Наследие последних из клана льда

Ледвин осел на пол, из спины виднелся конец вражеского меча. 

— Всё кончено, ихнар, – прохрипел гурн из клана Арса, вытаскивая меч из последнего нашего защитника и переступая через тело.

Я могла бы призвать силу и заставить Ледвина встать, заставить снова защищать нас, но кровь говорила мне, что нет… нет! Этот порыв не принесёт мне ничего, кроме отсрочки моей смерти. А она случится, потому что, как только они узнают, что могу переходить грани, исцелять и вдыхая жизнь в то, что мертво, расправятся со мной. 

Жестоко и беспощадно.

Такая колдовская сила всегда ценна, но и боятся её до безумия, особенно, когда она есть внутри женщины. 

И, конечно, гурны из клана Арса… Олвог Арса, их лор, глава клана, ненавидит женщин, особенно одарённых, особенно морозных или ледяных кланов…

Для меня это приговор, потому что, если увидит меня, мне придёт конец, определённо – я собрала все причины для унижения, презрения и попрания, которые только можно. И для вынесения мне смертного приговора.

Я женщина, более того, супруга главы клана Шинра.

Я одарённая силой тьмы.

И… я из морозных земель – дочь клана Аякра.

Везение? 

Проще убить себя, отправить дух прочь в грани мирозданья, оставить бренное тело, призвав к себе силу тьмы, отдавая ей себя и свою силу, чем ожидать того, что меня ждёт.

Гурны клана Арса заполнили помещение со стороны входа.

Женщины клана Шинра, переставшего сейчас, кажется, существовать, вжались в противоположную стену. 

Их лица предвидели боль и насилие. 

Кто красивее, могли получить более выгодное положение шувири. Те, кто моложе и невинны, ценились больше всего, но и ждать, что перед тем, как захватчики разорвут наши одежды, желая насладиться живой добычей, будут что-то узнавать? 

Глупо.

Разве только, надежда могла теплиться, что совсем девочек не тронут, потешат себя лишь девами и женщинами старше. 

С криком жуткого леденящего нутно протеста, как только воины шагнули к нам, мать моего супруга пронзила себя кинжалом, призывая силу проклятого огня. 

Пламя окружило её, самая младшая её дочь, Визза, метнулась прочь от матери, но платье занялось, охватывая тело. Девочка взвыла от ужаса, потом от боли. Упала. 

Воины застыли, женщины словно живая вода, переместились прочь от горящей стены к ближайшей, но и от врагов подальше. 

Я осталась одна, кто не дрогнул. 

Пламя же пошло по стене, переметнувшись с тела умершей матери. 

Оно уничтожит нас всех. Самоубийство одной, приговор всем другим. 

Отважно. 

Воины в комнате падут, но что это изменит? 

Кто-то из женщин, там в обезумевшей, поддавшейся своей участи, толпе тоже убили себя. Хотя бы без проклятий.

— Ихнар-си, спасииии, – взвыла младшая сестра моего супруга. Огонь уже спалил юбку и сейчас перешёл на ноги, переползал выше по ткани. 

Остановлю это – спасу всех кто в комнате…

За что? И надо ли?

Но меня учили, что самое ценное – это жизнь. Пока ты жив… жив… ради мучения? Быть может… 

— Какого ярва, – ворвался в мои мысли сердитый возглас. 

Мужчина метнулся вперёд, расталкивая застывших гурнов, занёс меч над девочкой.

— Влашш, – произнесла я губами, поведя рукой, успокаивая пламя. 

Приговаривая себя.

Пламя стихло, Визза заскулила и поползла ко мне, уходя из-под меча захватчика. 

Он сейчас устремил свой взгляд ко мне, к которой тянулось проклятое пламя, уходило в руку. Глаза его горели яростью. 

Ненавистью. 

Как только пламя было собрано мною, он очнулся словно, поднял меч, направляя его уже на меня. 

Что ж… пусть так. Я готова принять эту участь. Пусть. Пусть. Лучше смерть, чем насилие, чем продажа в утешные дома или на корабли или огненные храмы… оттуда спасения нет.

— Ты… кто такая? – прохрипел он, всматриваясь в меня. Пронзительный, страшный… и отчего-то знакомый мне взгляд. 

Внутренности содрогнулись.

Я видела его впервые. В крови доспехи и меч, направленный на меня, грубость в каждой черте молодого лица, которое можно было бы назвать привлекающим внимание. Волосы светлее, чем у остальных. 

Но взгляд тёмных, серых, всё же серых… я не видела точно в отсветах факелов, я знала! Я знала, какого цвета у него глаза, смотрящие так, что и мечей не надо. 

Только отступать я не намерена! Ни перед чем. И перед ним так же.

— Я ихнар Ашияри Шинра, лоза Шинра, – проговорила, как могла твёрдо, не отводя взгляда. 

— Лоза? – провыл другой мужчина от дверей. — Убей её, Гэх, прирежь грязную тварь, она ещё и отмеченная… – он сплюнул на пол и выступил вперёд. — Отец таких потрошит не глядя – не поиметь, ни продать. 

Не могу сказать, что удивлена – правда похож на Олвога и его отродье. Тёмный, жуткий, полный противоестественной ненависти ко всему живому. Поклонник огня. Сын? Внук? Не имеет значения. Что ж…

— Давай, мальчик, или я сам, – он сделал ещё шаг, потянувшись к своему оружию.

Всё замерло. Меч, наставленный на меня, пришёл в движение. 

“Бесценная…” 

Пронеслось у меня в голове. Мольбой. Зовом.

Я всё же дрогнула. Сестра супруга у моих ног взвыла, как и её мать недавно, призвала уже своё проклятие, которое полыхнуло с невероятной силой. Она, отдаваясь горю и ужасу, оттолкнула меня от себя, вперёд, прямо на выставленный меч. 

Славная смерть…

Лоза клана Шинра… 

Я не успел убрать меч. Не успел. 

Лезвие прошло по касательной, распороло ей бок, а я… меня… меня пронзила боль. 

Такая же. Живая, настоящая. 

Я бы даже отшатнулся, подумал, что она извернулась как-то, воткнула мне в ответ… оружие? 

У неё же должно быть оружие, да? 

Она же лоза! Не какая-то там ихнар, да и – та, что всех прокляла, старуха… да и девчонка эта мелкая, останки которой сейчас безобразно валялись на полу, истлевая, тоже умела призывать проклятия. 

Отмеченные дарами богов. Им и оружие не нужно.

Врог выставил руку, уняв проклятый огонь. 

А я перевёл взгляд на женщину, упавшую мне в руки. Женщину, которую ранил мой меч… всё же глянул на свой бок – нет раны. Но боль есть. А на платье лозы расползалось алое пятно.

Глаза закрыты, дыхание едва различимо. Потеряла сознание.

Как только проклятый огонь погас под волей силы Врога, гурны пришли в движение и накинулись на женщин, находившихся в комнате. Помещение заполнили крики, плач, мольбы, гогот и победоносное рычание.

— Брось её, – ухмыльнулся мне Врог. — Чего с тварью стоишь? Девок сейчас добротных разберут, оставят тебе старух. 

Но воевать в девками не по мне. Пару раз мне доставались дерзкие ихнар, которых было интересно ломать, но тем не менее – делал это без особого удовольствия, и тем более такого, как тот же Врог, не испытывал. 

— Эту заберу, – ответил я брату. 

— Чего? – скривился он, с презрением подходя и оттягивая за волосы голову лозы, чтобы видеть лицо лучше. — Охота тебе возиться с ней, она же меченная. Отец узнает – прикажет убить. 

— Прикажет – сделаю, – отрезал я. — Не сейчас же узнает. А пока развлекусь.

Врог натянул на себя жуткую улыбку, оттолкнул голову лозы, которая безвольно повисла.

— Не хватает страсти? – гоготнул брат. — Осторожнее, заговорит тебя, – скривился. — Потерять тебя никак нельзя. 

— Я тоже умею, – огрызнулся, подразумевая, что заговорить меня сложно, — говорить.

Приподнял девицу, устроив на плече, и вынес из комнаты. 

Замок кипел – ничего нового или непривычного. 

Врог всегда давал возможность развлечься своим гурнам, но всего немного – потом он призывал силу слова и всё прекращалось. Грабёж, насилие. 

Что успели утащить изнутри граней захвата, то принадлежало им, а если нет – положи и уйди, потому что это принадлежит хозяевам. 

Именно по этой причине сейчас, пусть я сам относился к хозяевам, но всё же старался ношу свою вынести за границу захвата до зова Врога. 

Знал ещё, что он может намеренно помешать мне, поиздеваться – проследив за мной, дать клич, как только я доберусь до определённого места, переступив которое, добыча останется моей и делать мне можно будет с ней всё, что пожелаю. 

Но главное… 

Он не просто так вспомнил отца. Да. Её он не пощадит, а если Олвог узнает, что умеет пламя усмирять… мне тоже несдобровать быть может.

А мне нужно… почему-то очень нужно, чтобы она осталась со мной. И страх потери отчего-то намного сильнее страха даже смерти.

Так быстро, тихо и скрытно, я не передвигался и внутри боя, а главное с такой ношей – бесценной. 

Это слово мелькнуло в моей голове, откликнулось ещё и ещё, ударившись о мои внутренности. 

Что она такое? 

Заговорила меня без прикосновения слова? Навела мороку – потому бок до сих пор саднит, словно это меня ранили? 

Не понимаю. 

Но до грани я добрался, вышел за неё… сделал пару шагов и услышал гул зова приказа Врога. 

Только я успел. Успел!

Подняв руку, я потребовал у одного из воинов коня, которого и получил. 

Всего немного нужно, чтобы добраться до ставки, где уже, наконец, попав в свой собственный шатёр, смог положить девицу на шкуры походного ложа. 

Можно осмотреть её рану. Не очень понимал, что не так, а главное, почему отзывается во мне?

Это невозможно!

На мне определённо не было никаких ран. Но всё же задрал рубаху, чтобы убедиться – нету. Значит приведу в чувства и узнаю, что это такое.

Сейчас всмотрелся в лицо – красивая. Совершенно точно младше меня, а там в замке показалось, что старше, или это потому что ихнар и потому что так держала себя – правда лоза! 

