Нарушая правила

– Знаешь,  мне так хочется отметить на море, свое двадцатилетие! – делюсь я с подругой по телефону, прижимая трубку к уху и глядя в окно, где дождь рисует причудливые узоры на стекле. В этом году нам с летом не повезло, теплых дней было очень мало.

– Да, было бы круто! – поддерживает Ника, и в её голосе слышится такая же мечтательная нотка.

Было бы классно, если бы у нас получилось поехать вдвоем с подругой. Но ни меня, ни Нику родители не отпустят. Несмотря на наш возраст, мамы считают, что мы ещё маленькие. И доказать своей маме, что я уже выросла и стала самостоятельной, у меня не получается.

Я вздыхаю и провожу пальцем по холодному стеклу, повторяя извилистый путь дождевой капли. 

– Софи, нам нужно серьёзно поговорить! – Услышав мамин голос, я оборачиваюсь.

– Ник, я тебе перезвоню, – говорю я и скидываю звонок.

Мама стоит на пороге, взволнованно дышит, но глаза ее радостно блестят.

– Что случилось? – уточняю я.

– Доченька, – она делает шаг вперёд, и я вижу, как дрожат её руки, сжимающие какой-то конверт. – Помнишь, я говорила, что скоро всё изменится?

За последний месяц мама говорила об этом чуть ли не каждый день. Как такое можно забыть? Только она никогда не давала четкого ответа.

– Я выхожу замуж, Софи! За Германа Эдуардовича! – произносит она, и в комнате становится так тихо, что слышно, как за окном идет дождь.

Дыхание замирает. 

Замуж? 

Мы с мамой всегда вдвоем, и сейчас мысль о том, что в нашей жизни появится кто-то третий, казалась фантастической.

Я понимаю, мама — молодая, привлекательная женщина, и ей рядом нужен мужчина. Я часто замечаю, как она задерживается у зеркала, поправляя волосы, слышу её тихие вздохи во время просмотра романтических фильмов. Она заслуживает счастья, заслуживает любить и быть любимой.

Но, когда я вспоминаю Германа Эдуардовича, по телу пробегает неприятная дрожь. Это тот самый строгий мужчина в безупречном костюме, которого я несколько раз видела в офисе. Он же является генеральным директором в фирме, в которой мама работает главным бухгалтером. Его пронзительный взгляд, от которого у меня перехватило дыхание, сквозь стекло кабинета я помню до сих пор — словно я ступила на территорию с особым уставом, который мне никогда не понять.

Медленно спускаюсь с подоконника и едва касаюсь пола, как по ногам пробегают сотни иголочек. Мама продолжает смотреть на меня с таким ожиданием, с такой надеждой, что я не имею права подвести ее, это ее жизнь и ее выбор.

– Поздравляю, мам, — наконец выдавливаю я и улыбаюсь. 

Но мама, кажется, не замечает моей растерянности и тут же заключает меня в объятия.

– Спасибо, доченька! — шепчет она. — Сегодня вечером состоится знакомство в ресторане. Герман хочет познакомить нас со своим сыном.

Я замираю в её объятиях, пальцы непроизвольно впиваются в её плечи. Сын? У этого холодного человека есть сын? Мое воображение сразу рисует образ ботаника в идеальном костюме, с таким же оценивающим и придирчивым взглядом.

– Его зовут Максим, – продолжает мама, отстраняясь и поправляя мои растрепанные волосы. – Ему двадцать три года, и мы надеемся, что вы подружитесь. 

Я молча киваю, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Двадцать три. Всего на три года старше меня. 

– Он только что вернулся из Лондона, – добавляет мама, и в ее голосе слышится лёгкое напряжение. Она тоже волнуется, понимает, как это всё для меня не просто. – Вообщем, надень красивое платье, приведи волосы в порядок, а я тоже пойду собираться. 

Мама убегает в свою комнату, а я не могу заставить себя пошевелиться. Стою посреди спальни, как вкопанная, и слушаю, как в ванной щёлкает включённый свет, как звенят вешалки в шкафу. Через стену доносится мамин взволнованный голос, она уже звонит кому-то, вероятно, подруге, чтобы поделиться новостью.

