, и Лена улыбается, спрятав лицо в букет: надо же, специально для нее под дождем за цветами бегал! Говорит больше для очистки совести, чем от души:

— И не обязательно было…

— Конечно, не обязательно, — смеется Максим. — Когда обязаловка, это уже не любовь. А я тебя люблю, — и напевает, продолжая песню «отсебятиной»: — А Ленку я люблю, и Ленка это зна-ает…

Хнычет маленький: пора кормить. Лена берет его на руки, все еще улыбаясь. Сейчас она чувствует себя самой счастливой женщиной на свете.

Сейчас ей смешно вспомнить, как она терзалась год назад. «Любит, не любит, а вдруг разлюбит, а вдруг я не люблю, а все себе придумала…» Максим ей нравился, они везде ходили вместе, сокурсники считали их «парочкой». «Парочка, — думала Лена, — это еще не пара. Это несерьезно». Но переходить на более серьезный уровень отношений сама же и не спешила. Мешал затаенный страх: а вдруг окажется не всерьез? Ошибиться в чувствах так легко…

Максим таскал ей охапки сирени — белой, розовой, блекло-сиреневой и ярко-фиолетовой, обычной и махровой: страшно было подумать, где он умудрялся обрывать все это великолепие. Звал замуж. «Подожди», — просила она.

Он ждал. Ходил с ней, носил ее сумку, помогал с лабораторными и конспектами, иногда вытаскивал в кино или в парк. Лена так привыкла, что Максим всегда рядом, будто они и правда стали уже одним целым. Но «замуж» — это все равно было страшно.

А потом вдруг появился Никита. То есть не то чтобы совсем «вдруг» — всегда он был, просто на Лену внимания не обращал. Вокруг Никиты девушек всегда хватало, сегодня с одной, завтра уже с другой, а третья кружит вокруг голодной акулой, выжидает. Как же, золотой мальчик, гордость факультета. Отличник, красавец, активист, да еще и отец где-то там в совете директоров. Жених номер один!

И надо же было так совпасть: Никита подошел к Лене как раз в тот день, когда она поссорилась с Максимом! Глупо поссорилась, из-за ерунды — на неудачную шутку обиделась. Скорей всего, назавтра уже и помирились бы. Но…

Но Никита, как оказалось, очаровывал со сверхзвуковой скоростью.

— Что, — спросил, усмехнувшись, — дала Максу от ворот поворот? Ну и правильно, он не для такой девушки, как ты.

Подхватил под локоть, нашептал комплиментов, пошутил… Лена и опомниться не успела, как уже сидела с Никитой в кафе, ковыряла ложечкой мороженое и слушала, слушала, слушала…

Назавтра она уже понять не могла, что находила в Максиме. Он же такой… такой обыкновенный! Подумаешь, песни поет. Фальшивым голосом. Сирень охапками таскает — неизвестно где оборванную. Замуж зовет, с его-то комнатой в общаге и стипендией в дырявом кармане! Вот Никита…

Никита, правда, замуж пока не звал. Зато обещания нашептывал — одно другого заманчивей. Про стажировку за границей, престижную работу в солидной организации, московскую квартиру, карьеру…

Все это было похоже на сон. Красивый, но слегка безумный сон, от которого никак не получается проснуться. А ведь Лена прекрасно помнила, как обозвала Никиту одна из отставленных подружек: «мастер громких обещаний» и «коллекционер покоренных сердец». Сама же тогда смеялась: неужели, мол, находятся дурехи, которые верят этому Казанове!

Спрашивала себя: я ему верю? И не могла ответить «да». Если уж начистоту, Никита просто заполнял ту пустоту, которая образовалась после ссоры с Максимом. Вот только заполнить — не мог.