— Ви-гурн Иргэх, – у входа появился один из моих слуг, — прибыл ви-гурн Граяз.

— В стан? – уточнил, не отрывая изучающего взгляда от девицы.

— В замок. Он снял запреты, грани открыты.

Повёл головой, в груди ворочалась необъяснимая тревога. 

— Не беспокоить меня, пока не позовут, – отдал приказ. Слуга удалился. 

Для начала нужно прочистить и закрыть её рану. Мною двигало странное, непонятное мне желание заботы. 

Взяв свой боевой лечебный набор, вернулся к ихнар и столкнулся с ней взглядом. 

Слова застряли в глотке. Внутри потянулось, рвануло! 

Я не мог бы сказать, что со мной случилось, но будто… глаза звали меня. Эти проклятые глаза лозы клана Шинра звали меня. Тянули к себе, тащили, как не упирался.

— Что ты такое? – теряя голос, внутри противясь, сопротивляясь её зову. 

— Что? – выдохнула она, не отрывая от меня взгляда. 

Повёл корпусом, приближаясь опасно близко:

— Меня нельзя заговорить, проклятый огонь мне не страшен, – предупредил её. — Я выпотрошу тебя…

Сказал и внутри у меня дёрнуло, какой-то мерзкий толчок – мои собственные потроха скрутило и я подавил в себе блевоту. 

Это не обычно. Такого не может быть. 

Слова породили образы растерзанной лозы, возникшие внутри моего сознания так чётко, что я почувствовал даже запахи. И ужас, ужас скрутил меня. 

Как? Она же ничего не делала? 

Схватил её за шею в порыве не сдерживаемой ярости – никто не смеет наводить на меня мороку!

Только прикоснувшись к коже, с намерением свернуть шею меченной, пальцы дрогнули. А в нос ударил запах снега. Льда. Гор… 

— Ты пахнешь ледяной водой, – зачем-то озвучил я, втягивая в себя запах девицы, — снегом.

— Ты перевёртыш? Дитя ночного света? – прошептала она, а я снова встретился со взглядом невероятно непривычным – огонь внутри, снаружи лёд. 

— Я человек, – рыкнул с досадой, взметнувшийся во мне злостью. 

— Это не так… 

Я не мог слушать, я хотел заставить её замолчать! Сжать пальцы на шее не получилось – они просто не подвластны оказались мне. Но, дёрнув на себя, эту да, очень опасную, да, неясную мне, девку, накрыл своими губами её. 

Вкус её слюны опьянил меня. Пальцы её вцепившиеся в мою рубаху не пугали, пусть горят, пусть попробует! Пусть сопротивляется!

Она не отвечала мне, но… 

Отстранившись, с силой оторвав от себя. Сходя с ума. Теряя разум, себя… и мои чувства – всё – запахи, вкус, осязание… обострилось. Даже краски мира стали иными. 

Я смотрел с мгновение в эти горящие огнём глаза – яркие, слепящие меня. Чувствовал, как полыхал и как она занимается ответно в моих руках.

Никогда не хотел женщину так сильно. Ни разу в своей жизни. 

Не было. Нет-нет. 

Морока. 

Она заговаривает меня. Но сопротивляться я не мог, хотя умел, знал, что на меня не действует. Должно не действовать. Но будто незримый зверь внутри поднимал голову, клацал зубами.

Моя. Бесценная. 

Сжав одной рукой шею сзади, второй талию, снова почувствовал боль в боку. 

Не отрывал взгляда, смотрел в глубины горящего омута – она утащит меня туда, но я хотел быть там. 

— Что ты такое? – прохрипел, окончательно теряя связь с реальностью, но стремясь к единственно правильному для меня – быть единым с ней. 

Задрав юбки платья, снова впился в губы. И пусть боги уничтожат меня, утащат во тьму, отдадут богам мглы на растерзание, принесут в жертву мою душу, но она отвечала мне! Отвечала! Дрожала у меня в руках. В ней бились страх и желание. Такое яркое, что привкус его появился у меня во рту, ещё когда пил её слюну, не обращая внимания на слёзы и болезненный шёпот. 

Я не понимал ни слова.

Лишь пальцы тронули истекающее соками лоно. Я сорвался.

Сила внутри меня взметнулась, окутывая дурманом мою голову.

Пропасть, куда я падала, разинула чернющую пасть, готовая принять меня внутрь, чтобы сгинула там телом и душой. 

О, лучше бы меня пронзил меч этого гурна, проткнул бы, пусть кровь очистилась о сталь клинка… Или пусть пожрал проклятый огонь, вызванный матерью моего супруга. Пусть бы сгорела, пусть истлела, теряя силу, теряя душу, но не потеряла бы честь!

Потому что сейчас горела совсем в другом пламени!

Я могла бы сопротивляться? Могла бы сказать ему, заговорить его, просить… но о чём? 

Если тело моё податливо содрогнулось, как только пальцы притронулись ко мне. Губы прижались к моим. И я встретила его, выгибаясь, едва сдерживая низкий стон.

Он тот, кто только что омыл руки в крови людей клана, что стал моим после супружества!

Я не выбирала свою судьбу. Участь таких, как я, известна и незавидна. 

В моём клане я ценилась, была достойной наречённой для любого гурна из морозных народов. Особенно для тех, кто рождались под знаком ночного света. 

Но то люди и нелюди снега и льда, а вот другие… 

Люди, жившие в землях дола, уже не принимали таких как я, обходили стороной. 

Но в Шинра многие рождались так же отмеченными, одарёнными, и оттого сила целого, способность излечивать, приносить здоровье и благо, которые жили во мне, признавались в клане и их приняли, как дар. Пусть и от одной из морозных.

Счастлива ли я была? 

Я просто покорно принимала свою судьбу, как положено. Я представляла свой клан, своего отца, и не могла бросить тень на него своим недостойным поведением. Потому я чтила своего супруга. Вошла в его семью, стараясь быть достойной супругой, ихнар и, наконец, лозой.

В семье супруга ко мне относились с опаской из-за крови, что текла во мне, из-за способностей. Но всё же уважали меня. А этого больше, чем достаточно. 

Иное – зыбко и порой… 

Вспоминая своего отца и мать, внутри откликалось что-то… тяжёлое и болезненное. Объяснение этому я найти не могла, но мне хотелось бы обрести такую гармонию, которая была между ними. 

Я видела! 

Радостью для моих детских глаз было то, как отец обнимает мать, как смотрит на неё, как слушает… 

Сейчас, став взрослой, пройдя этот путь наречённой девы, ставшей супругой влиятельного, сильного человека, пусть и короткий путь, я осознала ценность того, что тебя – видят, слышат и слушают… позволяют говорить. 

Моя мать не скрывала своих мыслей, а отец ни разу не проявил гнев от сказанного ею.

Гэлин Шинра сразу же дал мне понять, что мои слова не просто лишние, они оскорбительны. Следы от его учения до сих пор на моём теле – залечить мне их не дали, чтобы не забывала своего места. 

Но справедливости ради не могу не отметить, что было это лишь однажды. И я ценила нужду в моей силе. Супруг всё же проявлял уважение к ней. И я хранила верность, была покорной. 

Знала своё место. 

Отпуская, что внутри останется зыбким воспоминанием о тепле, переплетённым с завистью – чувства моего отца к моей матери. 

Взрослея, я понимала и телесную составляющую внутри их союза. 

Яркая и горящая огнём близость, несмотря на года, что они провели вместе.

Я не испытывала такого, но… 

Сейчас, в руках этого мужчины, я потеряла себя. 

Тяга, пугающая, будоражащая, сходящая неудержимым потоком, скручивающая нутро, заполнила и звала, звала… я отталкивала его, не имея на это сил, я молила оставить меня, всхлипывая, но и понимала, что нет-нет… я не сопротивляюсь. 

— Ты наводишь мороку, – прохрипел он, целуя горящую кожу. 

— Я не умею, – задохнулась я. Слышала себя, чувствовала… нет! 

Это была уже не я.

— Ты… ты… – его пальцы тронули моё лоно, влажное, желающее большего, чем просто прикосновения. — Что же ты такое, а? 

Снова спросил он, а я не понимала. Не понимала. 

Я не умею наводить мороку. И… и…

Это он морочит меня! Это он, прикасаясь руками и губами, утаскивает меня, делая тело мягким, податливым, горящим. 

Плавит меня. 

Никогда не чувствовала себя так в близости с супругом. Никогда… 

Гурн рванул верх платья, бусины, которыми был расшит ворот разлетелись на ложе и шкуры под ногами. 

И мне бы сейчас взвыть от ужаса, найти возможность сопротивления – он же враг. Он убил стольких людей. И он… он из Арса! 

Они… они – уничтожили и мой клан. И кто ответит мне, не вот этот ли гурн убил моего отца, или брата? 

А я? С ним?

Я должна дотянуться до оружия, любого. И, если нет, то у меня есть ногти, есть зубы… я должна царапаться, брыкаться, кусаться! 

Но стоит ему накрыть мои губы своими, как я отдаюсь на его волю, позволяю языку проникать в мой рот, властно пить меня, не иначе. 

— Скажи мне, – хрип переходил в рычание, а потом снова срывался на болезненный, уничтожающий любые мысли о сопротивлении, шёпот, — ответь мне, что ты такое, лоза? Что? Ты же зовёшь меня, зовёшь… шинринская тварь, – и он скулит, прижимает меня, будто оскорбив, сделал больно себе. 

А я не слышу, не чувствую ничего уже, кроме желания, жажды его грубой ласки, яростной и болезненной. Огонь… это, как огонь. Но его не затушить. Зуд не унять. Тягу не успокоить. 

И он входит в меня, заполняя, уничтожая остатки разумного. Мне остаётся только шептать бесконечное “нет”, бесполезное и едва различимое в его несогласном шёпоте, хрипе, рычании. 

— Да, лоза, да… 

Я чувствую каждое движение так ярко, каждое прикосновение пальцев или губ. Противоправильное. На шее. На груди. Там, где наши тела соединяются между моих бесстыдно раскинутых ног. 

