Наследие Гибельного Дракона

Поместье Куэр

5 лет назад

– Эй, чудачка! – шелест листьев раскидистого дуба над головой перекрывает насмешливый голос.

Поднимаю потрепанный фолиант выше, всеми силами делая вид, что не слышала этого напыщенного индюка, Артура Бедивира Хорана. Он легко спрыгивает с ограды из красного кирпича, отделяющей владения его семьи от нашей усадьбы.

И почему наши предки когда-то решили поселиться рядом? Чем они думали?

– Эй, я с тобой говорю! – носком сапога он легонько пинает меня по лодыжке.

Стискиваю зубы. Не от боли, нет. Мои белые кружевные чулки, что мама заставила меня надеть для сегодняшнего чаепития, теперь испачканы грязью. И мне опять влетит за неряшливость.

«Сумеречные краттары – потомки легендарного Драгон-Ойхе, прозванного Гибельным. Нападают с наступлением сумерек. Гнездятся на скалах, опоясывающих границу, рядом с крепостью Йомаллах…» – читаю про себя, пытаясь заглушить посторонние звуки.

– Да хватит пялиться в «Энциклопедию»! Все равно твои куриные мозги и половины не поймут. Эй! Или ты там картинки рассматриваешь?

Как же бесит!

Встают, чтобы развернуться и уйти. Мама вечно талдычит, что леди должны быть всегда вежливы, учтивы и спокойны. И хоть мне это жуть как не нравиться, приходиться ее слушать. Тем более, что этот черноволосый дурак – наследник рода, относящегося к королевскому. Он не принц. А всего лишь кузен принцессы. Но мама заставляет меня быть с ним милой и приветливой.  Согласно легендам, драконья кровь течет в венах всех потомков Бедивира Великого. Раз так, то Артур Хоран – точно детеныш Линдворма, мерзкого, червеподобного дракона без задних лап, плюющегося ядом.

– Стой! – рука клещом вцепляется в локоть. – Твоя ма... Ай!

Не дослушав, припечатываю его книгой по лицу. Артур хватается за лоб и отшатывается.

– Ты...! Сумасшедшая... Дракайна! – Хоран убирает ладонь от лица, размазав кровь, сочащуюся из пореза, оставленного железным уголком книги.

Внутри вся съеживаюсь. Если он наябедничает – мне от мамы влетит, и не видать мне любимых книг и костюмов для верховой езды, буду ходить в жутко неудобных платьях и с утра до ночи зубрить скучные правила этикета и напыщенные стишки дураков из столицы.

Дергаю подбородком, решив не подавать вида, и заглядываю ему в лицо. Дядя Анрэй, ректор Пограничной Академии Драконьих Всадников, часто твердит, что к своим страхам не поворачиваются спиной.

Пускай расскажет – плевать.

– Сам виноват, – прижимаю книгу к груди, мысленно извиняясь перед ней за причиненный ущерб, и иду прочь.

– Ты думаешь, если будешь читать все эти дурацкие книжки, сможешь поступить в Академию?! – прилетает вдогонку: я даже не успеваю пересечь двор.

Я могу стерпеть испачканные чулки, оскорбления, но не это.

– А вот и поступлю!

– Ха-ха-ха! – он сгибается пополам, разразившись слишком громким, противным смехом. – И ты правда в это веришь? Что тебя возьмут в Таомаир? Слабую девчонку? Да ты даже поводья самого облезлого и безобидного амфиптера не удержишь!

– Я поступлю туда! Вот увидишь!

Артур перестает смеяться и быстро сокращает расстояние между нами:

– Единственное, что общего у тебя с Академией – это дядя-ректор. Ни одна девчонка не сможет пройти отбор. Тебе лучше слушаться мамочку и побольше молчать: а то не светит тебе жених-красавчик, или о чем вы там, девочки, мечтаете…

Открываю рот, чтобы выдать самое грязное ругательство, тайком подслушанное, когда отец разговаривал с дядей в кабинете.

– Да ты…

Но мама, чинно выплывшая во двор, прерывает меня на полуслове:

– Даниэлла. Дурной тон заставлять всех ждать. Чаепитие уже в самом разгаре. Я надеялась, что ты продекламируешь поэму, что... О, Боги! – мама тихо охает, прикрыв кружевным платочком рот, стоит ей остановить взгляд на наследнике дома Хоран. – Артур, мальчик мой, что случилось?

Опускаю взгляд, еще крепче прижимая к себе потрепанный томик: как только мама узнает, первым делом его отнимет. Как делала уже не раз. А вдруг сожжёт? На глаза наворачиваются слезы.

– С ограды упал, – вскидываю голову, не поверив своим ушам. Артура Бедивир Хоран только что спас мою шкуру.

Мама снисходительно улыбается и шутливо грозит ему пальцем:

– Порядочному синьору не предстало лазать через заборы. К тому же, двери нашего дома всегда открыты для всей вашей семьи.

Едва сдерживаюсь, чтобы раздраженно не цокнуть. И почему мама не понимает, что с соседями не обязательно дружить? Наш род ничуть не хуже, чем у Хоранов!

– Сегодня такая удушающе-жаркая погода…, – вот правду мама говорит. Духота такая, что я бы с удовольствием сожгла свои чулки вместе с муслиновым платьем. –  Ragazzo mio [(итал.) – мальчик мой], почему тебя не присоединиться к нам? Бокал освежающего лимонада подсластит осадок от неприятного происшествия.

– С удовольствием, – Артур учтиво кланяется.

– Но сперва найди главную горничную Бригитту, она поможет тебе с... – мамин веер делает круг, очерчивая лицо в обрамлении черных волос, идеально лежащих волосок к волоску: единственное, что все портит – уродливый порез на лбу., – …этой проблемой.

Артур кивает и направляется к парадному входу дома.

Я почти успеваю воспользоваться моментом и незаметно юркнуть мимо мамы к неприметной двери на кухню, пока она машет вслед нашему дорогому гостю, как рука в белой перчатке цепко хватает меня за локоть.

– Дэнни, ты думаешь, я глупа и слепа? – голос она не повышает, но тон заставляет вздрогнуть – будто сотни холодных иголочек вонзились мне в затылок и поползли ниже. Еле заставила себя повернуться к ней лицом. – Ты должна быть сдержанной и не забывать о манерах. Артур – потомок королевского рода, а раз уж у нынешнего короля нет престолонаследников...

– А как же принцесса Генриетта? –ужас перекрывает дыхание. Неужели, с ней что-то случилось? Ведь Этта сегодня не приехала на мамино субботнее чаепитие…

– С ней все в порядке, милая, – мама немного смягчается. Глаза перестают напоминать два осколка льда. – Просто... Она не может занять трон. А значит, следующим претендентом может стать Артур. И ты ведь не хочешь стать врагом будущего короля?

– Почему не может?

– Потому что она родилась женщиной.

– Но я знаю Этту! Она сможет управлять королевством, когда вырастет! – от искреннего негодования за свою подругу голос подскакивает на несколько тонов, и славка, еще в прошлом году облюбовавшая разросшийся смородиновых куст, пугливо чирикает в ответ.

– Mija [(итал.) – дочка], – мама ласково касается моей щеки – кружево ее перчатки щекочет кожу. – Есть вещи в этом мире доступные только мужчинам... Не потому, что они лучше, – быстро добавляет она, не дав мне и рта раскрыть. – Просто... Они имеют нужные качества.

– То есть, – голос дрожит, подступающие слезы туманят зрение. Я знала, о чем говорит мама. Не об Этте. Обо мне. – Я не смогу стать рейуром [(гэл.) ridire /rejj- or rhùejj'-ur-à/ – наездник, рыцарь]?

– Тебе это и не нужно, поверь мне. Когда ты подрастешь, ты все поймешь.

Киваю. Сил нет спорить – все уходит на то, чтобы удержать слезы внутри.

Мама еще раз гладит меня по щеке и идет прочь к особняку, где ее ждет гости. Ей, как хозяйке вечера, нужно их развлекать.

Ее шаги становятся все глуше и глуше, удаляясь. Пока совсем не растворяются в летних звуках нашего большого сада. Я вскидываю голову к небу, будто спрашивая: «За что?» Облака лениво проплывают мимо, принимая различные причудливые формы: белоснежный, словно из ваты, дракон на мгновение закрывает солнце, чтобы потом расползтись на бесформенные ошметки, гонимые летним ветром.

Нет.

Смахиваю слезы, выпрямляя спину. Я знаю, чего я хочу. И я, во что бы то ни стало, получу это.

Конечно же, я маму не послушала. Я не перестала мечтать о Таомаире, так же как не перестала отвечать на каждый словесный выпад и тычок от Артура Бедивира Хорана. Мама всячески пыталась нас подружить: но на званых балах я даже не утруждала себя попытками любезничать с ним, при удобном случае наступая ему на ноги во время танца, при этом притворно охая и извиняясь, или же откровенно грубила, изящно завуалировав свои едкие замечания так, чтобы понял только он.

Я искренне не понимала, зачем мама пытается подружить нас.

До сегодняшнего дня...

***

– Что? – во все глаза гляжу на маму. Может, прическа слишком тугая, и кровь в мозгу плохо циркулирует, отчего возникают слуховые галлюцинации.

– Я подобрала тебе превосходную партию, – мама отодвигает от себя чашку и со щелчком раскрывает веер у своего лица, пряча улыбку.

– Партию? – аппетит пропадает: отодвигаю от себя муссовое пирожное, с самого утра долгожданный десерт. Я буквально кожей чувствую: она говорит не о партии в шахматы или бридж.

– Не глупи, – мама смотрит на меня поверх газового веера, расписанного пионами. – В следующем году тебе будет восемнадцать. Нет смысла тянуть еще больше.

– С чем тянуть? – упорно не хочу понимать смысл ее намеков. Еще большее беспокоит то, что папа, еще с утра закончивший сверять баланс в расчетных книгах, опять нашел какие-то дела, чтобы не спускаться к традиционному послеобеденному чаю: обычно он любит выкроить время, чтобы насладиться общением с нами и отборным чаем с освещающими цитрусовыми нотками. Пропускает он наши маленькие посиделки, только если не хочет находиться между двух огней. Когда мама в очередной раз доказывает свою точку зрения, а я – спорю.