Вечером за нами приезжает тёмная Audi представительского класса. Водитель в строгой форме открывает дверь, и я невольно сравниваю этот сверкающий автомобиль с нашим рыжим "Жуком" и усмехаюсь. 

Сажусь на кожаное сиденье, и оно кажется чужим, слишком идеальным, слишком бесшумным. В нашем "Жуке" всегда было уютно: потрепанные сиденья с выцветшими подушками, спинка, отрегулированная монеткой вместо ручки, и смех мамы, когда мы на каждой кочке подпрыгивали, как на американских горках.

Приезжаем в самый пафосный ресторан нашего города. Швейцар открывает массивную дверь, и я застываю на пороге. Внутри всё сверкает хрусталем и позолотой, тихо звучит живая музыка, а официанты скользят между столиками, как тени.

Ммм, да, я была права, когда назвала этот ресторан пафосным. 

Но все теряет смысл, когда я вижу их.

Герман Эдуардович стоит у столика в дальнем углу, его строгая фигура в идеально сидящем костюме кажется высеченной из мрамора. А рядом его сын…

Максим оказывается не просто "сыном того холодного человека" и выглядит далеко не ботаником. Он высокий блондин с волосами, уложенными небрежной элегантностью. Черная рубашка обтягивает каждый мускул его торса, подчеркивая мощные плечи и широкую грудную клетку. Когда он поворачивается, чтобы поправить часы на запястье, я вижу, как напрягаются мышцы его предплечья.

Но самое завораживающее — его глаза. Ярко-голубые, пронзительные, они скользят по залу и вдруг останавливаются на мне.

Пальцы непроизвольно впиваются в ремешок сумки. Кожаный шнур впивается в ладонь, но я почти не чувствую боли, только бешеный стук сердца в ушах. Он смотрит на меня с лёгким любопытством, и мне кажется, что я стою под прожектором, в своём скромном платье, которое выглядит таким жалким по сравнению с его безупречным видом.

Мама слегка подталкивает меня в спину, и я делаю шаг вперед, чувствуя, как ноги стали ватными. Лёгкая усмешка трогает губы Максима, и мне становится ясно — он заметил, как я его рассматривала. Эта ироничная улыбка красноречивее любых слов.  И в этот момент я понимаю, что этот ужин будет совсем не таким, как я представляла.

Воздух застывает в лёгких. Весь шум ресторана, звон бокалов, приглушённые голоса, музыка, растворяется в оглушительной тишине моего замешательства. 

Дыши, просто дыши, — бормочу я про себя, но горло сжато спазмом. 

Максим не отводит взгляда. Его голубые глаза, как ледяные озёра, в которых тонут остатки моей уверенности. Я чувствую, как жар поднимается к щекам, и отчаянно надеюсь, что приглушенный свет скроет моё смущение.

Мама снова подталкивает меня, на этот раз настойчивее. Её пальцы прожигают ткань платья. Я делаю ещё один шаг. Пол под ногами кажется зыбким, ноги подкашиваются. 

Максим медленно опускает взгляд на мои дрожащие пальцы, всё ещё вцепившиеся в ремешок сумки. Его ухмылка становится чуть выразительнее. 

Герман Эдуардович уверенной походкой движется к нам. Он останавливается перед мамой, на его лице появляется еле заметная улыбка, но глаза остаются холодными. Не понимаю, как мама собралась замуж за такого человека. Он же как робот, холодный и безэмоциональный.  

Герман Эдуардович наклоняется к маме, и я вижу, как ее лицо озаряется настоящим счастьем. Она смотрит на него так нежно, так доверчиво. 

Неужели, мама, действительно в него влюблена? Его поцелуй в щёку такой же сдержанный, но в том, как он касается её плеча, есть что-то собственническое.

– Анастасия, ты великолепно выглядишь, – хрипло говорит он. Затем он поворачивается ко мне, – София, рад наконец познакомиться.