И я желаю его всего. Глубже и сильнее. Ещё… 

— Моя… моя… бесценная, – шепчет гурн и я вижу его взгляд, неправильный, горящий, полный болезненного восхищения… взгляд хищника, получившего свою добычу. 

И я любуюсь им. Я схожу с ума. 

Меня влечёт к нему. 

А он сильнее и сильнее прижимает меня, вбивается внутрь, заставляя прогибать спину, подгибать пальцы ног и хвататься, хвататься на него. 

Я теряю себя. Окончательно. Сознание уходит из меня. Я сама превращаюсь в огонь. 

— Да, моя… моя… бесценная! – шептал, целуя, будто клеймил, — покажи мне это, дай… отдай себя… вот так!

— Хэйг… Хэйгиииин, – взвыла я, содрогаясь до боли.

И он рыкнул, словно настоящий зверь, настоящий… и излился в меня, сжимая руками, до боли в теле прижимая к себе.

Я почувствовал себя зверем. 

Всего мгновение. 

Голова стала не моей. Меня будто ударили, но с тем смело в пустоту – я перестал дышать, а потом вздохнул. Как нырнул в ледяную воду, а девица протянула это… что? 

Я не слышал, был в этот момент под водой, ушёл с головой, теряя связь с окружающим миром, только этот протяжный стон её, тело дрожью, снаружи и внутри – и не хочу понимать, что это такое. 

Ни разу не чувствовал себя и мразью такой, что смерти честной не достоин, но и триумфом упивался, будто взлетел.

Как такое вообще возможно? 

И от того, что девку поимел? Но и… я не понимал, как не смог сдержаться, как опьянел, как соединившись с ней, ощутил себя целым? 

— Что ты сказала? – тряхнул её, пытаясь осознать произнесённое. Слово? Или слова? Заговор? Снова морока? 

Нет. 

Она говорила правду. Пусть боги не примут никогда душу мою в чертогах своих, но она сказала мне, что не умеет, и я поверил, будто это святые слова. Только кто подтвердит мне, что всё это… всё, что случилось – само по себе не морока? 

Но меня же нельзя! Нельзя. Пламя не даст. Я сам не дамся.

Смотрел на неё и понимал – дамся. Сдохну теперь, если она скажет мне сейчас, чтобы ушёл. 

Такого быть не может.

Потерял голову. Кишки скрутило страхом. От девки? 

Иргэх, приди в себя! Приди! 

Врог был прав – надо прирезать её, придушить, надо… и снова я видел, как делаю это, видел, и руки деревенели, становились не своими. В боку резануло. Вспомнил о ране лозы, посмотрел на руку, что сжимала её – вся в крови. 

Проклятая мгла. 

Она побледнела, румянец на щеках, узором пятен на груди, а кожа совсем без крови – и снова ужасом сжало меня, снова пропал. 

Да это же… 

— Лоза, – тряхнул её, но нет, будто снова потеряла сознание. 

Надо всё же прийти в себя и наложить на рану лечебных трав и повязок.

— Ви-гурн, – позвал слуга, но заходить не стал.

— Да? – рыкнул я, руки опять не слушались, не мог закрыть рану лозы, будто вообще никогда не делал этого!

— Вас призвали в замок.

Бросил повязки и встал. Глянул на девицу. Мысли о том, что с ней так нельзя затопили голову, норовили удушить меня виной. Мотнул головой, пытаясь сбросить наваждение. Приказал слуге зайти.

— Девку связать, сюда, рот заткнуть, – отдавая приказы, показал пальцем на своё ложе, — никого к ней не подпускать, рану обработать.

— Да, ви-гурн Иргэх, – склонил голову слуга.

— И учти, – глянул на него, выходя из шатра, — узнаю, что ты ей добавил ран – кожи лишишься. 

Он ещё сильнее склонился, произнёс слова оправданий. А я заставил себя уйти, взяв того же коня, отправился назад. 

Граяз собрал нас в трапезной зале. Он был зол и рычал не хуже иных нелюдей или зверей. 

А меня всё не отпускали мысли о лозе, о том, что она мне сказала и о том соединение, которое у меня с ней случилось. 

Иное. 

Не похожее ни на одно, что было у меня до того. 

— Иргэх, – Граяз обратил на меня своё внимание. Внутренне я напрягся, но вида подавать было нельзя.

— Да, ви-гурн Граяз, – склонил в почтении голову.

— Я слышал, что ты утащил лозу клана Шинра?

Пока поднимал взгляд, постарался унять себя. 

Врог не мог не сообщить о таком. Конечно. И мне позволил унести девицу, чтобы потом поразвлечься, посмотреть, как я буду уходить от пожеланий его отца отдать девицу – пустить ей кровь, поизмываться, а потом и убить меченную… тем более лозу такого влиятельного в доле клана. 

— Да, – встретился со взглядом Граяза. 

Уже совладал с собой и бурей, что почти накрыла меня, когда подумал, что лозу заберут у меня. 

— Она меченая.

— Да. Но у них в клане много таких.

— Я уже поглядел и избавил мироздание от мразей, – оскалился он.

— Я видел, – ответил. 

И правда видел – одарённые мёртвые девицы клана Шинра висели на воротах и стенах замка. 

— Так и её надо, – всмотрелся в меня Врог, — будет главной среди них, как при жизни, так и после неё.

Загоготал, за ним и все остальные. 

— Она моя добыча, – постарался не сильно дерзить, но переводя взгляд на Граяза заметил, что он не смеётся со всеми над шуткой своего сына. 

— То, что ты вынес её за грань захвата, – начал он, но я не дал сказать, опрометчиво перебил. 

— Не только это определяет её, как принадлежащую мне, – отругал себя внутри, потому что сейчас не место спору, но и лозу не отдам… не позволю забрать. Даже с Олвогом схвачусь за неё. 

Я не понимал почему. Так же сильно, как сделать всю её своей, мне хотелось понять, что же она такое и почему так действует на меня. 

— Что же ещё? – тем не менее Граяз мой выпад принял благоприятно. Напряг меня этим, но… 

— Мой меч пролил её кровь.

— Лоза ранена? – почему-то заинтересовался Граяз.

— Не сильно, – увиливать смысла не было. 

Он прищурился на меня, но задумываясь о чём-то.

— Не усугубляй, – приказал. И я почти удивился, в последние мгновение собрался, чтобы только склонить голову. — Глаз с неё не спускай. Раз Шинра взяли в клан чужую меченую, значит нужна им. Разберись с этим. Посади на цепь, заткни глотку, хоть тряпками, хоть елдаком, только смотри, чтобы не отгрызла. 

Гурны клана посмеялись, но настроение ви-гурна уловили и поскорее замолчали. А я всё не понимал к чему Граяз мне всё это говорит. 

— Остаёшься за главного здесь, – наконец дал мне понимание. 

Озадачил. Удивил. 

Почему я, а не Врог? Почему не его родной сын, а привалок Олвога? 

— Отец, – конечно не унял себя Врог. — Но…

Его возмущение, полагаю, было понятно многим, но и поддержать его никто не поспешил. Гурны опустили глаза, слушая волю Граяза.

— Заткнись! Ты упустил Гэлина Шинра, ты! – зарычал старший сын Олвога на своего среднего сына. Глаза его налились кровью, лицо исказила гримаса ярости. 

— Девка может знать…

— Девка не твоя беда, надо было думать раньше. Признаю право Иргэха на неё. Всё. Дальше решит Олвог! Если ему дело будет. А сейчас Иргэх остаётся с ней здесь. А ты отправляешься в Вахлэх, чтобы отрезать путь туда для сбежавших из клана Шинра. А по дороге всем и вся рассказываешь, что лоза клана жива. 

Врог кажется хотел ещё что-то сказать, но унялся, потому что отец с открытой угрозой глянул на него, предупреждая споры, давая понять, что терпение его держиться на святом слове и сын его меньше, чем в шаге от того, чтобы мгла поглотила его под силой гнева отца.

— Прими всех верных ви-гурнов, которые придут, – обратился Граяз ко мне. — Лозу покажи им, пусть видят, что она… жива. 

Я склонил голову в принятии приказа.

— Лор клана взял такую себе в супруги не спроста, а потому – будь осторожен, будь внимателен и смотри… ему некуда будет деться. Или найдём его по лесам дола, или придёт за своей девкой к тебе. 

— Да, ви-гурн Граяз. 

— Смотри, на тебя полагаюсь, – он стал мягче, — заговорами тебя не взять, так что – глянь, что она умеет, плевать, как будешь делать, но узнай в чём ценность. Не только же в том, что огонь проклятый умеет унимать.

Значит и об этом донёс Врог… 

— Только не сильно калечь, пусть видят верные, что с ней всё хорошо, а то подумают, что она морок. А мы доберёмся до Лигивы и ядовитых земель и… но тебе и твоим гурнам просто необходимо найти лора клана Шинра, слышишь Иргэх?

— Да, я всё понял.

— Вот и хорошо, – он выдохнул, потом повернулся к сыну. — Врог. У тебя нет времени, убирайся в Вахлэх, если и тут не сделаешь…

Граяз разразился бранью, потом сплюнул на пол у ног своего сына. Некоторое время они сцепились взглядами, а потом старший мужчина развернулся к своим гурнам и стал отдавать приказы о том, чтобы отправить армию клана Арса дальше вглубь долинных земель.

— Надо заставить петь девку, – всё же поймал меня за руку Врог, когда я собирался уйти и начать отдавать распоряжения, располагая своих людей в замке и окрестностях. 

— Как так вышло, что глава клана Шинра живой? – рыкнул ему в лицо.

— Морока, они тут все меченые, все отродье. Он был мёртв, я убил его, но и не сидеть мне на нём, – я не ждал, что Врог будет оправдываться, но тот был словно сам не свой. Видел, как его вывернуло произошедшее. — Я шёл в бою дальше, продвинулся. Но иначе же как?.. – он развёл руками. — А после вернулся, а этого выродка нет!

— Он пропал? 

— Да, был мертвяком и потом исчез!

— Так его могли забрать, чтобы нам голову задурить, – нахмурился я. 

— Думаешь, что я не говорил это отцу? Говорил! Упёртый…

— Врог, – прервал его с угрозой. — Хуже не делай себе, брат.