А Максим смотрел со стороны, усмехался презрительно — и не подходил. «Я не нужна ему», — горько думала Лена. Значит, у нас с ним и в самом деле было не всерьез, не зря боялась. А Никита — что Никита, сегодня он рядом, а завтра новую найдет, это все знают. Никита — это просто чтоб так обидно не было. Вот только все равно почему-то обидно. Даже если думать о Максиме всякие гадости, все равно. Лена ведь и сама этим гадостям не верит.

Наверное, думала Лена, любовь — это не тогда, когда вместе хорошо. Вместе, вон, и с Никитой неплохо, он интересный, веселый… Но не будет его рядом — и не надо, подумаешь. А любовь — это когда врозь уже невозможно.

Вот только что делать, когда понимаешь это слишком поздно?

Лена плакала ночами, а днем вымученно улыбалась шуточкам Никиты. До тех пор, пока в одно прекрасное утро ее терпение не лопнуло. Да что ж, у нее совсем гордости нет?! Чего ради она терпит рядом с собой человека, который совсем ей не нужен и даже, как оказалось, неприятен? Каждое слово которого раздражает, вызывая в памяти безыскусную улыбку Максима, перевранные до полной отсебятины песни, веселый, искренний голос, так непохожий на вкрадчивый полушепот Никиты…

Если проведенные рядом с Никитой дни и можно было назвать сном, то теперь Лена проснулась. И понять не могла, что же мешало ей проснуться раньше. Глупая ссора с тем единственным, кто оказался для нее важен? Завистливые взгляды сокурсниц, мечтавших о золотом мальчике? Или просто малодушное «все как-нибудь само наладится»? Да она же, наоборот, только испортила все! Максим теперь и глядеть на нее не хочет…

Ладно, решила Лена. Сделаю, что смогу, а дальше — как повезет.

Оказалось, что на глазах у всего курса послать Никиту куда подальше — намного приятней, чем слушать его шуточки. И очень легко. Всего-то улыбнуться и предложить:

— Иди кому-нибудь другому мозги пудри, я от тебя устала.

Никита побагровел и сказал в ответ такое, что теперь уже у Лены покраснели уши и зачесались кулаки влепить хаму в нос. Ясно, золотой мальчик не привык, чтобы его бросали. Удержалась, только улыбнулась еще слаще:

— Не умеешь проигрывать, Никитушка. Не завидую твоей будущей жене.

— Да ты…

Между Никитой и Леной непонятно откуда возник Максим. Сказал негромко, но так уверенно, что у Лены мурашки по спине побежали:

— Отвали от нее, Ник.

Ойкнул кто-то из девчонок. Кто-то, наоборот, протиснулся поближе, не желая пропустить зрелище драки. Но драки не случилось. Никита постоял молча, сжимая и разжимая кулаки, развернулся и ушел.

А Максим спокойно сел рядом с Леной.

Он ничего не сказал. Лена тоже не собиралась объясняться, хотела, чтобы просто все стало как раньше. Но все-таки сказала, потом, когда после занятий они медленно шли к общежитию:

— Извини. Сама не понимаю, что на меня нашло. — Ветер пах скорым дождем, трепал волосы, Лена прикрывалась ладонью от поднятой ветром пыли и почти не видела лица Максима. И может, поэтому ей так легко дались следующие слова: — Я скучала без тебя.

— Ты тоже извини, — вздохнул Максим. — Надо мне было сразу его от тебя отшить.

Лена покачала головой:

— Может, и не надо. Я сама должна была понять, понимаешь?

Максим проводил ее до комнаты, зашел. Лена покраснела, увидев, на что он смотрит: на столе, в трехлитровой банке, стояла поникшая, увядшая белая сирень. Этот букет Максим принес за день до их ссоры.

— Завяла, — Максим дотронулся до грустно склоненной кисти.

— Руки не поднимались выкинуть, — почти шепотом призналась Лена.

— Выкидывай, — усмехнулся Максим. — Я тебе свежей принесу.

