Нашему папе нужна жена! Слабонервных просим не беспокоить

Он — красивый, холодный и опасно убедительный. Магистр и советник короля. Человек, которого в королевстве боятся и уважают. Про него ходят совершенно невероятные слухи. А ещё он один воспитывает двух пятилетних детей. Совершенно не понятно, почему он сразу решил, что она должна стать няней. Ещё более непонятно, почему она согласилась. Тем более после всего того, что о нём слышала... Впрочем, она тоже не подарочек. Кто-то из них двоих пожалеет о своём решении, но будет уже поздно...

Дорогие читатели!

Вы находитесь во второй части весёлой романтической истории "Моим детям нужна мама!..". Если ещё не читали первую часть, приглашаю сюда:

Ну а мы продолжаем...

ГЛАВА 1. Раскрытая тайна

В детской стояла тишина.

Тик… тик… тик…

Где-то далеко, за стеной, в гостиной, часы отсчитывали секунды чужим, взрослым, уверенным голосом. А здесь, под бирюзовым балдахином, под мягким светом ночника, время будто сжалось и затаилось. За окном шелестел снег — или это просто казалось. Снежинки опускались на землю бесшумно, но Эвелина была почти уверена: если очень постараться, можно услышать, как они касаются подоконника, как ложатся на ветви, как собираются в маленькие сугробы у крыльца.

Но Эвелина слышала другое.

Стук.

Мятежный, частый. Сердечко Максимилиана стучало так, будто пыталось выбить себе дорогу из груди наружу.

Он спрятал лицо у неё на плече, и его дыхание было неровным. В его маленькой вселенной тайна, которой он владел, наверное, казалась ему огромной и ужасной.

Эвелина медленно гладила его по спине — вниз, по лопаткам, туда, где ткань пижамки чуть топорщилась от напряжения.

Она знала, что он очень-очень хочет поделиться с ней своей тайной. Она чувствовала, что он устал хранить её в одиночку.

Ещё секунду он молчал. А потом прошептал почти беззвучно:

— Это я…

Эвелина замерла.

Она даже не сразу поняла смысл. Она ждала что-то вроде “это дух из зеркала” или “тень на стекле”.

Но Максимилиан снова повторил:

— Это… из-за меня…

Однако даже после его повторного признания Эвелина отказывалась верить.

Она осторожно отстранилась на полладони — ровно настолько, чтобы видеть его лицо, но не разорвать объятие.

— Нет-нет, Максимилиан, — мягко сказала она. — Ты ни при чём. Почему ты так решил?

— Я… я всегда вижу… — прошептал он. — Вижу пламя, когда его ещё нет. А потом… оно появляется по-настоящему.

У Максимилиана тоже дар пирокинеза? Ох, Эвелина не знала, как отнестись к этому открытию. Выходит, теперь у неё на попечении не одна огненная малышка, а сразу два огненных малыша?

Но чему удивляться? Они же с Лайлой близнецы. Этого следовало ожидать. Почему Эйден думает, что только дочь обладает огненным даром? Что ж, дорогой господин магистр, вас ждёт сюрприз.

Как бы там ни было, она снова нежно прижала Максимилиана к себе. Как тяжело такому крохе жить с такой тайной. Она надеялась, что теперь, когда он поделился, ему станет легче.

Оптимистка в ней искала слова поддержки — и нашла.

— Во всяком случае, мне теперь не будет страшно, когда ты рядом. Мальчик с таким даром может защитить от дракона, если он на меня нападёт.

Максимилиан почти улыбнулся, однако через пару секунд снова стал серьёзным.

— Но папе очень не нравится, когда случается “ОНО”. И мне не нравится. Я этого не хочу. Очень-очень. Правда! Когда мне становится горячо… вот здесь… — он поспешно положил ладонь себе на грудь, туда, где под тонкой тканью билось сердечко, — я… я сразу… ищу.

— Что ищешь?