— Потому надо девку поспрашивать, Гэх, надо узнать, что её супруг делать умел, слышишь? Его мать наслала огонь, его сестра наслала огонь, он и сам уметь мог. Слышишь? Давай вывернём лозу их, запоёт… как птичка запоёт!

— Нет, – как можно спокойнее проговорил я. Очень старался не подать вида, как при озвученных желаниях Врога меня самого вывернуло до ломоты в костях. — Граяз признал, что она мне принадлежит. И выяснять буду сам, мне посторонние не нужны.

Врог расплылся в улыбке:

— Всё развлечение себе хочешь? 

Он хотел ещё что-то сказать, но его позвали его слуги. 

На том мы и разошлись. Я по своим делам, он по своим.

Я успел распорядиться о распределении своих гурнов в замке, успел отправить людей, чтобы переместили из ставки вещи, оставляя походную снасть на нужды воинов клана, что отправлялись дальше. 

Не вспоминал о лозе, занимая голову иными мыслями и проблемами. Но в какой-то момент меня пронзила боль в боку. В том самом, который заболел, когда я ранил девицу. 

Я замер. Уставился на болящее место, потом нахмурился, отгоняя тяжёлые мысли, но не успел сделать и шага, как боль усилилась, пронзила меня так явственно, словно меня и правда ранили. 

Осознание случилось уже после того, как я выдернул у кого-то из гурнов коня и не без труда, превозмогая боль, сел в седло и припустил в ставку.

Лоза… моя бесценная. Не имело значения, что я не понимал происходящего со мной, когда дело касалось её, но я знал, что сейчас ей больно и боль эта откликается во мне. 

И мне просто нельзя опоздать. 

Никак нельзя…

По мере того, как приближался к ставке понимал, насколько сильна боль лозы. 

Это неясное мне… что это такое? Что? 

Но резь пронзала сильнее и сильнее. Если мне так больно, то какого ей? От мысли кишки сдавило так, что когда я соскочил с коня у своих шатров, меня вывернуло на землю водой и живкой.

Бледный слуга упал мне под ноги.

— Простите, ви-гурн, но…

Я напрягся. Тишина внутри моего походного жилища пугала меня – если делают больно, то лоза должна кричать. А если забрали… то…

— Кто? – рыкнул, хватая за горло причитающего мужика. 

— Ви-гурн Ворог… – задыхаясь прохрипел тот. 

— Где? 

— Там…

И указал на шатёр. 

Запах крови ударил в ноздри, когда залетел внутрь. Врог, наклонившись над лозой душил её одной рукой, пальцы второй вжимались в рану на боку, были в крови.

Девица плакала. Бесшумно. 

И вкус солёной воды наполнил мне рот. 

— Отпусти её, – готов был кинуться, готов был зубами загрызть того, кто был мне братом, сколько помнил себя.

— Она скажет, скажет, – отозвался он, не обращая на меня внимания. — Ну же, шинринская мразь, меченая тварина, отвечай, что умеет лор клана Шинра, что? – и он сильнее надавил на бок. Я почувствовал на себе, как пальцы проникают в плоть, разрывают её в местах открытой раны. 

— Врог, – бороться с ним, обнажать меч, за добычу, пусть и бесценную для меня, но показать это… приговорить её. — Отпусти лозу, живо. Если она не сможет восстановиться до того, как верные придут… будешь сам объясняться с отцом, или Олвогом? 

Я заставил себя прирасти к тому месту, где стоял. Моё положение, даже утверждённое Граязом, не позволяло открыто кусаться с Врогом. Прение это решалось просто – Граяз не встал бы на сторону своего сына в сложившихся обстоятельствах, но и я не тот, кто побежит жаловаться. Запомню. Я это запомню. 

И сейчас стоял в напряжении, сжимая руки в кулаки так, что кажется способен переломать от давления свои же кости. Я готов был сделать выпад, готов схватиться с Врогом, обнажить оружие и был бы прав… моё право определено на этой земле сильнейшими гурнами клана Арса. 

Однако… мне бы вернулось это и я поплатился бы. Непременно. Я знал это слишком хорошо. 

А ещё – доказать, что лоза моя вещь, но при этом не допустить, чтобы Врог из жестокой зависти или прихоти сломал моё, как делал это почти всегда, когда мы были мальчишками.

“Ты всего лишь привалок Олвога. Он быть может и ценит тебя, называет сыном, но привалок навсегда им и останется!”

Врог глянул на меня, внутри него дикость, ярость, чувство крови. Он зол… раздосадован! Наверняка считал, что отец оставит его за главного, или хотя бы утащит за собой туда, дальше в дол, до Лигивы. Воевать. 

Потому мне нужно выдержать этот взгляд спокойно – плевать, что боль в боку невыносима, плевать, что хочу его смерти… его на меч и провернуть, глядя, как задыхается от боли, как харкает кровью. 

И все эти мысли, которых не было во мне раньше, таких ярких – всего лишь из-за страдания, которые он причиняет девке этой. Ставшей для меня сейчас той, к кому обращён взгляд, о ком мысли все. 

Нет. Нет. 

Не правильно. Но правильно. 

Врог встал, оставляя лозу. Она едва слышно заскулила, прикусывая руку – слёзы текут по щекам, платье всё в крови, а она бледнеет у меня на глазах, теряя кровь, сжимается, закрываясь от Врога, от меня. 

Успеваю заметить кровоподтёки на лице, на груди – бил значит. 

Ви-гурн шагает ко мне, наполненный угрозой – дёрнусь и мне конец. Не важно, что смогу выстоять в бою против него. Я лучший мечник. Только после победы в этой схватке меня всё-таки выпотрошит Граяз. 

А может и сам Олвог. 

Что бы он не говорил – я всего лишь привалок. 

Только Врог сплёвывает мне под ноги.

— Узнаешь, сообщить мне не забудь, – хрипит он. — И за собой смотри, Гэх… брат!

Мне стоит огромных усилий принять острастку, как благо. 

Но с этим он выходит и орёт, командуя своим гурнам, подниматься в дорогу, направляя их в Вахлэх. 

Перевожу взгляд на лозу, после чего иду к ней, сжимая себя, потому что страх её и боль откликаются во мне. А когда она сжимается ещё сильнее, пытается отползти от меня, поразительный ужас вертит моё сознание, проникает в позвоночник – она не будет больше откликаться на мою ласку? Не посмотрит на меня, не захочет быть со мной?

Какого ярва меня это так выдёргивает? Почему мне важно, чтобы со мной была не силой, а с желанием? Пела в моих руках, как недавно, дрожала… 

— Тише, – тянул к ней руку, будто к зверьку дикому. 

Ведь она же… да, сопротивлялась мне, да… но и была со мной едина, открылась мне. Иной в ней бился страх. А сейчас это почти ужас ощутимый, живой – мог в руки взять.

— Позволь мне посмотреть рану, лоза, – попросил. 

Не до понимания сейчас, что она творит со мной. Плевать, почему бок саднит, почему страшно вместе с ней. И в груди так тяжело, так жутко… 

Дрожала, но далась. Убрала руки. Я рванул ткань – рана стала больше, безобразнее. 

— Надо пока травами закрыть, повязками. Я найду тебе лекаря, – пообещал, подавлял в себе желание взять её на руки, прижать к себе, пожалеть, унять слёзы и убедить, что бояться не надо.

— Я могу сама, – прошептала лоза, едва слышно, глотая слёзы. — Если позволите… 

— Лечить? Ты лекарь? Целитель? 

Лоза кивнула. 

Вот и узнал, что она может, кроме укрощения проклятого огня.

Усмехнулся с горечью. Не так надо было. Не так. 

— Сколько на это нужно времени? 

— До тьмы.

— Тогда… – выпрямился. — Придётся потерпеть боль ещё немного. 

Огляделся, находя глазами свой плащ, укрыл им девицу.

— Вставай, следуй за мной. Сможешь?

Снова покорный кивок. 

Кто-то на моём месте наверное насторожился бы. 

Но почему-то глядя на неё в кровавом разодранном платье, сжавшуюся и содрогающуюся от страха и боли, мне стало тоскливо и захотелось вот ту, которую увидел там в замке – та могла бы мне вцепиться в глотку? Могла! 

И наслать чего могла. Наговорить от всего сердца проклятий. Могла!

И какая была в ней стать. Сама, словно меч… 

Вывел её, помогая идти, пока она куталась в плащ. 

— Получили мои распоряжения? – спросил у слуги. Тот отозвался согласием. — Тогда какого ярва не собираете всё? 

Не без неприятных ощущений в своём теле, устроил лозу в седле перед собой. Кровь всё ещё шла, просачивалась теперь через мой плащ, намочила мою рубаху, там где соприкоснулись наши тела.

— Я постараюсь ехать мягче, насколько возможно, – обнял девицу, радуясь необъяснимо, что снова руки ощутили тепло её, что смог сильнее прижать к себе. 

Уже на подъезде к замку, из ворот мне навстречу на всём скаку вырвались из врат гурны Граяза, и сам он… 

— Укрой себя, – приказал, но она не послушалась меня, подняла почти потерянный взгляд. 

Ругнулся и натянул на неё плащ, сильнее прижимая к себе, уводя коня с дороги, встраиваясь в ряды своих гурнов, которые направлялись в замок на постой с обозами. 

Граяз проскакал мимо, не заметив меня и лозу. 

— Ты, – рыкнул на неё, стянул плащ с головы, грубо схватив светлые волосы на затылке, оттянул голову, чтобы видеть лицо. 

И… боль ощутил на затылке… вот так значит? 

— Посмотри на меня, – приказал, чтобы не отводила взгляд. — Если я говорю – ты исполняешь! Уяснила? 

Она всхлипнула что-то согласное. Мы добрались до стен и лоза увидела висящих женщин и пару мужчин клана Шинра. 

Содрогнулась всем телом.

— Не хочешь с ними рядом оказаться? И тебе повезёт, если только вот это случится с такой, как ты. Но ведь можно и более страшное испытать на себе, чем то, что сотворил с тобой ви-гурн Врог… 

Лоза снова содрогнулась. 