У нас с ней разные представления о роли женщины в наши дни. Она искренне не понимает, как можно предпочесть вышивку стрельбе из лука и фехтованию. А я не понимаю, в чем счастье раздаривать глупые расшитые разноцветными птичками платки парням, которые мне даже не нравятся. Просто ради приличия? Или, чтобы показать: «Смотрите все, я такая искусница!» Полная чушь...

Но мне приходилось ее слушаться, ведь она моя мать. Но она не могла вылепить из меня другого человека. И она это понимала. Да, я могла одеть красивое пышное платье, заплести волосы в высокую прическу и вышить фазана с разноцветным хвостом на салфетке. Могла. Но мне это не нравилось. Совсем. Я видела, что мама, капля за каплей теряет свое терпение, и страшилась момента, когда они примет кардинальные меры. Но я-то думала, что она отправит меня в какой-нибудь пансионат для благородных девиц. Откуда я потом смогу сбежать. Или к тете Иветте.

Пансионат. Но не это...

– С твоей помолвкой, Mija [(итал.) – дочка].

Эти слова можно сражают наповал: в груди что-то сжимается, как от удара. Я не плакала с 12 лет, но это не значит, что сердце у меня покрылось броней. Боль и обиду, будто бы меня предали, я прочувствовала очень хорошо.

Я знала, что этот вопрос когда-нибудь поднимется. Но не думала, что мама захочет избавиться от меня при первой же возможности.

– И кто жених? – упавшим голосом интересуюсь я. Смотреть на маму сейчас невыносимо, уж больно выглядит счастливой: кажется, даже седина из шелковистых черных волос ушла, как и мелкие морщинки в уголках губ и глаз. Она на седьмом небе. Будто нашла легендарный трилистник удачи.

– А ты догадайся, – знакомый глубокий мужской голос – словно наждачка по стеклу. Боги, и этот бесячий виверн здесь. Пришел позлорадствовать? Он, что узнал о моей помолвке раньше меня? Ну знаете ли... Это уже не в какие ворота.

– Мама, пусть он уйдет. Наши семейные дела его не касаются, – стараюсь произнести фразу, как можно спокойнее, но голос все равно дрогнул на слове «он».

– Детка, так ведь он...

Паника, вот что я увидела в маминых глазах, когда ее взгляд скакнул от меня к нему и обратно. Мама не ожидала, что я так отреагирую. Неужели, она думала, что я соскучусь по Артуру Бедивиру Хорану за эти полгода и с визгом брошусь к нему на шею? Это же бред сумасшедшего...

Погодите-ка...

Рука застывает, не донеся чашку до рта. Оцепенение охватывает меня от рыжей макушки до кончиков пальцев.

В этот момент Артур отлепляется от косяка, подходит к столику: пальцы в перчатках барабанят короткую мелодию на спинке моего кресла: будто Хоран решает, чтобы такое стянуть с нашего серебряного многоуровневого подноса со сладостями.

Раз – фарфоровая чашечка с витиеватой ручкой выскальзывает из моих одеревеневших пальцев. Каблуки его сапог глухо цокают по золотистому дубовому паркету. Парень опускается на банкетку, обитую кожей.

Пальцы пробегают по третьей октаве, рождая переливчатый мотив с ноткой грусти.

Со – Ля – Ля-диез – Ля – Соль – Ля-диез.

Эту песню я играла столько раз, что запомнила. «Прощай, красавица». Он издевается?

– И ты согласен? – резко разворачиваюсь. Перетянутый корсетом бок отдается болью. Но я едва ее замечаю. Артур вальяжно, насколько это вообще возможно, располагается на узкой табуретке, и делает большой глоток уже остывшего чая. Моего чая. И... Этот... (будь он десять раз проклят!) напыщенный павлин пожимает плечами и продолжает пить чай.

Дыхание учащается, стоит посмотреть на маму: и становится душно. Невыносимо душно. В этой комнате, в этом доме. Среди этих людей. Во всем этом дефектном мире!

– Mija [(итал.) – дочка]. Дочка... – лаохский акцент мамы немного приводит меня в чувство.

Поднимаю от стола руку с выставленным указательным пальцем, мягко прерывая ее.

Мне все еще хочется крушить все вокруг, бить посуду и ругаться как сапожник. Ох... С каким бы превеликим удовольствием я бы отыграла нестройную клавишную мелодию наглой физиономией Артура Бедивира Хорана... Но это делу не поможет. Только все усугубит.

Закрываю глаза, сделав глубокий вдох.

Нужно найти решение, как выкрутиться из кошмарной ситуации под названием «Замужество». Мне не улыбалось ближайший год провести словно с табличкой на шее: «Невеста одного из самых завидных женихов Драгонстоирма». Эх... И почему у нынешнего короля Коранна нет сына?

Нет, не время нырять в размышления «А что, если...?» Драгоценные секунды утекают одна за другой... Надо придумать, что-нибудь, чтобы мама успокоилась на ближайший год. Что же может убедить ее не торопиться…? Ах, если бы тетя Иви была здесь... Она бы...

– Даниэлла, тебе нехорошо...?

– Я согласна.

Резко распахиваю глаза: мама от неожиданности вздрагивает, а Хоран давится чаем и заходится в надрывном кашле.

– Mija [(итал.) – дочка]! – от переизбытка чувств мама начинает хлопать в ладоши. Обычно она себе такого не позволяет.

Главное, не допускать в голову мысли, как она расстроится, если, не дай Великие Боги, мой план провалиться, и все всплывет наружу.

– Ты приняла правильное решение, милая.

Мама светится, а за спиной – подозрительная тишина. Хоран, похоже, переваривает мой ответ вместе с дармовым чаем.

Давай, женишок, пойди на попятную, облегчи мне жизнь.

Подавляю искушение обернуться, чтобы полюбоваться его наверняка шокированным лицом. Артур по моему убийственному взгляду поймет, что замуж за наследника Дома Бедивир я пойду только, если к алтарю потащат мой гниющий труп. Нет... Почему сразу «мой»? Пойду только, если на следующий день стану благородной вдовой.

– Но с одним условием.

Улыбка мамы увядает, в глаза прокрадывается подозрительность.

– Следующий год я проведу у тети Иветты.

– Дани, – черные брови наползают на глаза: упоминание о сестре маме не понравилось. – Иветта не лучший пример для подражания...

– Но в свои девятнадцать она получила титул Императорской Леди! – иду сразу с козырей. Мама часто говорила, что тетя Иви – талантливая и умная женщина, другая бы не смогла оказаться в шаге от королевского престола. Только взбалмошная. Я другого мнения, но стараюсь держать его при себе. Я лучше ознакомлена с историей восемнадцатилетней давности. Интересно, мама бы сильно расстроилась, узнав, что Иветта не проиграла покойной королеве, а просто отказалась становиться невестой наследного принца Коранна?

– Mija [(итал.) – дочка], я не думаю, что это хорошая идея...

Мама точно уловила восторг в моем голосе. А к вещам и людям, которые мне нравятся, она всегда относиться с настороженностью и подозрением. Будто мои предпочтения потенциально опасны. Даже за нашим с папой времяпрепровождением она следит точно коршун: не приведи Боги, ее милая дочурка научится одним взмахом сабли отрубать головы потенциальным женихам! Поэтому настоящий меч я держала в руках всего два раза. Один раз, когда папа великодушно дал подержать свой «Агро», после первой успешной контратаки (мама, невольно став свидетелем этого торжественного момента, тут же рухнула в обморок, потом неделю я была вынуждена натирать ее виски маслом мяты). Второй раз мне посчастливилось прикоснуться к папиному клинку, когда он в очередной раз вытащил его из искусно отделанного деревянного ящика, чтобы почистить (сделала я это тайком, пока никто видел). Помню его, как сейчас: рукоять из белой слоновой кости с кожаной оплеткой, темляк [ремень, петля, шнур или кисть на эфесе холодного оружия или рукояти инструмента] с нашим родовым гербом, огненным орлом, позолоченная гарда и посеребренный клинок с продольным желобом… Красивое и смертельное оружие. Как вспоминаю, будто снова ощущаю его тяжесть в моей руке и острое чувство горечи: для меня никогда не сделают ничего подобного и в наследство мне «Агро» не достанется. Максимум, что я могу получить – это серебренный швейный набор с кружевным узором, который мама привезла из своей родной и далекой страны Лаох, стране палящего солнца и величественных построек древности.

– Даниэлла?

Мама заметила, что я отвлеклась, совершенно не слушая, как она перечисляет «заслуги» тети Иви, список которых венчает – рождение внебрачного ребенка. Неудивительно, что «добродушные» родственники сослали ее как можно дальше от столицы. В маленький городок, где вместо быстрых магических способов связи, только почтовая тройка коней, раритет прошлый веков. Не зря с древнего языка «уам» переводится, как пещера. Та еще глушь, но зато с холма за городом открывается чудесный вид на Таомаир. А именно туда мне и нужно попасть.

– Мам, ты же знаешь, что я недостаточно изящная...

За спиной раздается приглушенный кулаком смешок – стискиваю зубы, вцепившись пальцами в вышитую скатерть.

Терпи, Дани. Если психанешь сейчас – мама поймет, что к тете ты едешь не учиться тому, как быть идеальной невестой королевского рода.

– И тетя поможет мне. Ты ведь помнишь, что мы недавно с тобой обсуждали?

Многозначительно посмотрю на маму, молясь, чтобы она поняла без слов: произносить вслух нет никакого желания. Не хватало еще, чтобы Бедивир Хоран решил, что я взаправду готова записаться на отбор, если он вдруг – Пуфф! – и превратиться в наследника престола. Вообще, когда мама об этом говорила, я лишь кивала, пытаясь читать «Особенности поведения драконов в естественной среде», «переобутую» в обложку книги о домоводстве. Мне было плевать, будет ли толпиться у дома Артура Бедивира Хорана толпа невест. А вот мама все вздыхала о том, что его избраннице придется нелегко при таком раскладе. Кто же знал, что ей окажусь я.