— Мой кораблик. Я беру… и двигаю шарики, — он говорил быстрее, оживляясь от того, что это знакомое, безопасное. — Надо… чтобы они все были на одной мачте. Сначала красный… потом синий… потом… если не получится, то… снова. И у меня… — он замер, прислушиваясь к себе, — у меня становится не так горячо. Тогда я забываю об огне. И ничего не происходит. Но… иногда я не успеваю…

Вот оно. Вот почему он уходит в себя. Вот почему сбегает от реальности. Почему может сидеть над корабликом так сосредоточенно. Почему его взгляд иногда становится слишком взрослым и слишком далёким. Маленький боец сражается как может с собственным даром.

Она наклонилась и поцеловала его в висок — мягко, долго. Она пообещала себе, что во всём разберётся.

Её мысли мятежно метались в голове. Ей подумалось, что Максимилиан может всего лишь чувствовать приближение “ОНО”, а вовсе не быть его причиной. А что причина? Эйден думает, что Лайла, а Эвелина подозревает духа из зеркала, ведь собственными глазами видела, как загорелась занавеска, когда в комнате не было ни Лайлы, ни Максимилиана.

Ясно одно — нужно продолжать своё маленькое расследование. И пора приступать к допросу свидетелей. Эвелина уже выбрала первую жертву — Эйдена. Вопросов у неё к нему накопилась уйма. Это будет не просто допрос, а допрос с пристрастием.

Эвелина вышла из детской почти на цыпочках и осторожно прикрыла за собой дверь. В комнате теперь было спокойно. По-настоящему спокойно.

Максимилиан наконец уснул — не тревожно, не урывками, а глубоко и беззаботно. Она сделала для этого всё, что только подсказывал ей её неубиваемый оптимизм. Рассказывала сказки, напевала колыбельные, обещала самые важные вещи на свете. Вместо расплывчатого “завтра всё будет хорошо”, вполне конкретное: не только научить читать, что уже и так обещала, но и — совершенно неожиданно для самой себя — научить кататься на коньках.

И вот это последнее обещание сработало лучше всего.

Максимилиан очень серьёзно, почти философски рассудил, что читать научиться можно быстро — буквы ведь не убегают и не скользят, а вот коньки… Коньки — это сложно. Очень сложно. И главное — долго. А значит, и Лина будет с ними ещё долго. Очень-очень долго.

Когда его глаза закрылись, на губах осталась улыбка. Тихая, беззащитная и доверчивая. Эвелина была уверена — это самая красивая улыбка, какую она только видела.

Она поймала себя на том, что не может оторвать от него взгляд. Всё любовалась и любовалась, будто боялась, что стоит отвернуться — и это мгновение исчезнет. В тот момент её совершенно не волновало, как именно она собирается учить детей кататься на коньках, если отец категорически запретил им появляться на катке. Она была абсолютно уверена, что что-нибудь придумает.

Как-нибудь. Всегда ведь придумывала.

Её почти не волновало и то, что Эйден, вероятно, уже рвёт и мечет в гостиной, ожидая её к чаю. Она обещала задержаться всего на несколько минут — а прошло уже не меньше часа. Но что могло быть важнее, чем успокоить маленького, храброго, до дрожи напуганного мальчика?

Только убедившись, что сон Максимилиана крепок и ровен, Эвелина позволила себе выйти.

По дороге в гостиную её воображение услужливо рисовало суровую картину: Эйден с тяжёлым, недовольным взглядом и язвительным голосом:

— Вам целый час понадобился, чтобы справиться с ежом? Его общество вы предпочитаете моему? Вы считаете допустимым заставлять меня ждать?

У неё были готовы ответы на каждый из этих вопросов. И даже на ещё более язвительные и едкие. Но существовал и другой вариант. Гораздо менее приятный. Вполне возможно, что Эйден не стал её ждать и просто ушёл спать. А весь накопившийся гнев отложил до завтра.