— У меня есть право защитить тебя, но для этого мне нужна покорность. Мне нужно, чтобы я говорил – ты делала, не думая. Понятно? 

Она попыталась кивнуть.

— Словами скажи!

— Да, я поняла, – шепнула едва слышно лоза. 

— Вот так. А теперь, пошли, покажешь мне, где были твои покои, лоза клана Шинра! – спешился и спустил её с коня, придерживая, потому что от кровопотери голову ей повело.

— Могу нести тебя, – усмехнулся ей в светлую макушку. 

— Нет… не надо… но и… 

— Что? – кажется не поняла меня. Сразу же сопротивляться начала от такого простого приказа.

— У меня нет покоев, – шепнула лоза, поднимая на меня взгляд этот свой, сводящий с ума. 

Нет… конечно не было – я бы такую девку от себя никуда не отпустил. Я уже сейчас готов привязать к себе и так быть пока не сдохну… 

Наваждение. Морока.

Бесценная…

— Это что? – спросил гурн, когда привела его в комнату, в которой спала. 

— Это комната, где я… жила, – почему-то сама уже была не уверена, что правильно понимаю, правильно соображаю.

Боль в боку я постаралась унять своей силой.

Только обида, опустошение… внутри меня всё словно выгорело. 

Что меня ждёт теперь? Особенно, когда я так низко пала – отдалась этому гурну, захватчику! 

Не понимала, как так случилось, как мысли и разум оставили меня, как желание плоти утащило в самые недра, наполненные тьмою и пороком? До сих пор во мне откликалось то, что случилось и то, что никогда не испытывала ранее. 

Не правильно. Не так должно быть. 

А теперь? 

Что ждало меня? 

Когда пришёл тот гурн, когда стал пытать меня, требуя сказать про силу моего супруга – зачем им это? Зачем? Не понимала! 

Однако хорошо понимала, что доброго мне не ждать, цеплялась наивно и глупо за то необъяснимое, что случилось между мною и стоящим сейчас рядом гурном клана Арса. И осознала, что меня ждут пытки. Ждёт насилие бесконечное. 

Потому решила, что пусть пришлый жуткий гурн, требовавший моей смерти ещё, как узнал, кто я такая, и пытавший, желая от меня ответы на вопросы, убил бы меня. Ни его удары, не грубые руки, сжимавшие меня, похотливо смотрящие на обнажённое тело, ни конечно боль, которую причинил мне, не изменили бы решения моего – пусть я умерла бы. Пусть.

Только возвращение этого и его требование оставить меня…

Какая-то дикая радость взметнулась внутри, но и погибла тут же – я нужна им… нужна, как лоза ихнар клана Шинра. Клана, которого больше нет. 

А тепло заботы, призрачной, неправдоподобной, но внушавшей мне веру, уничтожили тела ихнар клана Шинра на стенах крепости, развешанные для устрашения выживших и оставшихся… служить захватчикам. Новым хозяевам.

Таков порядок. 

И я принимала его. 

Думала, что справлюсь. Но…

Что ему надо от меня? Зачем ему знать, где я спала? Где жила? Что вообще движет им? 

И почему, почему сердце моё замирает от его взгляда, почему душа рвётся, когда мой взгляд всматривается в его? 

Он говорит, что я морочу его? Нет… это он морочит меня. Он!

Зачем?

И сейчас стоял посреди комнаты и с вопросом смотрел на меня. А я всё пыталась понять, как поступить, чтобы не вызвать гнев… чтобы…

— Это комната матери моего супруга, – пояснила, – указывая на головное ложе. — Здесь спала я, здесь его сестра, – показала на постели в ногах.

— Ты спала с его матерью и сестрой? 

— Да.

Мы снова сцепились взглядами – его настороженный и мой непонимающий. 

Или…

Он же из Арса! Клан этот пришлый для ледяных, морозных кланов и мест, откуда родом я. Но и Олвог пришёл к нам из дола, так давно… очень. Они столько годов назад обосновались в морозных землях, почти на пороге теменных земель, пытаясь укротить тех, кто жил там. 

Олвог ненавидел нас, но при том исправно отдавал почтение тёмным богам. 

Так может и быт за это время перенял? 

А его люди и не помнят, наверное, иной жизни. Жизни в доле.

Ведь дома у меня была своя комната. Как и у матери моей… жилище проще прогревать, если помещения небольшие, коими их и строили льдистые народы.

Глядя на меня гурн, пусть и напрягаясь, но все же согласно повёл головой, принимая мой ответ.

— Где твои вещи? 

— Вот, – указала на сундук возле своей постели.

Он повёл бровью, потом присвистнул громко. На его зов явился слуга.

— Тащи это за нами, – приказал. — А ты веди в покои своего супруга, – обратился ко мне.

Я повела. 

— А тут кто спал? – в комнатах главы клана указал на простую постель у стены. Усмехнулся. — Вы тут в доле не умеете спать по одиночке? Боитесь? 

— Я не из людей дола, – шепнула опрометчиво, но и исправилась тут же, — это место охранителя лора, здесь он спал, или один из его братьев.

Гурн, продолжая усмехаться, обошёл комнату, наткнулся на длинную цепь. 

— Это для ручного яхрита, – пояснила, хоть меня и не спросили. Зря, наверное… подумала, что ничему меня не учит жизнь, но и забьёт меня за многословие – тоже неплохо. И будет, наконец, понятна моя судьба.

— Яхрита? – напрягся гурн, как и слуга его, что тащил за нами сундук с моими вещами. 

— Гэлин взял его в бой, – успокоила я.

Великолепное животное мертво вероятно, что отозвалось во мне печалью. 

Да… ах, ты, бестолковая девица, как говорила мать моего супруга – жалею о твари, редкой, красивой и свирепой, но не о погибшем супруге. 

Гурн явно выдохнул с облегчением. Потом прошёл дальше в задние комнаты. В доле умели уважать главу – там были скрытые уходные и нужник, за чистотой которого очень пристально следили. 

— Вот это я понимаю, – одобрительно протянул гурн, осматривая помещение. 

Потом отдал слуге знак, приказывая оставить мои вещи здесь.

— Но вот, как спать с животными и мужиками… не очень. Особенно имея такую девицу в супругах, – проговорил подходя ко мне, потом обошёл со спины. — Теперь понятно, отчего ты такая голодная до мужской ласки, лоза, – шепнул мне в шею, заставляя снова утонуть в воспоминаниях о своём падении. 

Я сглотнула, склоняя голову. Прикусывая язык, и… стараясь не показывать того, как задели меня его слова. Но жар прилил к щекам… дыхание сбилось.

— Надеюсь, что ты сможешь переодеться сама? – тем не менее совершенно обычно уже спросил у меня гурн, делая шаг дальше. 

— Да.

Он одобряюще хмыкнул. 

Я не смела поднять на него взгляда, да и стояла так, что не видела, где он находится. Только услышала, как цепь, которой обычно сковывали ручного яхрита, потянулась по каменному полу. 

— Сядь, – приказал мне гурн. 

Я повиновалась и не успела толком понять, что к чему, как он заговором закрепил на моей ноге цепь. 

— Чтобы ты не делась никуда, бесценная, – шепнул, подаваясь вперёд, почти прикасаясь к губам, уничтожая взглядом. — Займись раной. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли еды. Что-то ещё особое моей лозе?

— Я не лоза, – всё же глупо заупрямилась я. 

— Это мне решать, – ответил гурн, встал и вышел, оставляя меня одну. 

Он явился, когда я уснула. 

Не знаю, как это случилось, ведь старалась не смыкать глаз. Но не совладала с собой – много потратила сил на то, чтобы пройти сквозь грани, окружающие меня, исцеляя своё тело. Труд кропотливый и тяжёлый, хотя мне давался легко обычно. Только надо спокойной быть, творя свои чары. 

Тут же – какое спокойствие? 

Стоило закрыть глаза, как тяга моя сводила с ума. Будто что-то спящее во мне долго, устроившееся во тьме души, разума моего, пробудилось, когда увидела этого гурна. И всколыхнулось, затопило меня с головой, как он прикоснулся ко мне, как сделал своею. 

Против моей воли. Потому что не было во мне никакой воли. Не сопротивлялась. Не в себе была. Другой. Была иной. Той, кто живёт там на краю мира, в холодных землях. Ведает то, чего другие не ведают. Говорит с миром иным, видит то, чего другие не разумеют. И не примут никогда, даже если узреть смогут. 

И я сказала ему, что он дитя тёмного светила. 

Почему? 

Гурн не согласился. Сказал, что человек. 

Но Арса – они не стали бы нелюдя называть братом, не по ним такое. Такое они пытаются изничтожить. Хоть от кого родился такой ребёнок – смерть. Приношение тьме! А тут – брат! И… 

Он рычал. Я слышала рык зверя. Хищного. Страшного. 

Горели во тьме глаза. Ярко и жутко. Но не пугали меня. 

Никогда. 

— Мама, что так горит? 

— Глаза тварей, что служат тьме. Другие не горят, разве только, если свет показать. А вот те, кто во мгле рождён, кто поклоняется небесам ночным, кто может обернуться в момент тьмы ночного светила – их глаза всегда, как огни, горят во тьме. Следят за тобой. Выбрали – не отпустят.

— На что я им, мама?

— Одним не будет дела до тебя, а вот другим ты станешь той, на ком мир замкнётся, кто услышит зов твой из любых граней и придёт на него… всегда.

— Я не хочу звать, мама, не хочу!

— Мы не подвластны граням, не подвластны силе тьмы, что заполняет нас. А твоя сила страшна, девочка, тебе нужны те, кто защитит тебя от мира… и мир от тебя! 

И огни вспыхнули сильнее и ярче. Рядом. И дыхание. Дыхание, что уже чувствовала на своей коже. Раньше. Тогда. Когда… 

Когда? 

Открыла глаза, подскочила, прогоняя дрёму, внутри которой мне привиделось невесть что, или прошлое? 

— Проснулась, лоза? – услышала насмешливый голос гурна из задней комнаты. — Сюда иди!

Ослушаться не могла. Внутри смиряясь с участью. 

Принимая? 

Нет, я не могла принять того, что происходило! 