И принес, хотя на улице уже вовсю лил дождь, а белая сирень росла на другом конце институтского парка. Ввалился насквозь мокрый, веселый, напевая себе под нос:

— Сиреневый тума-ан над парком проплыва-ает…

— Над нами, — смеясь, поправила Лена.

— Какая разница, — отмахнулся Максим. Смахнул со лба намокшие волосы, стер капли с лица. И вдруг сказал серьезно: — Лен, иди за меня замуж. Сколько можно уже, в самом деле. Пойдешь?

Лена вздохнула глубоко-глубоко, на мгновение затаила дыхание. И ответила, как будто в холодную воду с разбегу бросилась:

— Пойду.

***

Говорят, с маленькими детьми вздохнуть некогда. Но Лене кажется наоборот: никогда у нее не было столько времени, чтобы спокойно подумать. Сынишка сосет, а она смотрит на смешную лысую головку, на оттопыренные уши-лопушки и вспоминает. Ту глупую ссору — честное слово, уже и не вспомнить, из-за чего поссорились! — и тоскливые дни с Никитой, и вымокшего Максима с охапкой белой сирени в руках. И сама не замечает, как начинает напевать:

— Сиреневый туман над нами проплывает…

А в комнате пахнет дождем и сиренью.

Иногда Ирине казалось, что ее жизнь похожа на паззл. Так же состоит из разрозненных кусочков со сложно вырезанными краями, и никак не получается подогнать один к другому, а другой к третьему. Мама не складывается с мужем, а сама Ирина — со свекровью, муж — с Ириниными подружками и любовью к новым местам и впечатлениям, свекровь — с детским садиком, куда нужно отводить Ванятку ровно на час позже того времени, когда Ирина уходит на работу…

А самый сложный элемент — два центральных кусочка этой жизненной мозаики: она и муж, Борис. Когда решили пожениться, думали, все будет в их жизни так же солнечно, как было в начале романа. Но погода в доме быстро начала портиться. Сначала набежали облака, потом сгустились тучи, а сейчас и вовсе — гроза за грозой. Очень уж сложными оказались вырезы на тех краях их паззла, которыми они должны были бы сцепиться.

Борис-муж разительно отличался от Бориса-друга и Бориса-жениха. В семейной жизни он был властным и самолюбивым, из тех мужей, которые умеют хорошо зарабатывать и потому считают, что место жены — на кухне и в детской. А Ирина любила свою работу и, даже родив, не собиралась ее бросать. «Домохозяйка» — в этом слове для нее собралось самое страшное, что может с ней случиться: конец интересной, перспективной и важной работе, общению, командировкам…

— Ты с ума сошла, — говорил Борис. — Как можно любить командировки? Я еще понимаю, в отпуск…

— Просто я люблю свою работу, — запальчиво возражала Ирина.

— Какая скука, — фыркал Борис. — Еще и ездишь по всяким отстойникам. Эколог!

У него это «эколог» звучало почти как ругательство. Ирина обижалась, но, пока Ванятка был маленький, терпела. Но, когда сынок подрос и пошел в садик, все испортилось окончательно. Да еще свекровь встала на сторону Бориса, пилила Ирину: ты, мол, плохая мать, сбагрила ребенка в чужие руки! В садике и присмотр не тот, и вкусненьким не накормят, и вообще, «мать есть мать, вот я Бореньку до школы сама воспитывала, и читать учила, и в кружки-секции водила, да и потом…»

Борис кивал, и Ирина чувствовала себя, как между молотом и наковальней. Только на работе и вздохнешь спокойно! Да еще когда к маме в гости вырвешься.

Мама Ирину растила, не отрываясь от работы, и ничего — вырастила. «Квочка! — говорила она о матери Бориса. — Такие до старости детей из-под юбки не выпускают. Погоди, она тебе предложит еще на первое свидание Ванюшку за ручку повести».

Ирина невесело улыбалась. Думала: вот так и разбивается любовь. Было же когда-то все у них хорошо, а теперь — слезы одни.