– Добрый вечер, взаимно, – так же сдержанно отвечаю я.

– Максим, – зовет Герман Эдуардович, – познакомься, это моя будущая жена Анастасия Николаевна и ее дочь София.

Максим медленно подходит, каждый его шаг отдаётся в моих висках тяжёлым стуком. Он скользит взглядом по маме с вежливой отстраненностью, но когда он поворачивается ко мне, в его глазах вспыхивает что-то опасное и хищное. Или я себя уже настолько накрутила, что мне кажется. 

– Анастасия Николаевна, – произносит Максим с безупречной учтивостью, целуя маме руку. Потом он поворачивается ко мне. Его голубые глаза теперь смотрят прямо в мои, и я чувствую, как по спине бегут мурашки.  

– София, – моё имя на его устах звучит как вызов. Он берёт мою руку, и его пальцы — твёрдые, почти грубые, сжимают её слишком сильно и держит дольше, чем положено. – Приятно познакомиться.  

Его слова разнятся с реальностью. Никакого приятного знакомства я не вижу.

– И мне, – отвечаю я и вытягиваю свою руку из его.

Мои пальцы горят от его хватки. Я прячу руку за спину, сжимаю её в кулак, пытаясь скрыть дрожь. 

Он видел мою растерянность и чувствовал, как я дрожала — эта мысль заставляет кровь вновь прилить к лицу.  

Максим не отводит взгляда. Его губы растягиваются в едва заметной улыбке, он доволен. Доволен тем, что вывел меня из равновесия и заставил почувствовать себя беззащитной.  

– Прошу к столу, – раздается спокойный голос Германа Эдуардовича. Он предлагает маме руку, и та принимает её с сияющим взглядом.

Максим делает шаг вперёд, наклоняется ко мне.  

– Боюсь, нам предстоит провести много времени вместе, – шепчет он так, чтобы слышала только я. И смотрит на мою шею, затем его взгляд медленно, намеренно опускается ниже. – Надеюсь, ты готова, крошка.

Глаза Максима, как голубые лезвия, скользят по моей коже с таким пристальным вниманием, словно он изучает каждую деталь. От висков к ключицам, задерживаясь на вырезе платья — и тут я чувствую внезапный прилив гордости. На мне надето строгое приталенное платье, без намека на декольте, с длинными рукавами и высоким воротником. 

Я отхожу на шаг назад, но атмосфера между нами остаётся наэлектризованной, как перед штормом. Взгляд Максима всё ещё блуждает по мне, оценивающе, и я чувствую каждый его луч на коже, как реальное прикосновение.

Мама с Германом Эдуардовичем уже садятся за столик. Она одаривает нас тёплой улыбкой, но в ее глазах я вижу беспокойство. 

– Крошка? – выдыхаю я, и голос звучит тише, чем хотелось бы. – Мне кажется, мы уже переросли детские прозвища.    

Уголки его губ подрагивают. Ему нравится моя попытка сопротивления.    

– О, я уверен, что ты ещё многое сможешь перерасти, – парирует он. 

Слова, висящие в воздухе между нами, несут в себе и угрозу, и обещание. Ощущаю, как сжимается желудок, но заставляю себя не отводить взгляд.  

– Возможно, – отвечаю я, и на этот раз голос звучит тверже, – но точно не в общении с тобой.  

В его глазах вспыхивает искра настоящего интереса. Он не ожидал такого ответа.  Улыбка Максима становится шире, но теперь в ней меньше насмешки и больше любопытства.  

Максим отступает, наконец, давая мне пространство, но его взгляд по-прежнему прикован ко мне. Я представляю себя подопытным кроликом, но вместе с этим приходит странное чувство удовлетворения. Я дала отпор. Пусть небольшой, но это уже достижение.  

– Садитесь уже! — зовёт мама. 

Я прохожу к столу, постоянно ощущая его взгляд на своей спине. 

– За новых родственников, – говорит Максим, поднимая бокал. – И за сюрпризы, которые они преподносят.  