– О чем ты...? – мама прищуривается, поддавшись вперед и пытаясь считать мои невербальные сигналы: дергаю головой в сторону Артура и пальцами изобразила корону у себя над головой. – О! – лицо в обрамлении черных завитков светлеет, и она снова хлопает в ладоши: давно я не видела ее такой оживленной, без вечной складки на лбу. Сердце даже на миг екает от укола совести. Когда она все узнает... – Ты умница, Данни! – первая похвала с тех пор, как мне стукнуло 10 совсем не радует, но я заставляю себя улыбнуться: – Пойду распоряжусь о повозке. Придется отправиться в Анам, чтобы передать письмо Иви. Ближайшая почтовая служба только в столице. Нужно столько подготовить, – мама встает и принимается расхаживать по комнате, обмахивая раскрасневшееся от возбуждения лицо веером. – Платья, украшения, trucco [(итал.) косметика]... Столько всего нужно взять с собой! В захолустье, близ которого обитает твой дядя ничего и нет... Bene [(итал.) хорошо]! – мама останавливается, развернувшись на каблуках.

Я замираю. Вдруг она передумает?

– Вы. Двое, – она со свистом складывает веер и указывает им сначала на меня, потом куда-то выше моего плеча.

Быстрый взгляд рушит призрачную надежду: был шанс, что Артур испарился, когда едва осязаемое предложение о помолвке начало обретать телесность, и пришел... Ну, допустим, папа. Но нет. Артур был все на том же месте: разве что выпрямился, когда мама указала на него.

– Обсудите все. Ваши жизни скоро накрепко свяжутся, как никак.

К горлу подкатывает тошнота, стоит представить, как мы будем обсуждать, из какого материала плотникам стоить выстрогать наше брачное ложе.

Мама почти делает шаг к двери, как снова оборачивается, грозно посмотрев на меня: да, так, что у меня ладони начинают потеть.

– И чтобы, когда я вернулась, гостиная была в точно таком же виде. Тебе ясно, Даниэлла Изабель?

Киваю, потупившись в стол: мне не стыдно, просто не хочется, чтобы мама заметила тень разочарования, промелькнувшего на моем лице. Ни тебе вазу разбить о и так видимо стукнутую голову, ни вылить благоухающий жасмином чай в ненавистное лицо. Эх... И почему у него и следа подростковых прыщей не осталось? Где справедливость. Уродец внутри должен, просто обязан, быть уродцем и снаружи...

Хлопает дверь, и рядом со мной возмущенно крякает бесцеремонно отодвинутое кресло.

Импульс раздражения молниеносно разносится под кожей.

Ох, мама... Не обещаю, что наше родовое гнездо уцелеет, если Артур Бедивир Хоран решит потянуть ко мне свои лапищи. Зато будет отговорка, если вдруг папин клинок обагриться драгоценной кровью...

– Рассказывай, – Артур опускает руку, согнутую в локте на стол, ладонью подперев щеку, и смотрит на меня раздражающе-внимательным взглядом. По его лицу видно, что он не поверил в мою готовность кидаться грудью на амбразуру под обстрел свадебного конфетти.

Но если я не хочу, чтобы моя идея погибла в зародыше, я должна убедить Артура, что не вижу в нашей помолвке ничего смертельного, просто мне нужно время подумать, свыкнуться с мыслью. Поэтому и еду к тете. А что, довольно отличная отговорка...

– Что рассказывать? – хлопаю ресницами, делая максимально невинное лицо. При этом отодвигаясь на дальний (от Артура) край кресла. На всякий случай.

– Что ты задумала?

Застываю. На секунду меня прошивает страх, наверняка отразившийся на моем лице. Но так просто капитулировать я не собираюсь. Он ничего не знает. Просто тычет пальцем в небо, пытаясь попасть в нерв.

Смеюсь, прикрыв рот свободной от перчаток ладонью. Жаль, что я не приросла к вееру как мама. Отличный способ скрыть чувства по необходимости. Можно даже выдать что-то похожее на кокетство. Но придется убеждать подручными средствами...

– Почему ты решил, что я что-то задумала?

Не дав себе даже время подготовиться, выбрасываю вперед руку: пальцы скользят от джиерских нашивок на его форме к локтю. Артур проследил за моим движением, чтобы потом снова уставиться на меня сбитым с толку взглядом.

Так. Немного вывели из равновесия. Теперь, тяжелая артиллерия. Фух, представим, что на мне трехслойная броня, покрытая драконьим ядом... Ничего, потом помоюсь с головы до пят…

Придвигаюсь ближе. Заглядываю ему в глаза, растягивая губы в улыбке – лишь слегка, чтобы не выдать, как мне все это претит.

Давай, Дани... Последний рубеж, и ты свободна. Убеди его. И тогда от тебя отстанут на целый год...

– Может..., – отпускаю глаза, чтобы они меня не выдали. – Я хочу за тебя замуж...

Чувствуя, как внутри поднимаются волны отвращения от одной только мысли о том, что я собираюсь сделать – досчитав до трех, я тянусь вперед, предварительно прикрыв глаза: потому что, если честно, я всей душой жажду промахнуться: уж лучше поцеловать нос, чем...

Меня окутывает запахом металла и мяты. А потом мои губы соприкасаются с чужой кожей. Но не лица. Это уж точно.

Распахиваю глаза.

Этот... облезлый индюк! Прикрыл мне рот ладонью! Я тут жертвую своей девичьей честью…! А он…! Сует мне под нос свои пропахшие порохом пальцы.

– Прости..., – выдавливаю из себя, чувствуя, как язык начинает печь от невысказанных оскорблений.

Выпрямившись, встаю из-за стола, отодвинув стул.

Терпи Дани, это ради Таомаира…

И снова улыбаюсь, да так что скулы начинают болеть от напряжения.

– Я удалюсь, с вашего позво...

Хочу сделать книксен, как он хватает меня за руку, чуть дернув к себе. Едва удается удержаться на ногах, схватившись за край стола.

Его лицо так близко, что я могу сосчитать темные крапинки в его серых глазах.

Внутри все сжимается. Но не от испуга. Тело готовится отражать любой удар.

Если он меня поцелует… Прости, мама, но тебе придется сказать: «Прощай» роскошному столетнему чайному сервизу.

Правая рука дергается.

Пара мгновений отделяет парня с преступно ровным носом, без горбинки и утолщения, от расправы в виде звонкой пощечины. Точно! Может ему нос сломать? Ладонь сжимается в кулак...

И тут Хоран отпускает меня, прервав зрительный контакт.

Артур встает. И поворачивается к дверям, которая выходит в сад. Сейчас они открыты: именно этим путем ненавистный лазутчик попал к нам в дом.

– Притворюсь, что я тебе поверил.

Облегченно выдыхаю: едва не подпрыгнув на месте.

В этот момент часы бьют три раза. Хоран отвлекается. А я щипаю себя за щеки, чтобы, когда он повернется, выглядеть достаточно смущенной.

Он, и правда, напоследок оборачивается. Только в этот раз его лицо прорезает ехидная ухмылка.

– Учти, я буду неподалеку, и могу в любой момент проверить, как продвигаются твои успехи по превращению в «Истинную Леди». Увидимся!

Он шутливо салютует мне и удаляется.

Валюсь обратно в кресло, когда его силуэт пропадает из виду.

Какая же я все-таки дура! Эта форма... Я настолько была поглощена своей неприязнью, что нашивка в форме дракона, свернувшегося калачиком вокруг буквы «Т» на правом на грудном кармане, ускользнула от моего взгляда. Мама столько жужжала, что Артур собрался поступать в престижную академию (в очередной раз, если верить слухам). А я даже ради приличия не поинтересовалась, в какую! Я наивно полагала, раз его вышибли из Приграничной Академии, обратно уже не возьмут! Да он же меня в два счета раскроет! Как только я переступлю порог Таомаира! И никакие остриженные волосы и перетянутая грудь мне не помогут!

Сердце рвано колотится еще с минуту после неожиданного, хоть и такого очевидного открытия. И как я даже не подумала о том, что с долей вероятности 99,9% выходцу из Дома Бедивира дадут второй шанс! Ну конечно, академия Таомаир ведь находится под крылом у королевской семьи!

Если я откажусь от всей этой затеи… Покорно приму судьбу, выхожу замуж, то следующие годы проведу тайно молясь, чтобы ненавистный муж погиб в одном из рейдов по Драгонстоирму. Например, канул в «Драконью пасть», обманчиво безобидное ущелье – там даже вокруг пейзаж такой, что не хватает только соловьев, голубых махаонов и цветущей вишни. Красивые виды... Для скоропалительной и мучительной смерти. Интересно, а Хоран знает, что скрытые провалы этого ущелья щерятся каменными наростами, источающими смертельный яд? Зазевался, поскользнулся, скатился по крутому склону вниз. И все – считай, труп.

В голове тут же вспыхивают яркие картинки – свадьба, плавно перетекающая в медовый месяц. Остановка в сказочном месте, в котором круглый год по земле стелиться туман...

Небольшой толчок – и я уже не жена племянника короля и возможного претендента на трон. А вдова...

Эх... Мечты... мечты...

И почему только этот линдворм решил, что я – подходящая кандидатура? Он явно хочет испортит мне жизнь!

Нужно что-то придумать... Отговорить его. Сделать так, чтобы он понял...

Вот бы кто-нибудь доступно объяснил бы Артуру Бедивиру Хорану – что от ненависти до любви один шаг только в случае, если этот шаг ведет в сторону кладбища. Если двое на дух друг друга не переносят – разрядить обстановку может только смерть или тяжелая болезнь одной из сторон. А я хочу прожить жизнь оставаясь здоровой и, что немаловажно, счастливой! А это значит, что между мной и наследником фамилии Бедивир должно быть максимально возможное расстояние.