Как это часто бывает, кризис, хотя и назревал долго, наступил внезапно.

В тот день Ирина купила паззл — смешного львенка Симбу, героя любимого Ваняткиного мультфильма. Поужинав, сели собирать. И, едва успели справиться с половиной, Ирине позвонил начальник.

Вроде и недолго говорила, минут пять, но Ванятка успел потерять один квадратик — это выяснилось, когда сложенный Симба недосчитался левого уха.

Поиски оказались тщетны. Ванятка разревелся, Ирина обняла, поцеловала, шепнула утешающе:

— Ничего, мы завтра купим паззл с доктором Айболитом, соберем, и Айболит Симбу вылечит. Ладно?

Подумала: купить завтра Айболита и еще одного Симбу, заменить коробочку на новую…

И все бы обошлось, но у Бориса было плохое настроение, а у свекрови болела голова.

В детском плаче оказалась виновата Ирина, в потерянном кусочке паззла — ее неуемное и «ненормальное» желание работать, а не сыном заниматься, а в чем ее обвинят еще, Ирина слушать не стала. Обняла Ванятку, сказала тихо:

— Завтра я подаю на развод. Ванюша, пожалуйста, собери свои игрушки, мы с тобой сейчас едем в гости к бабушке.

***

Так ее паззл перемешался окончательно. Ирина с Ваняткой переехала к маме. Теперь приходилось экономить, а на работе оформить короткий день: иначе никак не получалось с садиком. Казалось бы, все стало хуже, и некоторые подруги прямым текстом сказали: ты, мол, совсем сдурела. Но Ирине было хорошо. Она и не подозревала, оказывается, насколько ее давило постоянное напряжение в семье, как мешали жить упреки и скандалы.

Теперь день складывался по-другому. Утром Ванятку вела в садик бабушка, а вот забирать его нужно было Ирине. Она заезжала туда сразу с работы, и все равно получалось немного позже, чем основная масса родителей. Но Ванятка не капризничал, не ныл.

— У него тут компания, — посмеялась однажды воспитательница Светлана Ивановна. — За Анютой тоже поздно приходят.

— Нюта — это я, — важно сообщила кроха в розовом платье. — За мной папа сколо плидет.

— Уже идет, — улыбнулась Светлана Ивановна, — беги, встречай.

— Нюта хорошая, — сказал вслед Ванятка.

— Вы дружите? — спросила Ирина.

— Мама! — с почти взрослой укоризной протянул Ванятка. — Она же девчонка! — И добавил, подумав: — Я ее защищаю.

— Защитник, — рассмеялась Ирина. — Молодец, сынок. Пойдем, скажешь Анюте «до завтра».

За Анютой всегда приходил папа — с того дня они с Ириной встречались часто, здоровались и вскоре даже начали обращаться друг к другу по имени. Андрей тоже заезжал за дочкой прямиком с работы, и Ирина втайне позавидовала его жене: представить Бориса забирающим ребенка из садика было немыслимо. Но вскоре Ванятка проговорился: сказал задумчиво, когда они распрощались, как всегда, на перекрестке, и помахали Нюте вслед.

— Вот ко мне папа не приходит, а к Нюте мама…

— Не приходит? — растерянно переспросила Ирина. Сначала она привычно выловила в словах сына обиду на Бориса: ведь, и правда, совсем о собственном ребенке позабыл, перечисляет алименты и решил, что этого хватит! Но тут же сообразила, что Ванятка говорит сейчас не столько о себе, сколько о своей подружке.

— Они с папой вдвоем живут, — сообщил Ванятка. — Нюте плохо, у нее даже бабушки нет. Мама, давай ее в гости позовем? Я ей подарю свой паровозик. И с бабушкой познакомлю.

— Ты решил поделиться с ней бабушкой? — рассмеялась Ирина. — Конечно, сынок, давай пригласим. Бабушка будет рада.