Поднимаю свой бокал и впервые за весь вечер испытываю не просто страх, но и щемящее, опасное возбуждение.

Официанты бесшумно двигаются между столиками, ловко расставляя фарфоровые тарелки с изящным золотым ободком. 

А я? 

Я смотрю на мерцающие свечи в подсвечниках, на тени, пляшущие по стенам, на узорчатые шторы у высоких окон — куда угодно, только не на Максима. 

Но все равно я чувствую его присутствие кожей, и внутри смесь непонятного для меня возбуждения, тревоги и какого-то сладкого предвкушения бурлит в крови, согревая щёки и заставляя сердце биться чуть быстрее. Хочется надавать себе пощечин, чтобы прийти в чувства. Ну, нельзя же так реагировать на парня. Пусть даже чертовски красивого.

– Как вы уже поняли, мы с Настей решили узаконить наши отношения, – говорит Герман Эдуардович и переплетает свои пальцы с мамиными.  

Я смотрю на маму, она сияет, слёзы счастья блестят в её глазах. Такая довольная и счастливая.

– На Бали, – добавляет уже мама. – Через неделю. Мы хотим, чтобы вы оба были с нами в такой важный для нас день.

Воздух покидает мои лёгкие. Неделя? Бали? С ним? Я чувствую, как по спине пробегает холодная дрожь. А внутренний голос противненько шепчет: – Софи, ты же хотела отметить свой день рождения на море. Радуйся, мечты сбываются!

– Вылетаем через три дня, – продолжает вещать Герман Эдуардович. – На нашем торжестве будут только близкие нам люди.

Я опускаю бокал,  он с глухим стуком касается скатерти. 

– Рада за вас, – выдавливаю я.

Неожиданно и очень быстро все происходит. Я еще не свыклась с мыслью, что мама выходит замуж, а тут свадьба. А Максим? Я не смотрю на него, но чувствую его тягостное молчание. Он сидит неподвижно, и от этого становится только тяжелее. Не понятно, как он воспринял эту новость. Но мне кажется, что особого восторга он не испытал.

Бали. Пляж. Закаты. Всё, о чём я когда-то мечтала, теперь оборачивается ловушкой — красивой, праздничной, невыносимой.

Да, мечты сбываются. Вот только почему-то не так, как я ожидала.

Мама протягивает руку через стол, касается моей ладони. 

– Софи, это будет так прекрасно! – говорит она, и в её глазах плещется столько надежды, что у меня сжимается горло. – Мы весело проведем время. Заодно и отметим твой день рождения.

Я киваю, стараясь, чтобы улыбка не дрогнула. Отвожу взгляд к окну, за ним темнеет вечерний город и зажигаются огни. Гораздо проще смотреть на эти далёкие огоньки, чем встречаться взглядом с кем-то за этим столом. Потому что после последней произнесенной мамой фразы, Максим прожигает во мне дыру.

– Поздравляю вас обоих, – спустя время говорит Максим ровным, спокойным голосом. – Это важный шаг,  – он делает паузу, словно подбирает слова, прежде чем добавить. – Бали… Неожиданно, но, я думаю, это будет прекрасное место для такого события.  Три дня - это довольно скоро, но постараюсь подстроить свой график. 

Мама радостно смеется, ее смех звенит, как хрустальный колокольчик.

– Вот и замечательно! Мы всё организуем, вам останется только собрать чемоданы, – заключает Герман Эдуардович.

Мамины пальцы снова находят руку Германа Эдуардовича, и этот жест такой естественный, такой уверенный. А я? Я пытаюсь переварить эту новость. 

Через три дня. Бали. С ним.

Я продолжаю смотреть в окно, но чувствую его взгляд. Словно лёд пробегает по коже, не приятная дрожь, а тревожный холодок. Поворачиваю голову и встречаюсь с глазами Максима. Он смотрит слишком пристально, слишком изучающе, словно решает, что со мной делать.  