Казавшаяся сейчас крохотной чайная комната не может вместить мое нервное расхаживание из стороны в сторону – я то и дело натыкалась на мебель и наступала на углы длинных штор. Лестница, устланная ковром, подходит для этого куда лучше: особенно учесть наше с мамой особое соглашение. Если она не хочет, чтобы я по дому ходила come un uomo (коме ун уо-мо) [как мужчина (итал.)], она должна позволить мне самой выбирать покрой платья. Поэтому я частенько хожу в мягком корсете, без вшитых деревянных пластин из китового уса и в платьях простого покроя с завышенной талией и рукавами-фонариками. Поэтому я не скоро выдыхаюсь, перемалывая в голове развернувшуюся безрадужную перспективу. Когда же дыхание все же немного сбивается, я останавливаюсь. И замечаю, что в конце коридора приоткрыта дверь в папин кабинет. И меня непреодолимо тянет туда. Хочется нырнуть в атмосферу мужской строгости и здравомыслия, разбавленную только запахом крепкого табака: никаких гобеленов, картин и узоров, только белые стены. Единственное украшение – ветвистые рога марала. Обстановка, неизменная с детства: бархатные шторы, конторский шкаф во всю стену, где, прибывавшие в чистоте, без единой пылинки, ютились, книги, гроссбухи, папки с письмами, свитки и другие документы. Опускаюсь в кресло, но расслабиться и буквально растечься по обивке, как обычно, не могу. Даже знакомый запах пряной вишни и сигар с легкой ноткой высушенной на солнце травы и сладковатого лошадиного пота, не может, как и прежде, накрыть меня чувством безопасности.

Я ощущаю, как на меня давят обстоятельства, сжимая в тисках грудную клетку... Я бы наверняка осуществила бы свою мечту, если бы у меня было больше времени... Через пару лет, я бы сумела убедить отца... А что? Слышала, что девушки с особым талантом могут попасть в Таомаир... У девушек магические потоки полностью созревают к 21 году... У меня был шанс... Плевать, я даже согласна следующие три года провести в изоляции в Потухшем Пиретериуме [горн, горнило (греч.)], питаясь местной живностью. Но сейчас... Времени просто нет. Если только я не найду того, кто убедит Хорана в бредовости маменькиной идеи...

Толкаю пальцем миниатюрную модель Таламы [Talam, земля (древнеирландский)] – облака тут же испугано накрывают приплюснутую планету, скрывая разбросанную по водному пространству сеть континентов, вместе принимающих очертание впавшего в спячку дракона.

Друг...

Если бы у этого самовлюбленного козлорога был друг!

А что, если...?

Промелькнувшая догадка заставляет выпрямиться и почувствовать, как в груди фейерверком взрывается надежда, напитывается цветом и застывает, не спеша уходить, как это обычно бывает с недолговечной пиротехникой: минутная вспышка в небе, и все.

Да! Это самый лучший вариант!

Не терпелось поделиться своей безумной идеей. Мама и папа отпадают, если я не хочу в Обитель Очищения Душ – куда отправляют неугодных жен и взбунтовавшихся дочерей. Единственный человек, с которым я все могу обсудить – Этта. Она всячески поддерживает меня, хоть сама давно сдалась и оставила мечты о престоле. Единственный человек, готовый выслушать, прикрыть, порадоваться и посетовать на судьбу вместе со мной.

На самоходке я буду добираться вечность, поэтому...

Оглядываюсь на дверь, прислушиваясь. Но папа как будто специально оставил кабинет открытым, чтобы я смогла посидеть в тишине и не торопясь все обдумать. Возможно, смериться со своей судьбой и перелистнуть страницу (если, конечно, мама поставила его в известность). Он явно не догадывался, что в стенах его дома зрел самый настоящий бунт.

Не позволяю себе больше ни одной лишней секунды для раздумья. Кидаюсь к полукруглому углу, задернутому тяжелым гобеленом с массивной золотой кисточкой. Там скрывается высокий стеклянный шкаф с ценными артефактами и ска-хан – с виду непримечательное зеркало в человеческий рост, а на деле – узконаправленный портал. Персональный. Им мог пользоваться только папа. Правда, я еще три года назад нашла способ обойти защиту. Капля крови и, как ни смешно, пара фраз из маминой книжки домоводства. Не знаю, что помогло на самом деле, но с того дня, когда хотела увидеть Генриетту, я все делала именно в таком порядке: «Укол – Слова – Образ»

Выдергиваю булавку в виде лилии, что мама не к месту, присоединила к моему зеленому платью, и вдавливаю в подушечку пальца.

Боль почти не чувствую. Торопливо размазывая скудную каплю по посеребренной поверхности и произношу.

– Seall dhomh. Foill seachadh. Comharraich (Сиил-Доо. Фоил-Сиика. Комаараик) [Покажи. Прояви. Укажи (гэльск.)]

Поверхность зеркала начинает дрожать, по ней пробегают искры насыщенного оранжевого цвета.

Быстро закрываю глаза, рисуя в голове просторные покои принцессы: резная кровать на столбиках, позолота и лепнина на потолке, богатая мебель и окна с витражом из цветных стекол на верхних полукружьях.

Даже если Этта еще не там, я ее просто подожду.

Шаг вперед: и раскрытая выставленная ладонь касается субстанции, похожей на студеный кисель. Глаза я держу закрытыми: иначе головной боли и тошноты не избежать. Плавали, знаем. Еще шаг – и с головы до ног меня будто обливают холодной водой, а потом резко окунают в горячую.

Вздрагиваю всем телом и распахиваю глаза. Туалетный столик подо мной возмущенно крякает. Хватаюсь за край, чтобы не свалится на пол и осторожно слезаю. Вслед за мной на пол падают металлические и стеклянные баночки до этого стоявшие ровными рядами.

– Гляжу, ты забыла, что в прошлом месяце отец подарил мне новое зеркало.

– Это не зеркало, – морщусь я, ощущая скрипящий темно-розовый порошок на своих пальцах и борясь с желанием вытереть ладони о свою юбку.

Этта пожимает плечами и отрывается от своего вышивания, чтобы с улыбкой посмотреть на меня. Она не злится на разбросанную и, возможно, испорченную косметику. На душе становится легко.

Подойдя ближе, она сначала протягивает мне платок. Я принимаюсь энергично оттирать следы своего преступления с рук: не Дай Боги, испорчу дорогую обивку или заляпаю шторы из парчи! Этта стоит, ровно держа спину, как и подобает особе королевских кровей. Ладонь с длинными и тонкими пальцами опускается на мое плечо. Я среднего роста, но рядом с Эттой ощущаю себя коротышкой.

– Я скучала, – отвечает она все тем же ровным голосом, лишь слегка окрашенным в тон искренней радости. – От тебя все лето не было вестей. Что делала?

– Проводила скучные деньки в загородном поместье, распивая чаи и слушая унылые литературные чтения.

– Могла воспользоваться ска-ханом, как сейчас. Что мешало? – Этта отступает и принимается собирать упавшую косметику. Она с детства была такой – по возможности, она делала все сама, что очень злило ее отца. Это был ее крохотный, едва заметный, бунт против дворцовых правил.

– А то ты не знаешь мою mamma [маменьку (итал.)], – недовольно ворчу, чувствуя, как внутри прокатывается волна стыда: это отговорка, грубая и не умелая. Если бы я хотела, меня бы ни одна закрытая дверь не остановила.  После громких заявлений, что я смогу убедить родителей и поступлю в академию своей мечты – было немного стыдно смотреть в глаза подруге. Ведь в прошлый раз я не сдержалась и резко прошлась по ее кроткому смирению в отношении ее наследных прав. Этта тогда почти не изменилась в лице. Но на то она и принцесса – Генриетта превосходно умела держать себя в руках.

– Чудо, что ты смогла ускользнуть от ее пристального внимания, – уголки ее аккуратных, будто нарисованных умелой кистью, губ вздрагивают в полуулыбке.

Этта подходит к окну и опускается на тахту. Ее лицо цвета слоновой кости в обрамлении иссиня-черных освещают разноцветные лучи, и она становится похожа на волшебное существо Затерянного Леса.

Может показаться, что принцесса из Дома Бедивир недостаточно рада моему визиту. Но я слишком хорошо ее знаю, чтобы понимать: все обиды (если она тогда приняла мои слова всерьез, а не списала все на несдержанный порыв обиженной девочки) забылись: легкое похлопывание по расшитой шелковыми нитями обивке –красноречивее любого, самого громкого слова.

Присаживаюсь рядом, но не знаю, с чего начать. Со свалившейся на голову помолвки? Или может, с того, что если она мне не поможет, через год я стану... Как там это называется? Ее двоюродной невесткой? Или сразу начать с мой безумной идеи?

– Эй, – мягкий оклик и чуть холодные пальцы накрывают мои: я перестаю терзать муслиновую юбку своего платья и поднимаю глаза. – Говори все как есть. При мне тебе не стоит наряжать слова в красивую обертку.

– Ладно. Я... Начну с самого начала. – набираю в грудь побольше воздуха: – Сегодня со мной случилось худшее чаепитие в моей жизни...

Я выложила все Этте в красках, не стесняясь в выражениях, то и дело вскакивая и махая руками, словно птица на взлете.

– Я решила! – бью себя кулаком в грудь, будто собираясь на затяжную войну.

– Тише, – Этта тянет меня обратно на кушетку. – Иначе весь замок узнает о твоих планах.

– Точно, – понижаю голос до шепота. Подозрительность волной проносится по телу: А вдруг кто подслушает? Это же будет грандиозный скандал! – Я собираюсь... поступить в Таомаир. Переоденусь мужчиной, подружусь с этим коз... – Генриетта нахмурилась. К кузену у нее нет такой острой неприязни, как у меня: поэтому весь мой обличающий монолог пришлось проглатывать окончания всех едких словечек в адрес Бедивира Хорана. – ... С Ар... туром... – с трудом произношу его имя вслух. Аж зубы сводит, будто я съела самую кислую сливу из корзины. – А потом я брошу все силы на то, чтобы переубедить его. Вот увидишь. Не пройдет и двух месяцев, как Бедивир Хоран решит, что породниться с семьей Каделл – не просто плохая идея. Наисквернейшая для всего рода Бедивир! Он поймет, что я худшая кандидатура на роль его невесты!