Но и какой выбор есть у меня? Куда мне деться? 

Стоял бы клан мой там, где рождена была. Замок. Родные в нём. Я бежала бы. Стёрла бы ноги. Не жалела бы себя в дороге. Преодолела бы всё. Дошла бы. И знала, что меня приняли бы…

Да только нет там ничего, кроме камней и снега. Всё разрушено. Ими. Гурнами клана Арса. Быть может и этим вот – что сейчас в горячей воде полулежал, поедая улву. Прищуривая на меня свои серые глаза. 

— Что это такое? – указал на ягоды в пальцах, когда я дошла до дверей, застыла на пороге. 

— Улва, она в лесу растёт. Нынче, как раз собрать можно, – ответила сразу на все вероятные вопросы. 

Что мне теперь упрямиться? Что горевать? 

Хотела убить себя, когда меж граней ходила, да только не смогла…

“Жизнь самое ценное, девочка, помни это!”

И я помнила. С молоком матери впитала. С теплом отеческих объятий. 

Свято, светло, вечно – жизнь! И кто попрал поплатится… 

А он может забьёт меня, если буду лишнее говорить. Но умереть от меча или битья не то, что самой грани сломать. 

— В лесу говоришь? – цокнул языком гурн. — Много?

— Да.

— Плохо. 

Он закинул ещё несколько ягод в рот, потом пристально меня изучил. До того, он смотрел мне в глаза, лицо, а теперь пробежал взглядом по наряду, нахмурился. 

— Раздевайся, – приказал, а меня в жар кинуло. 

Страх вцепился льдом в конечности. Да только внутри начало гореть пожаром. Снова морока? Снова он… хватанула воздух невольно.

— Быстрее, лоза, иначе я сам сделаю. 

Вцепился вновь взглядом в лицо. Насмешка в глазах. Улыбка на лице. Не долго. 

Вздёрнула гордо голову и вытянула шнуры верхнего тёплого платья. Спустила с плеч, уронила на пол. 

И ни мгновения взгляда от гурна не отводила. 

Он помрачнел. Глаза стали тёмными. Жуткими. Но мне мерещился в них огонь. Тот, что в дрёме видела. Не может… нет…

— Только не говори, что это лучшее платье твоё, лоза, – ухмыльнулся будто, да не стало легче. 

— Это… простое, – сдавливало внутренности отчего-то. Стояла перед ним в нижней рубахе. Не холодно, тепло здесь, а меня словно на мороз выгнали, так трясло.

— Хм… не надевай больше, – недовольно отрезал гурн. — И на завтра нужно лучшее.

— Лучшее ты порвал, – съязвила я, тут же осеклась внутри, но и вида решила не подавать. Взгляда не отвела. И хорошо.

Гурн встал, переступил через край мытки и двинулся ко мне. Я усилием воли заставила себя смотреть только на его лицо. 

И дело не в том, что не видела мужчину ображённым и смутить меня могло тело без одежд. Дело не в том, что этот гурн был красив – высок и крепок телом, видно и, когда одет, что воин сильный, ловкий и умелый. 

Нет. Дело в том, что не дамся ему. Не сломает. Пусть голову повело мою, пусть власть надо мной у него есть, неясная, горькая для меня и сладкая… так же. 

— Лучшее порвал? Ты в лучшем наряде встречала захватчиков? 

— Таков обычай.

Гурн подошёл совсем близко и мне пришлось поднять голову, чтобы видеть его, смотрящего на меня с высоты своего роста. 

— В морозных землях всегда женщины надевают похоронные одежды, – прошептала. — Потому что, если плен и попрание, то красоты нет в этом. Если умирать, то пройти сквозь грани в почтении и смирении. А если с победой вернуться гурны клана, то всегда есть по кому плакать, всегда победа кровью и смертью пахнет. Что до женщин дола, то они наоборот… ожидают исхода в лучших своих платьях…

— Если победа, то понимаю, – согласился гурн, внимательно слушая до того то, что я говорила. — Но если поражение, – провёл пальцами по щеке, спустился ниже, до ворота рубахи. — Красивыми для захватчиков? Только распаляя… только давая понять, что захватчикам рады? Так?

— Я не сказала, что мне этот обычай по душе. Я из морозного народа. Но здесь я…

— Да, лоза… – протянул снова, запуская мягко пальцы под ворот. 

— Не называй меня так, – опять попросила я. — Я не лоза больше. Я…

— Я уже сказал тебе, – касаясь кожи, словно клеймили меня, пальцы прошли по вороту, до завязок спереди, потянули, развязывая, — что называю так, как мне хочется. И… 

Он всё никак не отводил своего взгляда. Пусть пальцы одной его руки и развязывали завязки рубахи, а второй – расплетали мою косу. Но глаза его смотрели в мои, в самую душу. 

Пожар внутри, разрастался, превращался в пожарище.

Я не смогу сопротивляться. Он сделает всё, что захочет. 

И видела тьму эту, обволакивающую меня, пронзающую и тянущую. Туда. Ниже. К лону. Пробуждая желание. Нестерпимое. И силу. 

Ту. Тёмную. Что делала меня не собой. Превращала в иную.

Гурн втянул воздух, ухмыльнулся, наматывая волосы на одну руку, завязки рубахи на другую, и утягивая за собой. 

Я шла. Как на жертвенный камень – предназначенная богам и мгле дева. 

Но я не дева, а он не бог… и не мгла. Нет. 

Да и иначе не было. 

— Как тебя зовут, лоза? – спросил всё же. — Ты говорила, но я не запомнил. 

— Ашаяри Шинра… 

— Нет, лоза, больше не Шинра… 

— Аякра, – назвала свой род. 

Внимательно всмотрелась в гурна. Почему-то… сама не знаю – мне важно. Очень важно сейчас понять, имеет ли он какое-то отношение к уничтожению моего клана, или нет. 

Но гурн остался спокоен. Лишь прикрыл глаза на мгновение, а потом отпустил волосы и завязки рубахи, потянул её в разные стороны, оголяя плечи, спуская по рукам, вниз и отпуская, чтобы она упала к ногам. 

Руки его легли на талию, опоясали меня, а потом прижали к телу его. Горячему, возбуждённому и мощному. 

Глаза сверкнули огнём. Он нагнулся и губы, накрывшие мои, лишили меня рассудка. Снова.

Тепло воды и горячие прикосновения гурна сводили с ума. Никогда не чувствовала ничего подобного. Растерянность от того, как он действовал на меня, внутри потеря себя, но только самое правильное – когда мы с ним едины. Когда он прижимая меня силой к себе, снова и снова наполняет меня собою, а я как бы не хотела, но не могу не выдыхать стонами, словно не я, словно не меня, но и меня… меня…

— Бесценная, – целует гурн, глубоко, жарко, властно и жестоко. Целует, что не могу понять того, что он шепчет в меня. Переходит на язык морозных народов, а я словно не помню его. Только слышу, что… — Моя… Моя бесценная! Не отдам, не отпущу. С ума сводишь… Морочишь меня!

Но не могу. Не могу сводить с ума. Не умею мороку наводить!

Исцеляю. Хожу через грани. Огонь и тьма мне подвластны. И ничего больше… 

Не сходили с ума от меня. Дома берегли. Ценили. А здесь… 

Всегда такое пренебрежение. Грубость. Жестокость и иначе не было. Да и этот гурн груб. Властен. Жесток. 

Да? 

— Да, бесценная, рассыпайся, для меня… гори, гори, бесценная, — и я хватаю воздух, сгорая в руках его снова. Сжимаюсь и рассыпаюсь, как он велит мне. Рассыпаюсь, содрогаясь, а он рычит в меня. Снова. Как зверь. И я хочу открыть глаза, чтобы увидеть взгляд его, но не могу. Не владею собой. 

А потом он несёт меня на ложе. То, на котором спал мой супруг. И брал меня с силой и холодом. Надменностью и триумфом. Властью, что была у него над моей жизнью – особенно после вестей о том, что клана моего больше нет. Все мертвы… Тогда он особенно суровым со мной был, думала, что убьёт, потому как – если бы родила дитя, то цена была бы у меня, а пока пуста, то и… клана моего нет, значит договора нет. 

Супруг мог убить меня. 

Спасла лишь сила целительная. Лишь ей обязана жизнью. 

А сейчас? 

Почему жива до сих пор? 

Что от меня нужно?

Но только гурн устраивая меня на постели, среди тканей и мягких шкур, обнимая, продолжал целовать, исследуя моё тело. Гладил грубыми пальцами кожу, восхищаясь и даря столько неведомой мне нежной близости… лишал воли и рассудка, забирал мысли. Сгорала снова и снова, его взгляд и его жар. 

Мы оба горели в этой стихии, мы оба не могли удержаться. 

Но, что ему? 

Удовольствие. Развлечение. Я добыча, трофей. 

Его триумф. Моя погибель. 

Только взлетала вновь в его руках, мне не думалось об этом, мне не хотелось, чтобы он отпускал. 

— Ты когда-нибудь бывал в морозных землях? Или землях льда? – решилась спросить я, когда устроил меня рядом с собой, властно притянув к себе. Голова моя покоилась на его груди так, что я слышала биение сильного сердца. 

— Нет, – ответил он. — Почему спросила, лоза?

— Твоё лицо кажется мне знакомым, – пояснила, поднимая голову, чтобы видеть его. 

Он лежал с прикрытыми глазами, но я заметила, что наблюдал за мной. Лениво и расслабленно. Но и куда мне спрятаться?

— Сколько ты здесь? – всё же спросил у меня гурн.

— Три года. 

— А тебе сколько?

— Двадцать… 

Он издал утробный звук, потом открыл глаза.

— Быть может видела тебя в детстве. Ты дитя Олвога… сын, внук? Он бывал у нас, трижды… – решила пояснить всё же.

— Я не его сын и не внук. 

— Нет? Ты назвал того… братом…

Я удивилась, приподнялась на локте, всматриваясь в лицо мужчины, лежащего рядом. 

И я видела его ранее, видела. Всё больше и больше убеждаюсь, что знаю его. Не могла бы объяснить этого. И стыд затоплял меня, как думала, но чувство, что он был рядом ранее… отчётливое и болезненное. 