Когда она вошла в гостиную, сразу поняла: верна именно эта версия. Эйдена здесь не было.

Зато в кресле у чайного столика сидел Вэн-Чан. Он поднял голову и улыбнулся так, что сразу же захотелось улыбнуться в ответ.

— О моя прекрасная фея, вы как раз вовремя. Я только что заварил свежий чай.

В гостиной действительно стоял умопомрачительный аромат — тёплый, пряный, успокаивающий. И Эвелина вдруг поняла, что ей смертельно хочется чая. Она бы полцарства отдала за одну маленькую чашечку.

Стоило ей опуститься в кресло, как Вэн-Чан, не требуя ни полцарства, ни даже одну восьмую, подал ей огромную чашку с горячим, золотисто-зелёным напитком.

Эвелина знала, что чай не принято пить залпом. Но всё равно сделала несколько больших жадных глотков.

Вэн-Чан наблюдал за этим с лукавой довольной улыбкой.

— У нас в Стране Вечного Восхода, — заметил он, — говорят, что вечерний чай способен спасти самый безнадёжный день… или стать началом особенной ночи.

Потом он добавил с напускной ворчливостью:

— Если бы не ваше появление, чайная церемония опять была бы сорвана. Уже который раз за вечер. Господин Греймонт сегодня проявляет редкое непостоянство — то появляется, то исчезает.

Эвелина подумала, что причину одного исчезновения она знает прекрасно. Он пошёл за ней во флигель. Но почему исчез снова?

Вэн-Чан, будто услышав её незаданный вопрос, спокойно пояснил:

— К господину Греймонту прибыл гость. Неожиданно. Сейчас они беседуют в кабинете.

Эвелина мысленно выдохнула. Значит, Эйден даже не заметил, как сильно она задержалась. Это было… утешительно. И всё же её удивило другое.

— Гость? — переспросила она и невольно взглянула на часы. Была уже половина одиннадцатого. — Так поздно? Кто же он?

— Люциан Марр, — ответил Вэн-Чан. — Архивариус.

— Архивариус? — удивилась Эвелина. — Что-то срочное?

— Насколько мне известно, — пояснил Вэн-Чан, — господин Греймонт хочет поручить ему приведение в порядок библиотеки и архива. Здесь, в особняке, замечательная библиотека, собранная многими поколениями Греймонтов. Но время не щадит даже книги.

Эвелина кивнула, хотя осталась в лёгком недоумении. Каким бы ни был упадок библиотеки, это всё же сомнительный повод для ночного визита.

Однако библиотека и архивариус сейчас занимали её куда меньше, чем другое — её маленькое расследование. К Вэн-Чану, правда, у неё почти не было вопросов — в основном к Эйдену. Но кое-что она всё же хотела бы узнать. Верит ли Вэн-Чан, что легенда о зеркале Рангвальда имеет под собой основания и могла быть основана на реальных событиях? Почему-то Эйден, насколько она поняла, считает её абсолютной сказкой.

Она задумчиво обвела пальцем край чашки, потом осторожно спросила:

— Удивляюсь, сколько вы знаете легенд, дорогой Вэн-Чан, но ещё больше удивляюсь, что вы рассказываете их так, будто всё случилось на самом деле. Откройте тайну: всё же это лишь плод воображения или реальность?

Вэн-Чан по-доброму усмехнулся.

— Моя жизнь была настолько насыщенной и невероятной, что иногда я и сам начинаю думать: может быть, всё это лишь красивая легенда. Но нет. То, о чём я рассказывал вам, — случилось на самом деле.

Он сделал глоток чая и продолжил, словно между делом:

— Вот, например, история о семи специях, из которых можно приготовить напиток с удивительными свойствами. Это правда. От первого слова до последнего. Я действительно объездил полмира в их поисках.