Снова встаю, переполненная эмоциями, в которых яркой жилкой пульсирует чувство собственной умопомрачительной гениальности. Кружась на месте и смеясь, хлопаю в ладоши.

Этта моего ликования не разделяет. Она откладывает вышивку – пока я вещала, она продолжала скрупулезно и с хладнокровной точностью протыкать иголкой натянутую на пяльцы канву, лишь время от времени поднимая на меня глаза. И вот вдруг она перестает рукодельничать, откидываясь на спинку тахты: внимательный взгляд ее серо-голубых глаз находит меня и буквально пронзает насквозь.

Я сразу же теряю изрядную долю энтузиазма и возвращаюсь на место.

– Что не так? По-твоему, мне лучше согласиться и стать женой этого... этого... – в голосе звенит обида, смешанная с нарастающим несогласием. Я сжимаю кулаки, готовая обороняться. Сыпать аргументами и весовыми словами.

– Нет-нет, – Этта поспешно мотает головой: мои стиснутые зубы и горящие глаза словно красный маяк предупреждают об опасности: нет, с кулаками я на нее не накинусь, но поссоримся мы точно. – Не в этом дело. Я поддерживаю твое желание идти своим путем. Хоть и считаю, что вы с Арти вполне могли бы стать отличной... – фыркаю, не дав ее договорить, и принцесса тут же переходит к сути: – Хорошо. Я оставлю свое мнение при себе. И притворюсь, что согласна со всеми пунктами твоего плана. А чтобы доказать, что я на твоей стороне, укажу тебе на очевидные огрехи.

– Какие огрехи? – складываю руки на груди, обиженно выпятив губы, как делала в детстве, когда Этта указывала мне на ошибку в проверочных листах с заданиями – особенно у меня хромала цифирная наука [арифметика].

– Во-первых, – грациозный пальчик с тонким кольцом взметается вверх. – Доктор. Как ты собралась пройти медицинский осмотр?

– Осмотр?

Знакомое слово прозвучало будто на неизведанном языке. И я переспрашиваю, лелея надежду, что внезапно стала глуха на одно ухо, а лучше – на два. В моих планах никаких осмотров, тем более, медицинских, не значилось.

– Стандартный осмотр доктора перед приемкой в Академию, – чуть пожав плечами, Генриетта возвращается к своей вышивке.

Мои плечи опускаются, будто налитые свинцовой тяжестью. Перед глазами маячат все возможные оттенки белого – от ослепительно белоснежного до цвета шампань. Мне грозит примерка подвенечного платья в обозримом будущем, и я с ужасом осознаю всю масштабность и неизбежность этого события.

Нет ни одного шанса, что доктор не сумеет отличить мальчика от девочки...

Запускаю пальцы в волосы, яростно ерошу их, прогоняю неприятные картинки – плохо закрепленная заколка шлепается на пол.

Полная безнадега уже приготовилась накрыть меня с головой, как я в отчаянии утопающего цепляюсь за хлипкую соломинку.

Вскидываю голову и с жадной до положительного ответа надеждой смотрю в глаза Этте.

– Постой! В каждом выпуске есть одна-две девочки. Они же как-то проходят осмотр. Я могу...

Осекаюсь на полуслове – емкое «Не сработает!» пронзает мозг ледяной стрелой. Все «одаренные» девочки входят в особый список – и надо быть абсолютно чокнутой, чтобы отказаться от такой возможности. Я уверенна, что ни одна из гипотетических кандидаток не одолжит мне свое имя и не уступит свое место.

Тотальный провал...

А на первый взгляд все так ловко складывалось...

Поджимаю губы, чувствуя, как переносицу начинает печь, а из позвоночника будто вытащили несколько важных деталек. Хочется обессиленно рухнуть – прямо на дорогой парсуашский [Парсуаш – район Персии] ковер и разрыдаться, по-детски колотя кулачками по полу. Невидящим взглядом таращусь в окно, прямо на макушки сверх меры ухоженных деревьев королевского сада (им только нарядных ленточек на стволах не хватает). И представляю, как откручу голову, или другую ненужную часть тела, Бедивиру Хорану в первую брачную ночь.

Выпрямляюсь и снова смотрю в серые, с голубыми разводами, глаза.

– Я так просто не сдамся.

А что? Если придется, перелезу через крепостную стену. Или спрячусь в одной из корзин, с ячменем например… Или что там за товары поставляют лавочники Уама и торговцы из других стран? Я готова провернуть любой, даже самый безумный план. Все – только бы не втискиваться в платье цвета смерти. И плевать, что у меня в роду нет кочевников из Кидани [кочевые монгольские племена, в древности населявшие территорию современной Внутренней Монголии, Монголии и Маньчжурии], для которых белый – цвет траура.

Этта, не торопится меня переубеждать. Но на ее лбу ясно проступает маленькая нитевидная морщинка.

– Можешь и не пытаться меня отговорить. Я не передумаю, – сразу предупреждаю.

Принцесса откладывает вышивку и наклоняется, чтобы поднять мою заколку – фамильного орла. Единственное из «не-цветочных» украшений, что разрешает носить мама (по крайней мере, в ее присутствии). Вернув ее, Этта, легонько хлопает меня по плечу. Потом она встает.

– Я не буду отговаривать тебя…

Все верно. Это не ее проблема. И втягивать свою подругу в такую авантюру – это не то, что можно спокойно сделать без пятна на совести.

– Ладно я.... – решаю сама проявить инициативу и придумать себе какие-нибудь важные дела, чтобы не было так обидно. И даже дергаюсь, чтобы встать. Но тихий голос Этты, заставляет замереть в радостно-колючем предвкушении – как от неожиданного подарка, вдруг оказавшегося прямо перед моим носом.

– Я тебе помогу.

С этими словами принцесса опускается в кремово-желтое кресло напротив бюро на тонких изогнутых ножках и поднимает вверх цилиндрическую крышку: изящные пальцы ловко отвязывают петлю, неизменно крепившую маленький мешочек к ее поясу. Я знала, что там было. И от осознания этого сердце начинает биться чаще. Неужели, она собирается...

Использовать печать «Бана-Прунсэ [bana-phrionnsa (гэл.) – принцесса]»?

– Этта, что ты...

Встаю и даже делаю шаг к ее элегантному столику, как принцесса вскидывает руку.

– Пусть это будет... Эм... Небольшим сюрпризом.

Откинув мешающий локон своих длинных угольно-черных за спину, она откупоривает чернильницу: по комнате разносится тонкий металлическо-древесный аромат с едва уловимым теплым сладко-пряным запахом.

Макая посеребрённое перо в чернила, Этта аккуратно выводит первое слово и оборачивается.

– Я напишу магистиру [Maighstir (гэлс.) – господин, мастер] Рихтеру письмо. Чтобы твой осмотр проводился на... особых условиях.

– Тогда, я должна... – снова дергаюсь, готовая кровожадным коршуном нависнуть над ее плечом, впиваясь критичным взглядом в каждую буковку.

– Но-но, – грозит Этта серебряным заостренным стержнем, плавно переходящим в черное перо с красным кончиком. Насколько я помню, это редкое перо дикой утки. Лишь у одной из тысячи, а то и больше, имеется такой странный окрас.

– Мне нельзя посмотреть?

Опускаюсь на тахту и складываю руки на груди: я не сержусь и не обижаюсь, просто от накатившего волнения подрагивают пальцы.

Сама принцесса напишет письмо к человеку, от которого, можно сказать, зависит моя судьба. Да еще поставит личную печать!

Мне ли жаловаться, но…

Генриетта возвращается к своему занятию – ответом становится макушка, отрицательно качнувшаяся из стороны в сторону.

Я терпеливо жду, комкая в руках единственное, что оказалось в зоне досягаемости – чуть лохматые концы почти готовой вышивки. Жду ровно до момента, когда в пере заканчиваются чернила, и принцессе снова приходиться макнуть его в чернильницу. Она написала примерно четыре слова.

Снова открываю рот, чтобы с жаром возразить, и выпалить любой аргумент в пользу моего участия в составлении письма. Но у Этты словно глаза на затылке.

– Тебе лучше не читать содержимое этого письма. Герхард может заподозрить неладное. Ты не злись, но актриса из тебя никудышная...

– Да я...!

–  ...потому что ты плохо сдерживаешь эмоции. И подделывать их тоже не умеешь...

Закрываю рот чисто из-за упрямства: пусть не думает, что права.

– Ты придумала имя? – Этта откладывает перо и снова оборачивается.

– Имя...? – хлопаю глазами. О чем она? Таким обыденным тоном спрашивают о кличке щенка...

– Может..., – принцесса опускает согнутые в локтях руки на спинку своего невысокого кресла: ее глаза бегают по моей фигуре, перепрыгивая с одного места на другое, будто ища уязвимые места, – лучше не менять его? Оно же универсальное. И тебе легче будет.

– Значит... Буду Даниэлем... – сжимаю пальцами подбородок: собственная кожа кажется обжигающе-колючей, словно на ней уже проклевывается несуществующая щетина.

– А ты не сиди без дела. Отрабатывай услугу, – указательный палец совершает незамысловатое движение, сначала указывая вниз, потом плавно плывя вверх: Этта будто штопает в воздухе невидимую дырку.
 

– Ты хочешь, чтобы я... – осторожно (на первый взгляд, но, на самом деле, с едва прикрытой брезгливостью) подцепляю двумя пальцами пяльцы. – Закончила эту... Курицу?

– Осталась всего одна лапка гладью. И это не курица, а феникс вообще-то. Как на твоем фамильном гербе.

– На моем гербе орел, вообще-то. На гербах Дюжины Основателей всегда изображались только существующие животные, – передразнила ее поучающий тон, и со вздохом воткнула иголку в плотно.