Так в ее паззле появились два новых кусочка: Андрей и Нюта. Наверное, думала Ирина, то, что у нас сейчас складывается, называется «дружить семьями», вот только со стороны наверняка выглядит иначе. Когда они с Андреем вели в воскресенье детей в парк на аттракционы, их принимали за семью. Это было странно, неловко — особенно неловко потому, что Андрей на такое только смеялся. У него вообще был очень легкий характер, что угодно мог в шутку перевести.

— Ты все шутишь, — сказала как-то Ирина укоризненно. Он рассмеялся в ответ:

— Серьезная у нас Анютка, на двоих хватит. Мороженое будешь?

***

В одно из таких «семейных» воскресений навстречу попался Борис. Окинул внимательным, неприязненным взглядом.

Ванятка кинулся к нему:

— Папа!

Борис натянуло улыбнулся, спросил:

— Как живешь?

Ванятка рассказывал взахлеб: о садике, бабушке, Нюте, новом паровозике и плюшевом медведе… Борис рассеянно кивал, потом вдруг прервал на полуслове:

— Ирина, ты не одумалась?

Ванятка растерянно замолчал.

— Мальчику нужен отец, ты же сама видишь.

Ирина вспыхнула:

— Из тебя отец, как из медведя балерина! Иди уже. Видно, как тебе сын нужен.

Борис усмехнулся:

— Ваня, тебе папа нужен?

Ванятка насупился и обнял Ирину за ногу — крепко, не оторвать.

— Ясно, — Борис натянуто рассмеялся, кивнул и ушел, бросив через плечо: — Желаю счастья.

Ирина смотрела вслед, сжав кулаки и тяжело дыша.

— Мама, — Ванятка дергал ее за руку, — ну ма-а-ма…

Андрей тряхнул ее за плечи:

— Очнись!

Ирина моргнула, уткнулась ему в плечо — и расплакалась. Кажется, в первый раз после развода.

Андрей проводил ее до дома. Перед тем, как попрощаться, задержал ее ладонь в своей, пожал легонько. Сказал:

— Не плачь больше. Ты замечательная, а он — напыщенный индюк.

Ирина улыбнулась сквозь слезы.

В следующее воскресенье они обещали Анюте и Ванятке снова пойти в парк, но погода испортилась, и Ирина просто пригласила Андрея с Нютой в гости. Испекла пирог — побаловать детей, да и себе настроение поднять. За окном шуршал дождь, а они пили чай с пирогом, разговаривали неторопливо, смотрели, как Ваня с Анютой собирают паззл — тот самый, с Симбой. Левое ухо у Симбы было на месте: Ирина все-таки заменила коробочку. Надо же, подумала она, такая мелочь, а всю жизнь перевернула.

Идиллию нарушил звонок в дверь. Ирина пошла открывать — и попятилась: Борис шагнул прямо на нее, не дожидаясь, пока его впустят.

— Я все же хотел бы обсудить. Я долго думал… Ребенку нужен отец.

Ирина сглотнула.

— Я не хочу ничего обсуждать с тобой.

— К тому же у ребенка уже есть отец, — твердые, уверенные руки отодвинули Ирину в сторону. Перед Борисом встал Андрей. — Вас сюда не приглашали. Теперь это не ваша семья, вам лучше уйти.

Ирина сама не поняла, как Борис оказался за дверью. Прислонилась к стене, зябко обхватив себя руками:

— Андрей?

— Прости, — кажется, первый раз она увидела его серьезным. — Не так я хотел тебе это сказать. Но, Ира, тебе не кажется, что до настоящей семьи нам давно уже не хватает только штампиков в паспортах? Может быть, пора?

Может, и пора, растерянно подумала Ирина. Взгляд упал на высунувшихся в коридор детей. Ванятка улыбался — совсем как Андрей, когда только перенять успел?