Это одна из самых интересных историй, какие рассказывал Вэн-Чан. И хоть для расследования Эвелины важна была другая, всё же она заинтересованно спросила:

— Вы так и не дорассказали, нашли ли все семь специй?

— Только шесть, — улыбнулся он. — Шесть из семи.

— А седьмая?

— Самая редкая и таинственная. Её я ищу до сих пор. Но уже напал на след. И вот что любопытно. Все знания, которые я собирал годами по крупицам, указывают на одно: растение, из которого можно получить эту загадочную специю, растёт здесь. В Лирее. На севере острова. В лесах у скалистого побережья.

Эвелина удивлённо выдохнула:

— Невероятно…

— О, я сам был немало удивлён, — кивнул Вэн-Чан. — Но, если подумать… Возможно, неспроста эти леса с древних времён считались местом, которое охраняют злые духи.

— Те самые злые духи? — оживилась Эвелина. — С которыми пытался договориться Рангвальд?

— Те самые.

Эвелина задумалась. Как неожиданно, что две легенды, которые, казалось бы, не имели друг к другу никакого отношения, переплелись. Легенды, которые Вэн-Чан, упорно не считает легендами.

Это странным образом укрепило её уверенность, что она на верном пути. Нужно искать зеркало Рангвальда — оно должно существовать в реальности.

И оно — ключ ко всему…

Эйден не удивился, что Люциан де Ревенхольд появился так поздно. Скорее отметил это как ещё одну характерную деталь. От человека с такой репутацией стоило ожидать именно подобных вещей — поступков, которые слегка сбивают с толку и не всегда отвечают правилам приличия.

И всё же Эйден был рад его видеть. Очень рад. Именно с этим человеком он связывал надежду, что его многолетняя тревога и постоянные сомнения будут развеяны.

Однако радость соседствовала с опасением. Секрет Лайлы он ещё никому не открывал. Никому.

Никому — кроме Эвелины.

И это до сих пор казалось ему странным. Он и сам не мог бы объяснить, почему доверил ей то, что берег с таким ожесточением. Почему с этой неправильной, слишком живой, слишком эмоциональной няней разговор о детях дался ему легче, чем с кем бы то ни было. И почему, несмотря на все происшествия, которые, с её появлением в доме, обрушились на его голову сплошным потоком, он не стал доверять ей меньше.

Однако такое безоговорочное доверие он не собирался дарить никому больше.

С Люцианом он был другим. Собранным. Осторожным. Закрытым. Он внимательно наблюдал за гостем, не торопясь переходить к сути.

Люциан де Ревенхольд оказался именно таким, каким Эйден его себе представлял — и одновременно не таким.

Высокий, статный, лет пятидесяти, гладко выбритый, с аккуратными бакенбардами и спокойными чертами лица. Одет опрятно, но не броско. Никакой показной роскоши — золотых браслетов, массивных перстней, позолоченных карманных часов. Он двигался бесшумно, говорил почти мягко, почти приветливо. Никакой заносчивости, какую можно было бы ожидать от представителя могущественного древнего рода. Если не знать, кто он на самом деле, его легко можно было принять за того, за кого он себя выдаёт — дотошного архивариуса, человека, для которого мир состоит из каталогов, дат и аккуратно переплетённых томов.

Разговор начался с пустяков.

Эйден произнёс весь необходимый набор вежливых фраз, которые считаются уместными в подобной ситуации.

— Благодарю, что откликнулись на письмо. Надеюсь, дорога не утомила?

— Дороги утомляют только тех, кто не знает, зачем едет, — усмехнулся Люциан.

Беседа текла мягко, без напряжения, но что-то было не так.

Гость не смотрел на Эйдена. Его взгляд скользил. По письменному набору. По краю стола. По тёмному окну, за которым лежала зимняя ночь. Возможно, это был обычный приём чёрного мага — не показывать никому свой взгляд, но всё же, это настораживало.