– Я бы поспорила. Всегда считала, что огненный орел – это вымерший Феникс. Который потом стал персонажем сказок.

С характерным хлопающим звуком Этта открывает другую баночку чернил, ту, что с золотой стружкой – от написанных ею букв всегда пахнет медом.

– Поэтому ты считаешь, что я с этим..., – рука дергается и стежок получается неровным, а «якобы-феникс» заметно кривоногим, – …Бедивиром – отличная пара? Как из сказки «Обрученные Огнем»? Дракон и Феникс...

– Лучше я оставлю свои мысли по этому поводу при себе.

В голосе подруги слышится улыбка.

Пусть думает, что хочет. Я-то знаю правду. И трезво смотрю на вещи.

Артуру Бедивиру Хорану нужен некто вроде этой вышитой «курицы» – красивая обертка с незамысловатым содержанием. Женщина, что будет восхищаться им и соглашаться с каждым словом, сэкономив будущему королевскому гвардейцу (а то и начальнику стражи, а может, вообще, советнику) нервы и время.

Повозка дергается, чуть качнувшись назад – ногти врезаются в обивку сидения, но не я не намерена пересаживаться. Хотя надо бы: безлошадная повозка требует, чтобы тот, кто тяжелее, ехал на стороне, прилегающей к ложным кóзлам (куда вкладываются бумажки с четко прописанным местом назначения). Ехать вдвоем с комфортом можно только при условии, что задняя часть облегчена – а это значит усесться рядышком (на довольно тесной скамеечке) с человеком, которого хочется обходить за километр. У нас в специальном амбаре стоят модели и получше, но мама, видимо, специально выбрала этот хлам: старые, хоть и смазанные колеса глухо поскрипывают, жалуясь на свою судьбу, и мне кажется, я чувствую, как от мотора исходит слабый дымок и запах нагретого до нельзя железа: сложный механизм (из шестеренок, трубок, винтиков и болтиков, работающий на заклятии Кру-а-дар [Cruthadair (гэльс.) – созидатель] первого уровня с вкраплениями магических камней) работал на износ уже не первый десяток. Не удивлюсь, если эта потасканная карета возила еще дедушку.

Следующая кочка прыгает под колеса так неожиданно, будто змея набросилась из кустов – и я, подпрыгнув, едва не заваливаюсь прямо на Артура Бедивира Хорана.

Сжимаю деревяшку, обитую линялым бархатом еще сильнее – кажется, шелковые перчатки надрываются в нескольких местах на стыках швов. Сдуваю с лица непослушную прядь, выскочившую из-под соломенного капора, и вдыхаю полной грудью насколько это было возможно в перетянутом корсете ужасного хлопкового амальрихского [Альмарих – готский вариант имени Америго, отсылка к Америго Веспуччи, доказавшего, что открытие Колумба является не чем иным, как новой частью света] платья с треугольным силуэтом плеч: в нем угловатые места моей фигуры выступают резче, а грудь, напротив будто исчезает, и я начинаю походить на тех кудрявых юнцов с портретов прошлых столетий. Не то чтобы я желаю выглядеть женственнее в присутствии этого линдворма, просто не хочу стать объектом для его едких шуточек.

Но он, как ни странно, молчит.

Я буквально мячиком подпрыгиваю вверх и чуть не ударяюсь об потолок: его четко очерченные губы, с небольшой асимметрией (нижняя губа чуть полнее) вздрагивают. Ожидаю колкость, но слышу не то, что ожидаю.

– Тебе не душно во всем этом? – движение глаз и головы условно очерчивают мою будто скрученную в спазме фигуру с головы до пят.

Поднимаю на него глаза, подозрительно прищурившись – вроде бы невинный вопрос, но интонация в голосе настораживает. Будто какой-то скрытый подтекст прячется под первым слоем... Он, что собирается предложить мне расстегнуть пару жемчужных пуговиц, идущих от горловины к талии и ослабить корсет? Если это какой-то грязный намек – я без малейших зазрений совести вышвырну его из кареты, прямо на пыльную дорогу. Пусть догоняет. Один плюс старых моделей синэ-эквус [Sine (лат.) «без» + equus (лат.) «лошадь»] – у них не предусмотрены остановки. Без навязанного мамой балласта она поедет еще быстрее, даже и не подумав затормозить.

– Нет, – слово разрезает воздух словно сталь подтаявшее масло. Слишком резко. Особенно для девушки, которая еще три дня назад хлопала ресницами и улыбалась своему якобы жениху, сидящему напротив.

Поэтому прежде, чем его брови подозрительно дергаются, словно тетива отпущенного лука, я быстро бормочу:

– Извини, – …сдобрив его неуклюжей улыбкой. И для верности добавляю только что пришедшее в голову оправдание.

– Я просто не люблю эти штуки. По мне лучше по старинке – в тройке или вообще верхом.

Хоран кивает – устроил его ответ или нет, не понять. Но он точно принял его к сведенью.

Повозку в очередной раз встряхивает, и я чувствую укол в боку – точно почка узлом завязалась. Невольно охаю, и это становится негласным приглашением для Артура. Он шустренько пересаживается ко мне.

Дергаюсь, но вовремя спохватываюсь: если я сейчас шарахнусь от него к задней части кареты, это будет выглядеть очень подозрительно. Стискиваю ладонями колени, искренне надеясь, что мой опущенный взгляд можно списать на смущение, а не на попытку скрыть накатившее на меня жгучее раздражение, настолько сильное, что его жар прокатился по телу и прилил к лицу.

– Я знаю, что поможет.

Мужская рука с кольцом-печатью оказывается в поле моего зрения.

Так, если он выкинет хоть что-нибудь... Хоть что-нибудь...

Вскидываюсь, вытянувшись струной.

– Гё-а [Gaoth (гэльс.) – воздух, дыхание], – знакомый язык магии ласкает слух, и в лицо ударяет слабый поток воздуха. Я даже на мгновение зажмуриваюсь – до того это неожиданно.

Когда же понимаю, что произошло, от всплеска неудержимого восторга хватаю Бедивира Хорана за запястье.

– Ух-ты!

– Пустяки, – голос Артура так и раздувает от самодовольства. Но я едва это замечаю. Все мое внимание поглотила магия.

Хоран чуть отводит руку в сторону, шевелит пальцами и струйки воздуха, парящие над его ладонью, заметно уплотняются, начинают закручиваться, сплетаясь друг с другом.

 Это не просто бытовые фокусы мамы и Бригитты. Настоящая боевка! Почти...

Голубые искры, импульсами вспыхивают внутри образовавшегося шара – это зрелище завораживает, притягивает словно звезды, загорающиеся в иссиня-черном небе. К искрам добавляются крошечные разряды молний: воздух начинает вибрировать, и в нем слышится запах металла.

Эта же Сфера Тараниса [Бог-Громовержец у кельтов]! 

Время будто останавливается, кончики пальцев сводит: мне смертельно хочется прикоснуться к этому сверкающему и опасному сгустку силу, ощутить кусачее покалывание на своей ладони – в этот момент я даже забываю, чем это чревато – я получу сильный разряд тока, в лучшем случае, или же сфера отскочит в одну из стен самоходки и разорвет ее на части.

Но мое любопытство остается неудовлетворенным – мужские пальцы сжимаются в кулак, и все прекращается.

Мой недоуменный взгляд с плавающим на дне зрачка возмущением «Эй! А куда?» упирается в Хорана. Он ближе, чем должен быть – и это я сама к нему придвинулась. Словно кошка, учуявшая аппетитную рыбку.

Лицо Артура прорезает ухмылка. Отстраняюсь, вжавшись в обшивку экипажа.

Он тянется ко мне – видимо решил, что я помахала перед его носом метафорическим веером в благосклонном жесте.

Чем отбиваться – зонтом, саквояжем или шлепнуть по щеке перчаткой?

Зонтом – в живот. Саквояжем – промеж глаз. А ненавистные перчатки затолкать в этот ухмыляющийся рот.

– Такие штучки – не игрушки для молодых особ. Еще поранишься.

Скриплю зубами, сжимаю кулаки.

Так, спокойно. Даже такой самоуверенный наглец без особого воображения и чутья, как Артур Бедивир Хоран, поймет, что рукоприкладство – не проявление нежной любви от благовоспитанной дамы.

Надо терпеть.

Когда его пальцы обжигают раковину уха, поправляя мои непослушные волосы, а потом как бы невзначай напоследок скользят по щеке, я позволяю себе вздрогнуть и опустить глаза.

Иначе мой испепеляющий взгляд прожег бы его насквозь, и даже дурак понял бы, что я сейчас испытываю далеко не трепетное волнение.

Благо, Артур еще помнит о приличиях – убрав руку, он увеличивает пространство между нами, что позволяет мне выдохнуть и немного успокоить сердце, возмущенно колотящееся в груди, словно безвинно посажанный в тюрьму человек.

Наступает молчание – для меня спасительное. Мне не хочется с ним говорить. Так меньше шансов выйти из себя. Одернув занавеску, придвигаюсь к окну, наблюдая за проплывающими мимо пейзажами. Мы уже пересекли два поста быстрого перемещения, и теперь дорога выгрызает себе путь по горной местности – сквозь ущелье, чьи неровные стены покрыты темно-зеленым блестящим мхом, с торчащими тут и там тощими кустарниками. Оно настолько узкое, будто мы протискиваемся между давно нечищеных зубов каменного великана. Унылая серо-зеленая картинка с бледно-синим отливом. Но уж лучше мучить глаза этими сомнительными красотами, чем нахально-плавным профилем Артура Бедивира Хорана. Ему даже волосы достались всем кудрявым на зависть. Готова поспорить, что ему достаточно провести по голове пятерней, чтобы расчесаться. А я за последний месяц сломала уже второй деревянный гребень. Повезло кому-то с родословной... И почему некоторым достается все, о чем только другие могут мечтать: сносная, можно сказать даже идеальная, внешность (без таких проблем, как чувствительная к холоду кожа или волосы, никогда не лежащие так, как нужно), семья с таким личностями в Родовой Книге, что ребенок начнет магичить раньше, чем заговорит (и не надо до нервного тика и дрожи в коленках ждать двадцати одного года). Я не стану упоминать пол и деньги – потому что первое уже не изменить (разве что только применив ауткастовую магию изгоев и черных драойхов [от Draoidheachd (гэл.) – колдовство], только это чревато сокращением жизни на 10, а то и 20 лет). Да, быть женщиной – сильно загоняет в рамки и ограничивает. Но иногда лучше изменить мир вокруг, чем себя. А деньги же для моей семьи никогда не были проблемой.