В его взгляде нет тепла, только странная, почти хищная внимательность. Он измеряет меня, оценивает. А я не представляю, что этот человек скоро станет моим сводным братом. 

Мама что-то говорит о совместных ужинах на вилле, я машинально киваю, сжимая салфетку под столом. Остаток ужина проходит мимо меня, я практически не принимаю участия в разговоре, собственно, как и Максим. 

Мы выходим на улицу. Ночной воздух свеж, почти холоден и обжигает щёки. Я съёживаюсь, дрожь пробегает по телу, ладони судорожно трут плечи в поисках тепла. Вот тебе и лето! Зря, я не взяла с собой кофту. Мама надевает пиджак, который Герман Эдуардович заботливо набрасывает ей на плечи. Толика зависти охватывает меня, но я ее быстро сбрасываю, глупо завидовать собственной матери.

– Поехали со мной, – внезапно говорит Максим мне. – Покатаемся по ночному городу, а заодно и познакомимся поближе.

Три дня пролетели, как один миг, и вот я уже сижу в этом удобном кресле бизнес-класса.  Но внутри все сжимается в тугой, тревожный комок. Неприятно и душно, словно на сердце лежит тяжелый, невидимый груз. Пальцы впиваются в подлокотники, белея от напряжения.

Мама готовилась к этой поездке с какой-то почти болезненной тщательностью. Каждый вечер после работы перебирала вещи, примеряла платья, советовалась со мной о том, какое украшение больше подойдет. Её глаза светились тем особенным, редким светом, который я видела в последнее время всё чаще. Она говорила о предстоящей церемонии, о том, как всё должно быть идеально, и в ее голосе звучали нотки счастья, которые я не слышала уже много лет.

И именно от этого света, от этой её радости, внутри у меня рождалось странное, тягостное чувство. Во-первых, мама выходит замуж. Это новый этап, новая жизнь, и для неё, и для меня. Но вместо чистой радости за неё я чувствовала легкую, но навязчивую тревогу. А что, если что-то пойдёт не так? 

А во-вторых... Максим. Его имя отзывалось особым, горьковатым привкусом. Мне не понравилось, как я на него отреагировала. Что я красивых парней ни разу не видела? Но мой бывший парень Антон, не вызывал во мне и капли тех эмоций, которые я испытала при знакомстве с Максимом. И это меня немного пугает и настораживает. Из-за этого я не могу нормально расслабиться и получить долгожданное удовольствие от поездки.

Вчера мы с мамой затронули болезненную тему, а именно, где я буду жить после свадьбы и возвращения из отпуска. Я настаивала на нашей квартире, пытаясь быть максимально убедительной и взрослой. Но мама оказалась категорически против, и в её глазах читалась не просто обеспокоенность, а настоящий страх.

– Ты ещё совсем юная, Софи, – сокрушалась она. – Я не могу позволить тебе жить одной. Это небезопасно.

Я пыталась возражать, приводила доводы: наша квартира находится в хорошем районе, с нормальным консьержем и видеонаблюдением. И на минуточку, мне через несколько дней исполнится двадцать лет. Также припомнила ей, во сколько она меня родила.

Но мама лишь качала головой.

– Ты будешь жить с нами, – твёрдо заявила она в конце. – Пока не закончишь институт. И точка.

Эти слова прозвучали как приговор.  Словно моя самостоятельность, моё право на личное пространство и выбор просто перестали иметь значение.

Теперь, высоко в небе, когда самолет набирает высоту, все эти мысли и чувства сплелись в один плотный клубок.  

Прямо за нашими креслами сидят Герман Эдуардович и Максим. Слышу их приглушенные голоса: низкий, размеренный бас отца и эти резкие, отрывистые реплики Максима.  Они говорят о делах, о каких-то договорах, цифрах. Но почему-то мне кажется, что речь идёт обо мне.  Или это уже тревожное воображение рисует несуществующие связи?  Словно в их деловом тоне скрывается что-то личное — что-то, что касается напрямую меня.

Максим при посадке смотрел на меня с нескрываемым интересом, почти изучающим.  А Герман Эдуардович пытался улыбаться, но его взгляд оставался ледяным, таким, что пробирало до самых костей.