И когда пришло время говорить о главном, Эйден… не смог. Просто не смог произнести имя дочери. Своей по-детски наивной и такой уязвимой крохи. Не смог даже мысленно допустить, что этот практически незнакомый опасный человек прикоснётся к её тайне.

И снова — совершенно некстати — всплыло лицо Эвелины. Вспомнилось, как он легко решился пустить её в святая святых. С каким удивлённым возмущением она дала ему клятву молчать. Кажется, сказала что-то вроде: как он мог допустить, что с клятвой или без клятвы она сделает хоть что-то, что может навредить ребёнку?

Тогда он ещё не знал, что тут и ежу-то никто не может навредить, пока она рядом.

Люциан — человек совсем другой природы. Совсем. Однако упустить возможность получить помощь от того, чей магический дар не имеет равных, Эйден всё же не хотел.

Он пошёл на маленькую хитрость. Рассказал полуправду.

— В особняке происходит нечто странное, — сказал Эйден, тщательно выбирая слова. — Я полагаю, что это может быть связано с чёрной магией. Почти уверен. Но источник (кто или что) мне неизвестен.

Люциан медленно кивнул, словно услышал именно то, чего ожидал.

— До меня доходили слухи о чудачествах этого дома. И, признаюсь, я догадывался, что разговор пойдёт в этом направлении.

Он таинственно добавил, что некоторые дома накапливают в себе следы старых решений и старых договоров. И чтобы понять причину, ему потребуется время. Возможность находиться в доме. Разговаривать со слугами. Наблюдать.

Они быстро пришли к соглашению: Люциан будет появляться под видом архивариуса, нанятого для приведения в порядок библиотеки и архива. Несколько часов в день. Без лишнего внимания.

— Думаю, мне потребуется около недели, а может и меньше, — очертил он срок. — Источник будет найден и вы получите самые подробные рекомендации, как решить проблему. Работа подобно рода для меня привычна. Как впрочем, и для любого Ревенхольда. Мы сталкивались с делами куда более опасными.

Между прочим — совершенно буднично — он добавил, что кроме всего, действительно займётся библиотекой. Переплёт старых книг — его любимый досуг. Тем более, что библиотека Греймонтов, по слухам, хранит редкие экземпляры.

— Что вы хотите за свою услугу? — спросил Эйден, когда все детали были согласованы.

— Деньги меня не интересуют, — Люциан посмотрел на него впервые прямо. Взгляд был тёмный, спокойный. — Думаю, я достоин другой награды. Пообещайте, что подарите любую книгу из вашей библиотеки, какую я выберу.

Книгу из наследия Греймонтов? Они все были дороги Эйдену. Но…

Он придумал хорошую проверку для Люциана, не назвав, кто источник чёрной магии. И если Люциан сможет понять, что дело в Лайле и если сможет ей помочь овладеть даром, то он заслуживает не то что одной, а всех книг.

Сегодня, когда Эйден был на открытии снежного городка, когда увидел, какое удовольствие получают лирейские дети в совместных зимних забавах, он очень остро ощутил, насколько права его неправильная няня. С какой горячностью она доказывала ему, что близнецам нужно бывать среди других детей, с каким пылом убеждала, что нельзя лишать их беззаботного детства.

Если… если Люциан поможет Лайле, всё это станет возможным.

— Хорошо, — ответил Эйден. — Если проблема будет решена, можете выбирать любую книгу.

Когда гость ушёл, Эйден взглянул на часы — и не поверил глазам. Стрелки показывали два часа ночи. Сколько же они разговаривали? Как могло незаметно пройти столько времени?

Он подошёл к окну. Ночь за стеклом была тихой, неподвижной, будто весь мир решил дать ему передышку. Снег лежал ровно, без следов. Ни ветра, ни звука.

И всё же спать Эйден не торопился. Весь сегодняшний день проплывал у него перед глазами.

Розовый хаос…

Мыльный ёж…

Падение…

Снежный городок…

Флигель…

Снова падение…

Картина с парусником и чайкой…

Люциан…

А точно прошёл всего один день, а не пару недель?