Положив голову на ладони, еще больше углубляюсь в себя, в сознании ярко горит кричащий заголовок: «Почему жизнь так не справедлива?». Вид стелющегося тумана у подножия горы, по чьему крошащемуся выступу едет повозка, не вызывает ни страха, ни даже первобытного благоговения перед дикой природой. Лишь мысль, что, если я провалюсь – меня ждет участь прискорбнее, чем падение с высоты в половину орлиного полета. Интересно что было бы, если скажем, такой, как Артур, оказался в подобной ситуации?

Промелькнувший в голове карикатурный образ заставляет повернуться и мысленно примерить его на наследника Дома Бедивир.

Артур в платье, в чепчике и в оборках на шелковых панталонах пытается взять штурмом Обитель Очищения Душ или Пансионат Благовоспитанных Дам. Ага, а веревку он сделает из порванных чулок.

Смешок вырывается против воли. Но улыбка тут же увядает.

Максимум, что его ждет – это долгосрочная служба в какой-нибудь дыре. Его не подвергнут жестокой процедуре диар-мэд [от древнеирландского dermat (“забывание, забывчивость”)] – не сотрут важные воспоминания, пытаясь перекроить личность, не залезут в саму суть твоего «Я» и не исполосуют когтями в мясо все самое дорогое.

Что ждет женщину с не до конца раскрывшимся потоками, переодевшуюся в мужчину, в Академии, изначально бывшую элитным мужским атенеем [название многих учебных заведений в древности и в новое время], если ее раскроют?

Ничего хорошего...

– Что смешного?

Мимолетную веселость уже вечность, как ветром сдуло, а вопрос прилетает только сейчас.

– Представила тебя в чулках, в панталонах и капоре.

Что нужно, чтобы скрыть большую и толстую ложь? Правильно. Завернуть ее в оберточную бумагу правды. Даже 5% искренности могут скрыть 95% лжи. Это ложка дёгтя в бочке меда, только наоборот.

Его рука ерошит волосы – которые как по команде ложатся на свое прежнее место.

До чего же раздражает... Эта ненавязчивая улыбка, расслабленная поза и уверенность в глазах цвета стали – слишком яркие и незамутненные для такого оттенка.

Я почти отворачиваюсь обратно к окну, решив не разматывать нить этого диалога, как слышу продолжение, которое буквально заставляет подпрыгнуть на месте.

– ... И этим меня, признаюсь, немного разочаровала.

Он в задумчивости (явно притворной, этой хорошо уложенной головушке нечем думать!) трет подбородок двумя пальцами, продолжая следить за моей реакцией (а я притворилась, будто подскочила из-за кочки, прыгнувшей под колеса, и отстраненно повела плечами). «Думай, что хочешь», – так мой немой ответ выглядит снаружи. Но внутри клокочет вулкан.

– Не рассчитывал, что ты так быстро сдашься. Думал, ты до конца жизни будешь пытаться идти против ветра. Это только доказывает, что исключений из правил – единицы. Такие, как Нимиа Маклафлин не рождаются каждые 10 лет. Да и к тому же, у тебя же нет такой феноменальной способности воспламенять вещи одним взглядом...

– Хм... – руки моментально складываются на груди. Защитный механизм – но не от самодовольных слов. Нет. Просто… мой кулак непреодолимо влечет поцеловать его лицо.

– О. – Хоран как будто заметил волны нарастающего кровожадного напряжения, исходящие от меня. И как только? Я последним усилием воли удерживаю брови в нормальном положении – а они, по ощущениям, будто налиты свинцом. – Тебе не стоит расстраиваться! После брака со мной перед тобой откроются все двери. Почти, все двери.

Рука хлопает меня по плечу.

Дайте мне лопату! Я согласна жить с кочевниками! Даже с изгоями! Лишь бы получить шанс устроить Артуру Бедивиру Хорану банальную потерю памяти! Чтобы он забыл, что я существую!

Медленно перевожу взгляд с ладони, сжимающей мое плечо, на ненавистное лицо.

– Спасибо за участие. Ты так мил, – сквозь зубы цежу я, сжимаю его пальцы и снимаю их с моего плеча. Кажется, Артур поморщится. Не могу разглядеть из-за алой дымки, затуманившей глаза и стремительно густеющей.

Хоран выдергивает руку, трясет запястьем, а когда продолжает говорить его голос вздрагивает: верно, мой оскал (отдаленно похожий на предполагаемую улыбку) сбил его настрой.

– Эм... Чудно, что ты того же мнения.

Он снова лохматит волосы: чем они мешали ему жить? Тем, что не желали оставаться в беспорядке?

Экипаж останавливается – облегченно выдыхаю: сейчас использую все свое скудное женское очарование и уговорю его сходить на почтовую станцию нанять тройку. Поклянусь ждать его хоть до гробовой доски – а сама слиняю.

Пока провожу в голове расчеты, не замечаю, что он тянется ко мне. Всем телом.

Округляю глаза и вжимаюсь в стенку с окном. Рука-клешня вскидывается вперед...

Готовлюсь бить в самые уязвимые места.

Щелкает задвижка, со скрипом открывается дверь.

– Прошу, – Артур выпрямляется плавным движением руки указывая на выход.

Тоже, мне кавалер. По всем правилам, он должен был вылезти первым, обойти карету, а потом открыть дверцу с моей стороны.

– Ой, – выдыхаю я и, наклонив подбородок, смотрю на него исподлобья, хлопая ресницами, будто собираясь улететь. Я могу инквартатой [уклонение в сторону (фр. incartata — инквартата)] уйти с линии атаки рубящего удара, а флиртовать – нет. Но будем работать с тем, что есть. – Сходишь сам нанять повозку? А я подожду здесь? Ужасно натерла ноги в этих неудобных туфлях...

Что может быть лучше, чем идти по полю, залитому еще теплым осенним солнцем. Пусть оно и пустое, с возвышающимся тут и там холмиками сена. Даже тучи, собирающиеся над головой, не могут испортить настроение. Я шагаю, держа туфли в одной руке и саквояж в другой и вдыхая запах скошенной травы, избавляясь от осадка неприятного разговора (если можно было посчитать мои невнятные реплики и кивки за ответы).

Даже то, что я, возможно, лишилась своих платьев, книг, туалетных принадлежностей и косметики, совсем меня не заботит, ни дюйма не занимая в голове. Почти все, что затолкала мама в три чемодана – выбирала не я. Конечно, я буду скучать по своему любимому конному костюму, но я, надеюсь, что скоро его заменит черная форма ойре [Oighre (гэл.) – наследник] Таомаира.

После услышанного от Артура, я еще больше убедилась в том, что правильно поступаю.

Какая жизнь ждет меня в его «скромном» особняке (который и не особняк вовсе, а настоящий замок!)? Чахнуть от тоски, хиреть и рожать детей от человека, который будет относиться ко мне словно я охотничий трофей, а к детям – как к дрессированным собачкам, в чьем создании я участвовала, но как бы… косвенно? «Только поглядите, мой малыш Арти уже считает до 100 и знает алфавит! Весь в меня!»

Б-р-р...

Я помню, как на людях хвастался своим сыном Хоран-старший, при этом не заботясь, чем занят его отпрыск между приемами гостей. Сколько мама не притаскивала меня в их летнюю усадьбу «на чай» с Генрихом Бедивиром Хораном я почти не сталкивалась. Не думаю, что Артур будет лучше. Даже не хочу думать...

Тем более провести жизнь с тем, кто абсолютно не понимает меня.
 

– Эй, леди, – скрипят натянутые поводья, и передо мной останавливается повозка, нагруженная корзинами, накрытыми грубой тканью. Знакомый запах… Это же те самые знаменитые барханские яблоки – медово-сладкие, хрустящие, с мягким вкусом. Рот моментально наполняется слюной, а желудок сводит. Неудивительно, я не ела больше 10 часов.

– Добрый день, магистир, – приветствую старика в старой соломенной шляпе, чуть присев.

– Ха! Впервые к старику Уолли обращаются так по-королевски. Вы, мисс, наверное, из столицы? Садитесь, я подвезу до Уама.

– Вы очень добры.

Он, кряхтя, пытается слезть, вздумав подать мне руку. Но надо пожалеть старика и сэкономить время. Сначала закидываю в повозку саквояж, а потом с предельной ловкостью, на которою способен мой наряд, забираюсь следом.

С козел доносится свист.

– А Вы не простая штучка, мисс.

Старик Уолли оборачивается, шарит рукой в одной из корзин, а потом кидает мне одно из яблок.

Искренне улыбаюсь в знак благодарности во всю ширь рта. Первый раз за день.

Кучер подстегивает лошадь, и она бодро трогается с места.

Я позволяю себе наконец расслабиться.

К чему катится этот мир, если я чувствую себя комфортнее в компании незнакомца, чем рядом с собственным подложным женихом?

– И что привело в нашу дыру столичную девушку? Хотите попасть в Академию или сбежали от нежелательной партии?

– Все понемногу, – уклончиво отвечаю, с хрустом откусив почти половину яблока.

Старику и в голову не придет, что я еду поступать, а не на рандеву с каким-нибудь будущим рейуром. Но не стоит болтать об этом направо и налево.

Новый знакомый любезно подвез меня до маленького аккуратного особняка, почти на окраине городка.

Застываю на крыльце, прижимая к груди подаренную корзинку яблок.