Кажется, на ее паззле давно уже сложилась новая картинка, а она и не заметила…

— Пойдем в комнату, — вздохнула Ирина. — Нюта, иди умойся, ты вся в креме.

Анюта вытерла измазанную щеку ладошкой. И спросила вдруг:

— Ты плавда будешь моей мамой?

— Буду, — Ирина засмеялась, подхватила Анюту на руки и потащила в ванную.

Десятого июня в 7.30 утра Оля собрала сумку и ушла к маме.

«Собрала сумку» — это, конечно, слишком громко сказано. На трезвые сборы не хватило самоконтроля. Оля взяла с собой документы, распечатки к дипломной работе, лэптоп и любимую кружку, и — в последний момент — альбом с фотографиями.

«Дура», — кинул вдогонку Глеб. Она не ответила, только дверью хлопнула от всей души.

Десятого июня в 9.00 Оля плакала.

Она застала маму уходящей на работу и успела сказать только одно: «Мы с Глебом расстались». Она радовалась, что не пришлось объяснять в подробностях. У нее не хватило бы сил повторить маме Глебовы «паршивая нищебродка», «глупая самка» и «привязать решила». Особенно — про «привязать».

Теперь у нее весь день на то, чтобы успокоиться. Вечером все будет по-другому.

В 10.00 Оля вспоминала.

Она сидела на кухне перед остывшим чаем и листала альбом, и фотографии оживали прекрасными, полными счастья картинами навсегда перечеркнутой жизни. Они с Глебом танцуют. Это прошлый Новый год, их первый танец. Он сказал тогда: «Вы чудесно двигаетесь», — а она растерялась, как девчонка, и только улыбнулась в ответ. После он признался: именно эта улыбка его покорила, улыбка и молчание.

Да, он любил, когда она молчала.

Вот лето. Белоснежная глыба отеля, резные балкончики, синее море и белый песок. И смешные лохматые пальмы. Глеб тогда поставил ее перед фактом: «Ты едешь со мной». Добавил, заметив ее неуверенность: «Вот только не надо смущаться! Я готов платить за удовольствие провести отпуск с любимой девушкой». И она согласилась.

Они плавали, загорали, пили коктейли, играли в пинг-понг и танцевали по вечерам.

Он любил с ней танцевать.

Это был хороший отпуск.

Вот осень. Ее день рождения, огромный букет хризантем, она смеется, Глеб улыбается. Какая самоуверенная, горделивая улыбка. Раньше она не замечала, почему?

Да нет, что себе врать, замечала. Просто думала, что эта гордость — за нее. За любимую девушку. А оказалось — за себя, отхватившего «горячую штучку».

Вот нелюбимая, обидная фотография. Первый снег, вечер, желтые ореолы фонарей, романтическая прогулка. Именно тогда она услышала это «горячая штучка». Не придала значения, решила — неудачно пошутил. Но заноза в сердце осталась.

Снова Новый год… Восьмое марта… День рождения Глеба… Пикник на майские каникулы…

Полтора года счастья. Что ж, вначале она твердо знала: рано или поздно все закончится. Это потом поверила… в вечную любовь, светлое будущее и прочую чепуху.

В 12.30 Оля рвала фотографии.

Мелкие клочки счастливых воспоминаний усеяли пол кухни разноцветными лепестками. Все вянет. Все проходит. И место отжившим цветам — в мусорном ведре.

В 14.00 Оля мыла пол.

Она старательно подмела, вымела начисто все следы прощания с прошлым — но липкая фальшь осталась. Запятнала сверкающую мамину кухоньку, дразнит, не хочет уходить. Сердце рвала, когтила тупая боль, а Оля все возила шваброй по блестящему линолеуму, смывая невидимые глазу, но ощутимые душой плесневелые пятна. Прошлое пусть остается в прошлом.

В 14.45 Оля открыла дверь.

Звонок был незнакомым — три коротких резких нажатия, словно морзянка. Мама звонила не так; Глеб — тоже.