— Неправильная няня… — тихо сказал он и покачал головой.

Эйден не знал, во сколько именно в итоге заснул. Это случилось как-то внезапно — мысли оборвались, мир погас.

Сколько он успел пробыть в этой блаженной дрёме, тоже неизвестно.

Разбудил его подозрительный звук, доносящийся из окна. Эйден назвал бы его настойчивым натяжным ритмичным скрежетом.

Окна его спальни выходили во внутренний двор. И это всегда было самым тихим местом во всём особняке. Там никогда ничего не происходило и ничто не скрежетало. По крайней мере, до сих пор.

Первые несколько минут Эйден всеми силами старался не обращать на этот скрежет никакого внимания. В надежде, что звук, каким-то образом растворится в утреннем тумане. Уж очень хотелось спать. Но скрежет повторялся с завидным постоянством и ритмичностью. Как будто тот, кто его производил, совершенно не сомневался в своём праве это делать. И делать долго.

Подушка, которую Эйден водрузил на ухо, не спасла. Даже накрытая поверх двумя слоями одеяла.

В Эйдене боролось два противоположных чувства: желание убить того, кто осмелился разбудить его в такое время после бессонной ночи, и страшное любопытство, кто же это и главное, что он делает.

Эйден раскрыл глаза с единственной целью — посмотреть на часы. Шесть утра. Шесть! Утра!

Раздражение и любопытство усилились и смешались в гремучий коктейль. Спать он больше не мог. Поднявшись с кровати, Эйден накинул халат и подошёл к окну.

С минуту он с полным изумлением смотрел на происходящее, пока его плечи не начали трястись от беззвучного смеха.

Эвелина спала плохо — урывками, будто кто-то всё время тихо, но настойчиво дёргал её за рукав. Зато к утру у неё было готово решение проблемы, которая ещё вчера казалась почти неразрешимой: как научить детей кататься на коньках, если отец запретил водить их на городской каток.

Как и всё по-настоящему гениальное, её идея была простой — нужно сделать каток прямо возле дома.

Воображение Эвелины тут же включилось на полную мощность: гладкая сияющая ледяная поверхность, розовощёкая Лайла, восторженный Максимилиан, первые неуверенные шаги, визг, смех, падения.

От одной этой картинки Эвелина окончательно потеряла сон.

Когда за окном ещё царили предрассветные сумерки, она уже встала, быстро собралась и, стараясь не шуметь, выскользнула во двор — выбирать место и прикидывать масштаб будущего подвига. Цель была проста: успеть как можно больше, пока дети спят и пока никто не успел сказать ей, что это плохая идея.

Территория особняка была внушительной, но коварной. Деревья, кусты, неровности, сугробы, подозрительно торчащие корни — всё это никак не подходило для катка. Эвелина обошла владения почти полностью, пока наконец не остановилась на заднем дворе.

Вот оно — идеальное место! Относительно ровное, достаточно просторное и защищённое от ветра.

План сложился мгновенно. Эвелина расчистит от лишнего снега прямоугольную площадку. По периметру сделает бортики из снега. А дальше нужно будет залить площадку водой.

Во флигеле она отыскала широкую лопату, явно знавшую лучшие времена, и с энтузиазмом принялась за дело. Снег поддавался неохотно, со скрипом и скрежетом, но движения получались ритмичными. Морозец пощипывал щёки, бодрил, заставлял улыбаться.

Работа так увлекла, что Эвелина совершенно не заметила — на заднем дворе она уже не одна.

И уж точно не была готова к голосу, который внезапно раздался у неё за спиной:

— Можно поинтересоваться, — произнёс этот голос со зловредными нотками, — какие именно безотлагательные проблемы вынудили вас в столь ранний час начать личную войну со снегом… и заодно разбудить тех, кому этот снег совершенно не мешал?