— Я привалок Олвога, – спокойно ответил гурн, открывая глаза, всматриваясь в моё лицо. Пальцы его руки, на которой я лежала вплелись в мои волосы.

Привалок? Дитя, которое принимали в семью на правах родного, растили, заботились, но… привалок всегда привалок. 

Вот почему мне показалось, что тот, второй, пытавший меня, пытаясь узнать о супруге, так похож на Олвога, а этот совсем нет. И волосы, кожа – они светлее. Пусть гурн и хмурый, жёсткий, но всё же так отличался от других гурнов клана Арса. 

Или это внутри меня что-то отчаянно ищет оправдание моему падению? Тому, что возлежу на ложе с убийцей? Захватчиком ненавистного клана? Он не другой – такой же!

— Он спас меня и вырастил, – добавил гурн, пропуская мои волосы сквозь пальцы, снова и снова. — Мою семью убили, скорее всего ледяные… или нелюди.

— Ты сам, – я запнулась, увидев, как он потемнел, нахмурился. Пальцы тут же сжались в кулак. Вместе с моими волосами внутри. — Ты из морозных, – сказала всё же. 

Пусть прибьёт. Промолчу, что вижу в нём нелюдя, но могу ошибаться – не так много видела их в своей жизни. Но то, что он из моего народа, морозного, я не буду скрывать!

— И что? – голос его тих и ровен, пусть тело и напряжено. 

Я предвидела, что за мою открытость, глупость на деле, упрямые и опрометчивые слова, он накажет. Вот что стоило – за волосы и с кровати, на пол. Смогу ли скрыться от него, если нападёт? Он обнажён, открыт передо мной… дотянусь до кинжала или меча?

— Ты держишь оружие на стороне того, кто уничтожает твой народ. 

Почему не останавливала себя? Промолчи, промолчи! Останешься цела! 

— Быть может они и были теми, кто сделал тебя сиротой, – только боль от ужасов, которые творил Олвог Арса и его гурны, никуда не денется. 

Правда и воспоминания об учении моего супруга о том, как благоразумной ихнар надо молчать при гурне, отозвались в ране на моём теле, которую оставил его кнут. 

— Но и они вырастили меня, выкормили и не дали умереть. Предали проклятому огню, когда жизнь почти покинула моё тело, – только вот гурн не собирался наказывать меня. — Олвог отдал зарок за меня. 

— Он уничтожает наш народ. Ненавидит морозных, ледяных… И ты держишь меч…

— На острие моего оружия всегда будет кровь. Отца, сына, брата. Какая разница, на чьей стороне несу смерть? У неё разве есть лик, лоза? Кланы всё равно грызуться между собой, войны меж ними возникают порой на пустом месте, – пальцы его разжались и гурн в который раз провёл ими, пропуская сквозь мои волосы. Словно это успокаивало его. 

— Он не щадит никого. Стирает всё, после него выжженая земля, – прошептала, стараясь подавить слёзы. 

— Война не бывает прекрасной, лоза. Она уродлива. С какой стороны не глянь. Внутри боя нет тех, кто защищает жизнь, а если и есть такие заблуждающиеся, то… они наравне с другими несут смерть. Олвог Арса хочет избавится от нелюдей и их зла, укрепить границу с ними, хочет, чтобы кланы перестали воевать. И да, те из них, кто соглашается… становятся верными – никто не уничтожает их. 

— Мой клан не воевал с Арса… – всхлипнула я. 

— Нападение произошло после того, как ты попала сюда, откуда тебе знать, что случилось? – резонно заметил гурн, продолжая всматриваться в меня. 

Спокойно. Внимательно. Не раздражаясь моим словам. Ни на мгновение. 

Мне пришлось смиренно согласиться с его словами. 

Не могла знать. Не могла. Прав. Гурн прав. 

— Твой второй вопрос, – тихо произнёс он, другая рука легла на подбородок и приподняла мою поникшую голову, чтобы опять смотрела на него. — Если бы я увидел тебя, то не забыл бы, лоза моя. Это я знаю, – гурн улыбнулся. — Только я не бывал в твоих землях. Ни разу из тех, когда Олвог был в них, – гурн прищурил один глаз, — И в поход на Аякра и верных им меня не взяли. Меня и моих гурнов отправили в Гушу. Но это равноценно тому, что Олвог запретил мне идти с ним.

— Зачем ты говоришь мне это? – удивилась.

— Хочу, чтобы ты знала, – спокойно ответил. — И ты сводишь меня с ума, – перехватив меня так, что я откинулась вынужденно на спину, гурн навис надо мной. — Мне даже жаль, что и в те три раза, когда отец был у Аякра, тоже не брал меня с собой. Увидел бы тебя – утащил себе. 

И я не сомневалась, что утащил бы. 

Его взгляд вновь стал тёмным, жар, исходивший от тела, захватил, воспламенил и меня. 

Подмяв под себя, заставив раскрыться, гурн вошёл внутрь лона и утянул в омут, из которого я уже не выберусь.

Какой смысл сражаться? Да и есть ли у меня возможность? Или…

Отец учил меня держать меч. И говорил – никогда не поднимай оружия, даже если знаешь, что победишь в этот момент. Замри и не действуй, пока не поймёшь, чем станет для тебя победа. Он не говорил так моим братьям. Только мне. 

И как-то я спросила – почему? 

Он ответил, что я пойму со временем. Но позднее… 

Научил! 

На тренировке сразила брата, одного из старших. Радовалась. Но тут же меня окружили два других брата и мальчишки, сыновья гурнов клана, что росли с нами. А старшая сестра крикнула: “проучите эту шувири!”

Да, мне ничего не сделали по-настоящему. Но я очень испугалась, когда поняла, что беспомощна – их больше, они способнее, сильнее… и жёстче. А ещё их поддержала сестра, которая, в моём тогда понимании, должна была быть на моей стороне. 

Я расплакалась. Отец пожалел меня. Но и напомнил о моём вопросе:

“Вот поэтому, красавица моя, поэтому!”

Жестокое учение. 

Женщина, которая отринула свою природу, пошла дорогой воина, стала гурном, не может ждать, что к ней будут снисходительны, если она потерпит поражение. Но и смерть её, по закону, будет, как у гурна. 

А та, что природу свою приняла, дева, наречённая, мать… должна знать – одна победа над врагом не повернёт её ликом к богам, что дланью своей защитят её впредь. Нет. 

Что ждёт её после этой победы? 

Если только это отделяет от свершения предназначения судьбы, то борись – меч ли, руки, зубы… грызи. Верещи. Призывай мрак. Ничто не будет просто так, если там будет дорога, твой путь, судьба, освещённая светом! Настоящая победа!

Нет? Тогда умри сама. Или… победа может принести тебе тьму и бесконечные страдания, когда смерть покажется благостью и светом. А это конец… 

Мне больно было осознавать, что вот я – вот… могла бы умереть, но трусливо хватаюсь за грани жизни. Но и могла ли я взять в руки меч, или, как мать моего супруга, призвать к себе проклятый огонь, чтобы… 

А что случилось? 

Гурны из Арса тоже умеют усмирять проклятый огонь. Никто не погиб бы. Ни женщины клана Шинра, ни воины-захватчики. 

Она лишь приговорила своих дочерей, познавших боль и ужас перед неизбежной смертью, которая ждала отмеченных – теперь тела их висели на стенах замка в знак устрашения другим. И я уверена, что перед смертью эти захватчики заговорили их души и теперь не уйдут они за грани, а будут скитаться… и если не провести обряд над телами – души истлеют, не найдя пути домой, или неприкаянными скитальцами останутся вечность среди живых, проклиная и неся недуги и зло.

Меня ждала такая же участь. 

Только этот гурн спасает меня… зачем? Отчего так ко мне относится? Почему глаза его – омуты мои, но и слова, что бесценная, что морочу его, что сдержать себя не может и… отзывается во мне. Тянет. 

Я проснулась с первым светом дня. 

Гурн спал. 

Я смогла выбраться из постели, не разбудив его, смогла подойти к окну… проснётся ли он, пока я буду приветствовать рассвет? Сколько времени мне запрещали творить хвалу?

— Что ты делаешь? – он внимательно наблюдал за мной, взгляд обжигал тело. 

Я невольно вздрогнула и сделала шаг от света, который ложился отсветами на пол, проникая через окно. Замерла. Радуясь, что волосы достаточной длины, чтобы скрыть меня от взгляда мужчины. 

Впрочем, чего стыдится уже? Поздновато. Но и вести себя… пусть он меня называл лозой, уж вот ею я не была. Только опускаться до открытой шуви или проданной в утеху не стану.

— Так что? – прищурился, встал, двинулся ко мне. Насторожено. 

— Просто… обряд, хвала. Морозные приветствуют день, воздают благодарности свету, – ответила, не смея пошевелится.

— А вздрогнула отчего? 

— Мне не разрешали. Люди дола не делают так.

— Тебе запрещали молиться? – нахмурился гурн.

Я кивнула.

— Свет ценят лишь те, кто знает тьму, – шепнула. 

— Да. И ты можешь творить хвалу, вообще любой обряд, какой тебе хочется. Только не убей никого. 

Я улыбнулась. Благодарности моей не было предела. 

Подняла на него взгляд. Кивнула.

— Мой клан ценит жизнь, – зачем-то успокоила его и шагнула в светлое пятно на полу. 

Пока я молилась, глаза оставались закрытыми и я не знала, где гурн. Он передвигался мягко и бесшумно даже в одежде, с оружием на поясе и в доспехах, а обнажённый… уже с самыми последними словами я поняла, что он стоит за моей спиной. 

Открыла глаза, устремив их в небо, а гурн провёл рукой по волосам, убирая так, чтобы видеть мой шрам от кнута. 

— Откуда это? – спросил. Губы у самого уха. И потеряла твёрдость в ногах. Замерла, стиснула себя, чтобы устоять. — Хотел спросить ночью.

— Это лор Шинра, – врать не могла, да и есть ли толк в этом? 

— Отец твоего супруга? – не понял гурн. 

Знал вероятно, что три года назад, когда я попала сюда, главой клана был ещё отец Гэлина. 