Глеб твердил постоянно: не открывай кому попало. Но она, доверчивая душа, так и не научилась смотреть в глазок.

На пороге стоял Володька, Глебов курьер. В вечной своей бейсболке козырьком назад, вот только без обычной ехидной улыбочки. Протянул красиво запакованный букет оранжерейных ядовито-оранжевых гербер, жалкой пародии на ромашки, и конверт:

— Вот, Глеб Иваныч велел передать. Сказал ответа дождаться.

Сумасшедшая надежда рванула душу. Оля трясущимися руками разорвала конверт. Развернула письмо, машинально отметила фирменный бланк, серую полоску по краю листа — дефект Глебова принтера. Прочитала. Долго стояла, глядя в никуда сквозь две строчки холодного и расчетливого предложения о примирении.

— Вот мой ответ, — разорвала лист пополам, еще пополам, засунула обратно в конверт, брезгливо сунула Володьке. — Передай, что я увольняюсь. И раз уж ему не жалко тебя гонять, пусть все мои документы тоже с тобой передаст.

— Сама, значит, не придешь?

— Ноги моей там не будет!

— Жаль, — Володька помялся, вздохнул: — Цветы возьми, а?

— К черту. Гадость какая. Засунь в урну возле курилки, пусть видит.

— Жалко.

— Эти-то? Нет.

Володька вроде хотел еще что-то сказать, но не стал. Так и ушел. А Оля подумала: когда-то Глеб знал, какие цветы я люблю. Или просто так совпадало?

В 17.30 Оля жарила картошку.

Она обследовала мамин холодильник и сбегала в универсам на углу, и кассирша ее узнала. Поздоровалась, заметила чуть вопросительно:

— Долго вас видно не было.

— Уезжала, — обошлась полуправдой Оля. — Теперь вернулась.

Вернулась, повторяла она по пути домой, и пока чистила картошку, и пока резала помидоры в салат. Вернулась, вернулась, вернулась. Все будет хорошо. Мама обрадуется, она скучала. И никогда не верила, что у них с Глебом сложится что-то прочное. Оля на нее обижалась за это, а вышло вот как…

Ничего. Переживем.

А работу она другую найдет.

В 18.25 Оля плакала на плече у мамы, а мама гладила ее по голове, как в детстве, и приговаривала:

— Ну что ты, доченька, что ты… переживем.

Боль свернулась клубком в груди и притихла, как угревшаяся кошка.

В 18. 40 Оля с мамой пили чай под какую-то глупую, но смешную комедию в телевизоре. Крепкий сладкий Эрл Грей, Олин любимый. Там, у Глеба, она редко такой заваривала: Глеб признавал только зеленый, а от запаха бергамота начинал крутить носом и ядовито высказываться об английских традициях на русской почве.

В 19.05 Оля подошла к телефону.

Молча выслушала запальчивое, сердитое, многословное повторение дневной записки. Объясняться не то чтобы не хотелось, просто именно сейчас Оля поняла окончательно: толку не будет. Она сказала только одно, самое важное, вместившее абсолютно все ее чувства — и боль, и злость, и обиду, и даже надежду:

— Не смей мне звонить. Вычеркни этот номер из всех своих блокнотов, сотри со всех своих телефонов, слышишь? Я тебя не знаю.

И аккуратно положила трубку.

В 19.10 Оля накрыла телефон подушкой и отключила мобильник.

В половину одиннадцатого Оля застелила свежим бельем диван в своей старой комнате, пожелала маме спокойной ночи и прикрыла дверь. Было тихо.

Слишком тихо.

Без чужого дыхания под боком, без дразнящих поцелуев, без сонного «Спи давай»…

Без него.

В полночь Оля вздрагивала, уткнувшись в подушку, прикусив ее уголок, чтобы не разрыдаться, и снова и снова — по кругу, по кругу, как заезженная пластинка, — проговаривала мысленно все, что хотелось бросить в лицо Глебу.