Эвелина обернулась.

Перед ней стоял Эйден.

В наспех накинутом на плечи жакете.

С растрёпанными волосами.

С лицом человека, которого безжалостно вытащили из постели, когда он видел свой лучший сон.

И только теперь до Эвелины дошло: окна его спальни, похоже, выходят как раз на задний двор.

Упс.

Весь его вид ясно говорил, что он крайне возмущён и месть его будет страшна.

В данной ситуации у Эвелины оставался единственный способ защиты — нападение.

— Ваша светлость, мне очень жаль, если я потревожила ваш сон, — сказала она самым невинным тоном. — Но раз вы всё равно уже здесь… логичнее всего будет присоединиться. Тем более, что я видела во флигеле ещё одну похожую лопату. Даже лучше.

Эйден, ждавший, видимо, лишь сбивчивых извинений, настолько был не готов к такому неожиданному повороту разговора и к такой неожиданной перспективе, что только и смог переспросить:

— Лопату???

— Да, именно лопату, ваша светлость, — кивнула Эвелина, — потому что граблями вряд ли получится расчистить снег для катка.

О, как он на неё посмотрел! Как сверкнули его глаза! Это было то ли крайнее возмущение, то ли даже некий кровожадный восторг.

— То есть… — медленно произнёс он, — это даже не уборка снега ради сомнительной эстетики. Это… строительство катка?

— Да, здесь будет каток, — авторитетно заявила Эвелина. — И, между прочим, это не моя вина, а ваша.

— Моя?!

— Разумеется, — спокойно сказала она. — Вчера Максимилиан долго не мог уснуть. Я пообещала ему, что научу его кататься на коньках. И он заснул мгновенно. Но его отец, как известно, категорически против городского катка. Так что выбора у меня не было.

Эвелина демонстративно вернулась к работе, усиленно орудуя лопатой. При этом добавила:

— Если вы поможете, каток появится в два раза быстрее. И тогда, возможно, мне не придётся завтра снова будить вас этим… скрежетом.

Эйден что-то пробормотал себе под нос. В этом бормотании отчётливо угадывались слова “неправильная няня” и “безобразия ни свет ни заря”. Но при этом он развернулся и направился во флигель.

Неужели за лопатой? Эвелина поражалась сама себе. Это была впечатляющая победа.

Очень скоро он вернулся — с широченной лопатой и выражением обречённого героизма.

— Хочу заметить, — проворчал он, принимаясь за работу, — что ни одно моё утро ещё не начиналось с лопаты вместо чашки кофе. Надеюсь, в следующий раз вы не пообещаете детям что-нибудь ещё более грандиозное. Например, цирковое представление. И не заставите невинных обитателей особняка возводить цирковой шатёр и жонглировать булавами.

— Хм… Интересная идея… — задумчиво отозвалась Эвелина.

Эйден бросил на неё косой взгляд.

— Я пошутил, – на всякий случай предупредил он.

Как бы Эйден ни ворчал, как бы ни старался изображать недовольство, Эвелина прекрасно чувствовала, что на самом деле он вовсе не недоволен, а напротив очень даже доволен — вон как бодренько орудует лопатой.

Она решила воспользоваться его добрым расположением духа и затеять нужный ей разговор.

— Кстати, — начала она, не поднимая глаз от снега, — я вчера так и не успела рассказать вам кое-что про зеркало Рангвальда. Я всё же уверена, что зеркало существует и более того именно оно причина всех бед.

Губы Эйдена начали растягиваться в улыбку.

— Выслушайте меня серьёзно, — потребовала Эвелина.

— Хорошо-хорошо. Обещаю слушать абсолютно серьёзно, — сказал он, продолжая улыбаться. — Мороз, лопата и раннее утро к этому располагают.

Эвелина решила продолжать, пусть Эйден пока и настроен скептически.