Перевожу взгляд на маму, она сидит с бокалом шампанского, смотрит фильм и улыбается.  Ей хорошо и легко, она вся в предвкушении нового этапа в своей жизни, счастливая и беззаботная.  Иногда я ей завидую, этой удивительной способности не усложнять, а просто радоваться моменту.  

– Софи, всё в порядке? – внезапно спрашивает мама и кладёт свою тёплую руку поверх моей.

Я вздрагиваю, застигнутая врасплох. 

– Да, мам, – отвечаю я. – Всё хорошо. Просто немного устала.

– Ты уверена? — переспрашивает она, слегка сжимая мои пальцы. – Ты какая-то напряженная с самого утра.

– Просто переживаю за тебя. Хочу, чтобы у тебя всё было идеально.

Мама улыбается в ответ.

– Всё и будет идеально, солнышко, – говорит она уверенно. – Главное, что мы вместе.

Полёт утомил меня, тревожное ожидание и длительность перелета держали постоянно в напряжении. И лишь когда самолет пошел на посадку, я, прилипнув к иллюминатору, увидела всю красоту острова: бескрайний лазурный океан, воды которого омывают берег утопающего в зелени острова. Я аж зажмурилась в предвкушении того момента, когда смогу пройтись босиком по жёлтому теплому песку, а волны, набегающие на берег, будут ласкать мои голые ступни, и лёгкий ветерок трепать волосы принося запах моря, зелени и фруктов.

– Софи, ты меня слышишь? – вздрогнула от маминого прикосновения, распахнула глаза и в недоумении посмотрела на нее.

– Я немного задумалась.

– Говорю, мы заходим на посадку, пристегнись.

До виллы на острове мы добирались несколько часов, но оно того стоило. От чистого морского воздуха и жары у меня немного кружится голова, да и в целом чувствую себя не лучшим образом. Нестерпимо хочется снять джинсы и футболку и встать под ледяные струи душа.

Мы идем по узкой дорожке, усыпанной белым песком, вокруг шумят пальмы, а вдали слышен приглушенный гул мопедов. Вилла встречает прохладой и свежестью, я с удовольствием скидываю кроссовки и чувствую, как мраморный пол приятно холодит разгоряченные ступни. 

– Сколько здесь комнат? – спрашиваю я у мамы, пока Максим и Герман Эдуардович курят на улице.

– Софи, ты меня совсем не слушала? – она укоризненно качает головой. – Я тебе еще дома все рассказывала. Здесь три спальни на втором этаже. Твоя крайняя справа.

– Я просто забыла, – вяло оправдываюсь я, а краем глаза слежу за Максимом через панорамное окно. Он закинул голову, выпуская дым кольцами, и смеется на что-то сказанное Германом Эдуардовичем. В солнечных лучах его профиль кажется почти идеальным — чёрт возьми!

Киваю маме и, взяв свой чемодан, поднимаюсь на второй этаж. В голове только одна мысль: холодный душ.

Захожу в крайнюю справа комнату, она просторная, с высокой кроватью под балдахином и идеально заправленным бельём. Всё сияет чистотой и пахнет свежестью. Оставляю чемодан у кровати, расстегиваю джинсы  и снимаю футболку. 

Наконец-то! Я оказываюсь под ледяными струями — вода обжигает кожу, смывая липкий пот и дорожную пыль. Закрываю глаза, ощущая, как мурашки бегут по плечам и спине. Невероятное облегчение.

Я замираю с мочалкой в руке, ощущая на себе чей-то пристальный взгляд — плотный и осязаемый, будто прикосновение.

Поворачиваю голову медленно, почти против воли, и за прозрачным стеклом душа вижу Максима. Он стоит неподвижно, руки в карманах, смотрит на меня пристально, без тени смущения. Его взгляд скользит по мокрой коже плеч, груди, бедер — властный, присваивающий. Он осматривает меня с таким видом, словно я уже его собственность.