В полчетвертого утра одиннадцатого июня Оля заснула.

Одиннадцатого июня в 10.35 Олю разбудил звонок: три коротких резких нажатия, словно морзянка. Оля накинула халат и поплелась к дверям.

— Документы, — коротко доложил Володька. И протянул лохматый, растрепанный, как он сам, букет ромашек.

— Это? Документы? — Оля судорожно зевнула.

— Нет, — Володька слегка покраснел. — Это от меня. Тебе. Просто так. Ты возьми, а то я до бумаг не доберусь.

Оля снова зевнула и вдруг сказала:

— Заходи, что ли. Кофе будешь?

И, не дожидаясь ответа, пошлепала на кухню.

В 10.45 Оля и Володька пили кофе. Ромашки гордо стояли в центре стола, в трехлитровой банке: искать подходящую вазу Оля спросонок поленилась. Рядом лежала папка с документами: трудовая книжка, пенсионное свидетельство, справка о зарплате… сама зарплата — тощая пачка купюр, перетянутая резинкой.

— Как твоя сессия? — Володька учился на курс младше нее.

— Да все, считай. Английский остался. А твой диплом?

— Ужасно. До защиты всего ничего, а у меня… ох, даже хорошо, что с работы ушла. Теперь хоть сделаю все спокойно. Ты печенье бери, стесняешься, что ли?

Сессия, диплом, английский, планы на лето, на осень и на десять лет вперед — легкий беспечный треп, успокаивающая болтовня, и ни слова о Глебе.

В 11.40 Оля проводила Володьку, помыла кружки и снова легла спать. В этот раз она заснула быстро. Наверное, помог шум улицы, и чуть слышные голоса со двора, и бубнящая за стенкой музыка.

В 16.55 Оля сидела за кухонным столом перед букетом ромашек и задумчиво общипывала лепестки. Выходило «любит». На кого Оля гадала, она сама не знала; кажется, ни на кого конкретно, а просто так.

Вкусно пах свежесваренный борщ. Оля посмотрела на часы и встала: пора за хлебом, как раз сейчас должны подвезти. И сметаны не забыть.

Вчерашний день подернулся дымкой, вытесненный сегодняшними заботами. Еще немного, думала Оля, и я смогу дышать. Как ни в чем не бывало. Может быть, даже смеяться.

Одиннадцатого июня в 7.25 вечера Оля слушала Володьку. Он пришел сразу после работы, помялся немного и выпалил, нервно и быстро, словно с разбегу в холодную воду кидался:

— Олька, выходи за меня замуж, а?

С ума сошел, бухнуло в голове у Оли.

— Правда, Оль, — заторопился Володька. — Ты не думай, я не просто так. Я давно хочу, честно. Просто ты… ну, с ним была.

— Володь, я вообще-то ребенка жду. От него.

Перед глазами встали слова из давешнего Глебова письма: «Аборт оплачу». Снова заныло в груди. Оля сжала кулаки — так, что ногти впились в ладони.

— Да я знаю, — Володька беспечно махнул рукой. — Ты ж не откажешься от второго? Ну, через годик-другой?

— Нет, наверное… постой, откуда знаешь?!

— Да он на весь офис орал вчера. Все знают. Оль, не бери в голову, а? Ты не думай, я тебя не тороплю, я понимаю, слишком резко, все такое. Я подожду. Просто… ну, ты реши, ладно?

— Да я, кажется, уже решила, — тихо призналась Оля. Тупая боль, когтившая сердце, отступала и таяла. Прошлое наконец-то согласилось уйти по-настоящему. — Пойдем, с мамой тебя познакомлю.

Одиннадцатого июня в 7.30 вечера, на кухне, под переливчатый свист чайника и разговор мамы с Володькой, Оля поверила: все будет хорошо. Совершенно точно будет.