— В существовании зеркала Рангвальда меня убеждает хотя бы тот факт, что я слышала, как с этим зеркалом кое-кто говорил. Случайно слышала. Так получилось.

Имя этого “кое-кого” Эвелина называть не стала. Она не хотела выглядеть такой же доносчицей, что и Фредериксен. А если Эйден догадается о ком речь, так это не её вина.

— И что же зеркало? — с иронией спросил он. — Отвечало?

— Нет. Но зато оно выполнило просьбу. Этот “кое-кто” просил у духа из зеркала, чтобы меня уволили. Со мной должны были происходить разные курьёзы, чтобы вы рассердились и выгнали меня. И ведь действительно со мной постоянно что-то случается.

— А до этого не случалось? — усмехнувшись, уточнил Эйден. — Мне показалось: всё, что происходит с вами здесь, в особняке, вполне в вашей натуре. Разве нет?

— Нет, — она бросила на него возмущённый взгляд и с удвоенным рвением вонзила лопату в снег.

Хотя, вообще-то, он прав. Разные происшествия с ней действительно случались и до того, как она начала работать у Эйдена. Взять хотя бы само попадание в Лирею — уж большего “курьёза” придумать сложно.

Эйден, ничуть не став серьёзнее, коротко подытожил:

— Если, кроме вас, кто-то ещё в особняке верит в легенды и в отчаянной попытке не потерять контроль над ситуацией, разговаривает с зеркалами, это совершенно не доказывает существование зеркала Рангвальда.

— Но почему вы так не хотите, чтобы оно существовало?! — возмутилась Эвелина. — Это ведь было бы чудесно! Подумайте: а что если это дух из зеркала вызывает “ОНО”, а вовсе не Лайла? Что если она просто чувствует приближение?

— Зеркало в любом случае ни при чём. “ОНО” происходило и в столице, — напомнил Эйден. — Задолго до переезда в Лирею.

— Я думала об этом, — кивнула Эвелина. — И вывод один: значит, зеркало Рангвальда путешествует с личными вещами туда-сюда. Никто ведь не знает, как оно выглядит. Это может быть даже маленькое зеркальце. Ваши родители или вы сам могли когда-то в прошлом забрать его отсюда в столичный особняк, а потом когда вы переехали сюда с детьми, оно снова могло оказаться здесь. Вы ведь брали с собой какие-то вещи при переезде. Зеркало — среди них.

Эйден замедлил движения. Задумался. Вот и хорошо. Пусть думает. Даже если он не до конца внял её аргументам, даже если по-прежнему считает её версию безосновательной, всё равно, хотя бы из чистого любопытства, ему захочется перебрать все те вещи, которые они привезли из столицы сюда. Глядишь, зеркало и найдётся.

Довольная, что Эйден сам того не подозревая, подключился к её маленькому расследованию, Эвелина ускорила работу лопатой.

Пару минут они молча сгребали снег, пока перед ними не появился Вэн-Чан. Он выглядел совершенно невозмутимо, будто хозяин особняка и няня с лопатами по утрам — обычнейшее зрелище.

— Какой сегодня красивый рассвет, не находите? — улыбнулся он, любуясь небом. И добавил, лукаво прищурившись: — У нас в Стране Вечного Восхода говорят: “Чтобы увидеть рождение дня, не обязательно рано вставать. Иногда достаточно просто не спать ночь”. Впрочем, я предпочитаю первое.

Он подошёл к Эвелине.

— Позволите? — спросил, забирая у неё лопату. — Дело в том, что Патти уже варит для вас, моя фея, и вас, ваша светлость… нет, не кофе — горячий шоколад. Сегодня у неё почему-то совершенно романтическое настроение.

Эвелина и Эйден переглянулись. В его глазах она прочла то же страстное желание, которое вспыхнуло в ней, стоило словам Вэн-Чана прозвучать: немедленно выпить огромную чашку горячего шоколада… и желательно с булочками.

Не сговариваясь, они бодрым шагом направились в дом.