Взгляд цепляет колотушку на двери – гвоздь выпускает железные лозы, обвивая отшлифованный в форме капли темный камень – искрящийся, будто наполненный фиолетовыми блестками. Авантюрин – один из немногих названий камней, знакомых мне. Ювелирной ценности почти никакой. Зато относится к тем самоцветам, что защищают от зла, колдовства и корыстных намерений. На нем строится часть защитных заклинаний, когда дело касается статичных предметов, из тех, что не переносятся с места на место и условно не двигаются в пространстве – дом, например.

Оглядываюсь по сторонам – по белоснежным стройным колонам вверх вьется нежно-сиреневый клематис. Белая отделка дома – ничего вычурного, кричащего и лишнего. Прилегающий сад в творческом беспорядке, скамья-качели, подвешенная на крючках к карнизу над просторным крыльцом. Ленивая безмятежность и цветочный запах... Я и забыла, как здесь хорошо.

Снова переступаю с ноги на ногу – туфли я так и не надела и ощущаю сквозь капрон остывшие доски. Солнце близится к горизонту и уже не особо греет. Вздрагиваю.

Я не видела тетю 5 лет... Возможно, она изменилась. И в ситуации, окутавшей меня, словно липкая паутина птицееда, она примет сторону маменьки. И заложит меня...

Отступаю назад.

И тут в голове вспыхивают слова дяди – младшего брата моего папы.

«Если страшно – просто сделай шаг. Стремительность прогонит испуг»

Не даю себе и лишней секунды на разжевывание собственных сомнений.

Три решительных раскатных стука в дверь – и я слышу «Иду!» и стук каблуков, спускающихся по лестнице.

Тетя Иви не заставляет себя ждать. Дверь из белого дуба распахивается, и меня заключают в объятия – до неприличия крепкие. От мамы такого не дождешься – лишь легкие сдержанные прикосновения: она никогда не пыталась «придушить» меня в избытке чувств.

– Я... приехала... чтобы... – невнятно бормочу в ее плечо. Пронзает острое желание все выложить прямо с порога: чтобы точно знать, распаковываться мне или нет.

– Я знаю, моя ягодка, – тетя отпускает меня, а потом щиплет за щеку и, широко улыбнувшись, тянет по коридору вглубь дома. – Бросай вещи здесь. И туфли тоже. Умойся и подходи на кухню, я приготовлю чай.

Иви гостеприимно открывает передо мной дверь в ванную. А сама легкой танцующей походкой скользит дальше, напевая под нос что-то беззаботное. За ней вьется шлейф смолянистого аромата с пряными нотками чего-то теплого, с горчинкой. Знакомый аромат какой-то приправы. Они с мамой похожи, почти как близнецы, и в то же времени, разные, как уроженцы далеких стран. Те же глаза, волосы, носы. Но у Иветты Сантьяго волосы – почти все или какая-то часть – распущены, смуглая кожа не прячется за слоями пудры, и от нее никогда не пахнет ни розами, ни другими цветами. Почти всегда это… Да, точно. Розмарин и тимьян.

Фарфоровый бак над раковиной полон – стоит повернуть рычажок, и вода вырывается озорным потоком. Закатав рукава, подставляю сомкнутые лодочкой ладони и умываю лицо. Но это не остужает колотящуюся в висках кровь. Утершись полотенцем пахнущим слабым запахом лаванды (тетя явно ждала меня, даже вода оказалась достаточно теплой), выхожу, не став бросать даже мимолетный взгляд в зеркало. Я и так знаю, что увижу: растрепанные волосы, лихорадочно-блестящие глаза на бледном лице, при взгляде на которое не верится, что я связана с фамилией Сантьяго кровными узами. Единственное, кажется, что было общее – силуэт фигуры и коричневые крапинки в зеленых глазах.

– Теть, я...

– Садись, садись.

Она начинает хлопотать вокруг меня, пододвигая корзинку с выпечкой ближе и наливая ароматный чай в чашку – ярко-синие птички под золотым ободком вспархивают у меня перед глазами: стоит сесть, и чашка приземляется на блюдечко с таким же узором.

Горло сдавливает спазм – будто молча протестуя против моего намерения сказать все и сразу.

– Говори, детка, – тетя мягко касается плеча, ставя передо мной пирожное. – Твое любимое.

Она подмигивает мне, кивнув на корзиночку с воздушным кремом, украшенную птичками – такими же синими, как на чашке и у тети в волосах, в тон ее легкому платью.

Улыбаюсь в ответ, заметно расслабляясь. Мне не нужно втискиваться в свои туфли, не нужно притворяться. Я же не дома. А у тети, женщины, что любит пить чай по поводу и без, экспериментируя со вкусами, десертами и подачей. Мама считает, что ее домашние сладости пошлые, так как их невозможно есть с достоинством леди – она признает только геометрически правильный паркин-кейк [имбирный пирог из овсянки и черной патоки], который можно разрезать на дольки и нанизать на вилку.

Беру корзинку и откусываю верхушку с глазурной птичкой, у нее привкус с кислинкой. Голубика.

– Мама ведь написала тебе письмо, – начинаю издалека: мне нужно знать ее реакцию. Чтобы морально подготовиться к предполагаемому ответу.

Тетя Иви морщит нос.

– У Изи, как всегда, шоры на глазах. Даже я вижу, что ты не в восторге от того, что она учудила. Как можно было сосватать тебя без твоего согласия? И еще так гордо это расписывать, будто она самый настоящий королевский оракул! А на деле разглядела любовь там, где ее нет. А все в угоду собственных амбиций. И возможности загнать тебя в рамки, куда более жесткие, чем есть!

Поднимаю глаза: на лице у тети такое серьезное и решительное выражение – оно прибавляет ей несколько лет.

Неопределенно передергиваю плечами, поспешно пережевывая тарталетку из песочного теста. Запив сладость во рту чаем, с горьковатым привкусом апельсиновой кожуры, с жаром подхватываю:

– Да! И поэтому я хочу поступить... – перехожу на шепот, – в академию Таомаир...

– Ух-м, – тетя откидывается на стуле, внимательно посмотрев на меня. Замираю, пытаясь выглядеть непреклонно и несгибаемо: вздернув подбородок, смотрю ей прямо в глаза, хотя внутри сжимаюсь, словно испуганная мышка.

Тетя закусывает свою ало-красную губу (еще одно отличие от мамы: пудру не любит, а я яркие цвета помады – да), и только потом поддается вперед.

И задает всего три вопроса:

– Есть особый талант?

Мотаю головой.

– Собираешься попытать удачу, козырнув тем, что твой дядя ректор?

Очередное молчаливое «нет».

– Тогда скажи, что...?

Но третий вопрос она не успевает озвучить до конца. По коридору проносится бодрое: «Мама, я дома»! А после к голосу Уилла прибавляется совсем другой, не принадлежащий моему кузену.

– Здравствуйте, сеньорита Сантьяго.

Голос, от которого хочется спрятаться под стол.

Тетя приняла все довольно сносно. Даже больше – с готовностью согласилась помочь.

– Повернись, – ее пальчик очерчивает круг в воздухе, и я покорно поворачиваюсь лицом к окну подвального помещения, в котором мы находимся. Здесь, как всегда, пахнет красками для ткани, гортензиями в горшках и немножечко земляной сыростью: яркий свет, льющийся из окна и смесь таких различных запахов укрепляют чувство реальности, сильнее, чем ощущение собственных рук и ног.

Тетя одергивает мой черный пиджак с пустыми нашивками на плечах и груди. Стандартный форменный для будущих ойре. Тетя Иви сшила мне еще один – темно-коричневый, идентичный тому, в котором Бедивир Хоран заявился на то злополучное чаепитие. Она не сомневается в том, что я пройду отбор.

Развернув меня к себя лицом, она снимает измерительную ленту и снова проверяет длину рукавов. Потом стучит указательным пальцем по подбородку.

– Думаю, стоит добавить еще полдюйма, чтобы прикрыть твои женственные запястья.

– Обычные у меня запястья, – возражаю я, но все же осторожно снимаю наметанный пиджак. – Ты чересчур за меня волнуешься.

Она снова награждает меня внимательным взглядом – с головы до пят – проводя в голове одни только ей ведомые вычисления.

– Ладно. Тебе повезло, что тетушка с дядюшкой в тебе души не чают. При любом раскладе можешь выкрутиться.

Тетя садится за машинку, а я переставляю стул спинкой вперед и седлаю его, положив руки и подбородок да спинку.

Боги! Как же я обожаю эти шерстяные брюки! В них особо не нужно было заботиться о грации и помятых цветочных орнаментах – просто сел, как удобно – и все.

– Слушай, а ты давно виделась с дядей Анрэйем? – не могу скрыть улыбку: рука тети дергается и строчка виляет змеей, и ей приходится убрать ногу с педали и, подняв лапку, освободить подпорченный рукав.

– Заходил на прошлой неделе, – отвечает она, начиная аккуратно распарывать криво прошитое место, так и не подняв глаза: но щеки без румян едва заметно краснеют. – Упрямый дурак...

– Он, что до сих пор пытается добиться твоего расположения? – моя улыбка становится шире.

– У Рэя просто такое хобби – докучать мне. Выбрал бы себе молодую жену и успокоился, – недовольно проворчала она: но какая-то еле оформленная нотка в ее голосе намекает, что лед за прошедшие годы треснул. Она больше не испытывает к брату мужа сестры такой острой неприязни, как раньше.

– Может, ему нравятся женщины постарше, – усмехаюсь я.

– Я вообще-то на 5 лет его младше! – тетя Иви шлепает меня по свисающей со стула руке тыльной старой ладони.

Когда я хихикаю в голос, она машет на меня рукой.

– Ну тебя!

– Да я же шучу... Хотя... Если я действительно попадусь. Заключу с дядей сделку. Твоя благосклонность на мое место в академии.

Думала она разозлиться, но тетя запрокидывает голову и смеется – чисто и звонко.

– Хитрая лиса, – потрепав меня за щеку, она возвращается к работе над моим пиджаком. – Все продумала. Но надеюсь, ты обойдешься без крайних мер.

Времени остается не так много – ведь завтра с утра я должна уже быть у ворот замка Ойхе-найед.