— Нет, мой супруг, – поправила я мужчину.

Мне показалось, что пальцы его, слегка касающиеся шрама, дрогнули. 

— За что? 

И как мне ответить? 

— Лоза? – гурн развернул меня к себе лицом.

— Наука. Чтобы не давала советов, – полоснуло обидой. Отчего-то. Гурн заставил смотреть в его лицо, глаза эти и меня скрутило болью от того, что случилось так давно. — Дома отец слушал нас, ценил. Но здесь так не принято. Даже наедине.

— Это кнут? 

Я лишь едва заметно повела головой в согласии, но и освободиться попыталась от его пальцев, от пристального изучения моего лица. 

— Он разрешил сразу же залечить рану, – попыталась зачем-то оправдать супруга. — Но шрам приказал оставить. 

Гурн нахмурился. 

— Чтобы я не забывала, что ихнар должна молчать. Но видно не пошла на пользу наука, – сглотнула. 

— Так ты умеешь их убирать? – удивил вопросом. Положил руку уже на тот шрам, что оставил его меч и пытка его брата. 

— Умею. 

— Почему этот остался?

— У меня вчера не хватило сил.

— Убери, – приказал гурн, сильнее сдавливая мой подбородок, сдвигая меня телом к окну. 

Я дрогнула. От холода камня кожа пошла птичьей рябью, а тело сжалось. Но и предательское оно отозвалось тягой, будто я и правда ненасытная и падшая продажная девка!

— Оба. Сможешь? – и он словно не спрашивал – требовал. И был зол. Внутри глаз плескался гнев. 

— Да.

— Тогда сделай. Не хочу видеть на твоем теле шрамы. Никакие, – нависая надо мной, сдерживал себя. Откуда-то я понимала это. Читала во взгляде. — И говори, лоза. Говори со мной. 

Он прижался ко мне, в который раз высекая искры, от которых разгоралось пламя между нами. 

— Ви-гурн Иргэх, – проорал у дверей мужской голос. 

— Какого ярва, Ягин, – прорычал гурн, переводя сердитый взгляд на двери, из-за которых его позвали, — рассвет ещё только занялся!

— Это важно, – был ответ.

Он вздохнул. Отпустил меня и пройдя по комнате подобрал свои штаны.

— Забыл сказать, – обернулся. — Не могу ни о чём думать рядом с тобой, лоза… – подошёл и будто зверь втянул запах моих волос. — Во второй половине дня придут верные. Тебе придётся присутствовать. А сейчас в постель, живо!

Я невольно замерла от упоминания верных… того, что мне надо будет – показаться им? Зачем? 

— А, ну, – утробным хрипом каким-то гурн вывел меня из забытья, и я отправилась в постель, а он открывать дверь.

— Прости, что побеспокоил тебя, ви-гурн, в столь раннее время, но у врат верные, – отчитался кричавший ранее мужчина. Он оставался в коридоре и я не видела его. Только стоявшего у раскрытой двери гурна. 

— Верные? Так рано?

— Кто-то пришёл ещё ночью, но мы оставили, как есть, не стали тревожить тебя, однако сейчас пришли ещё.

— Много? 

— Несколько. Не все. Далеко не все. Пустить? 

И я… не знаю зачем, не знаю. Я ведь не должна помогать ему, да? Он враг. Он… он… 

Только я подскочила в постели и замотала головой, призывая не пускать никого. 

 Для пришедшего я оставалась скрыта. А вот гурн видел меня боковым зрением. Но не шелохнулся.

— Хм… – протянул утробно. 

— Не пускай, – прошептала, как можно тише, почему-то уверенная, что он слышит меня. — Не пускай, нет!

— Пусть сидят там, я ещё даже опорожниться не успел, а уже встречай иди кого-то, – грубо ответил, а я успокоилась, села на колени, наконец осознавая, что обнажена, натянула на себя ткани, прикрывая тело. 

— Ты уверен, ви-гурн Иргэх? 

Но одного рыка хватило, чтобы пришедший попросил прощения и убрался. Мужчина захлопнул дверь и повернулся ко мне. На лице вопрос. Конечно.

— Объяснись! – потребовал он. И был прав, конечно!

Под пристальным взглядом захотелось пропасть. Зачем я сказала это? Потому что попросил говорить? Но мне не может быть места в делах мужских? Только я отчаянно боялась нового кровопролития… 

— Лоза! – моё замешательство и промедление вызвали нетерпеливое негодование. — По закону я должен пустить людей, пришедших с миром…

— В морозных землях, – перебила я. 

Глупая. Мало того, что он сердит из-за отсутствия внятных объяснений, так ещё и неуважение проявила. 

Гурн замер, мне бы надеяться, что не думает, как меня наказать, но пока он спокоен и значит надо найти в себе силы и слова, чтобы… 

— Закон этот потому существует, что в морозных землях, ты не пустил бы их и они околели за воротами… 

— Я знаю! – прорычал гурн.

— Или нельзя ждать, – постаралась найти правильное объяснение, — что верные придут ко времени, разве нет? Ты бы не ждал, что они все соберутся одновременно. Потому что порой дальние могут прийти раньше ближайших, если дорога лёгкой будет, непогода не застанет. А ближайшие попали в метель и явились позднее…

— Лоза, – рыкнул гурн, но я точно увидела, что не гневался по-настоящему. — Это очевидное, зачем ты мне говоришь то, что я знаю – я вырос в землях на границах с морозными и ледяными кланами! 

— Но ты сейчас в доле! И тут нет такого закона. Точнее, не тогда, когда лор собирает верных ему и назначает время, к которому они должны явиться. 

Он прищурился, прислонился к основанию ложа, расслаблено сложил руки на груди. И слушал… 

— В доле раньше других приходят только приближённые верные. И пустить кого-то ранее или вперёд других – оказать внимание, превысить среди… равных.

— Если бы пустил сейчас, то выделил этих перед остальными?

— Да. 

— Но они пришли…

— Скорее всего, – снова перебила его, — знают о законе морозных земель, знают, что клан Арса живёт по ним. 

— И хотели провести меня… – он прищурился, глядя на дверь, потом жутковато, криво улыбнулся. 

Бестолковая я… не избежать кровопролития – не простит им этой попытки одурачить его, сыграть на разнице в порядках и обычаях. 

— Зачем ты предупредила меня? – перевёл от дверей взгляд. Потемневший и полный недоверия. 

— Потому что это привело бы к разногласиям, ссоре между верными… и… – потупила взгляд. Что толку теперь об этом?

— Прения, разногласия, склоки, желания вытянуть себя и утопить остальных… от одного к другому, оттуда и обратно. Этому не будет конца, – почему-то тихо проговорил гурн. — Что-то говорит мне, что твоего супруга ждала совсем иная участь, если бы он не затыкал тебе рот. 

Я посмотрела на него несдержанно удивляясь словам, встретилась с серьёзным взглядом. Только уверена была, что он ухмыляется, но нет. Гурн вглядывался в лицо, немного склоняя голову. 

— Так и быть, не перебью их сразу, – пообещал он. Мне? — И жаль, что тебе придётся присутствовать на встрече. 

Гурн сделал шаг, обхватил мой подбородок рукой. Слегка погладил скулу пальцами. 

— И я приношу тебе свои извинения за то, как тебе придётся там находиться. Мне невероятно… – он запнулся. Нахмурился. — Если они будут вести себя хорошо, то уйдут живыми и здоровыми. Даже несмотря на то, что хотели обмануть меня. 

Я попыталась поблагодарить, но он не дал. Пальцем прикоснулся к губам, провёл по нижней, потом верхней. Мотнул головой, предупреждая, что предел разрешённого в разговорах я, видимо, исчерпала. 

— Убери шрамы. И найди наряд соответствующий твоему положению, – приказал гурн, пригнувшись к моей голове, втянул запах волос, а потом отпустил. 

Очень быстро оделся, снова закрепил на ноге цепь и ушёл, оставив меня в одиночестве. 

Внутри меня никак не унимался пожар. И это не тлеющие угли, когда сошла стихия и обнажила своё уродливое творение – чёрное, жуткое. Нет… пламя во мне продолжало бушевать!

Что с этим гурном не так? Что со мной не так рядом с ним? 

Почему это… пальцы невольно коснулись шрама на плече, идущего от лопатки, через руку, задевавшего грудь. 

Я так отчётливо помнила, когда Гэлин наказал меня. 

Просто спросила у него, наедине, никак иначе, отчего он так спорил с отцом. Я видела, что лор был прав в обсуждаемом тогда вопросе, но сын упорно пытался доказать обратное. И эта горячность вызвала во мне сомнение. Привиделось, что спор имеет более глубокие корни… не привиделось.

Ярость взметнулась внутри Гэлина и результатом стало порванное платье и кровавый след от удара кнутом. 

Почти сразу супруг испугался сделанного. Как поняла позднее – боялся отца, а не того, что не сдержался с супругой. Несмотря на то, что договор между нашими кланами обговаривал, что никакое насилие не могло применяться ко мне, а я должна была служить целителем в клане и заботиться о здоровье семьи. Потому Гэлин и сказал мне залечить рану, но шрам оставить.

Да и позднее – пусть не поднимал руку больше, и груб был только беря своё от супруги, должной делить ложе… и рожать детей. И вот моя беда – за время нашего союза семя Гэлина не прижилось во мне. Дни очищения пустого чрева приходили, как положено. Этим я раздражала супруга и его мать. 

Если бы не мои умения… если бы не помощь и уважение клановцев – как только Аякра пали под натиском Арса, меня ожидала бы печальная участь стать вершей, отданной в огненный храм. 

Я убрала шрам. 

Убрала. 

Начала с него. Окунаясь в грани, стёрла эту метку со своего тела. 

Она почему-то для меня сейчас оказалась более болезненной, чем шрам, что оставил мне гурн из клана Арса. Гурн, который взглядом, голосом, прикосновениями… утаскивал меня из меня же самой, освобождая что-то неведомое, но и делающее меня бесстыдно счастливой, наполненной негой и, быть может морочной, обманчивой обжигающей тягой, утолить которую можно только вновь и вновь отдаваясь во власть этого мужчины. 

Только его и никакого другого…

Гурн вернулся за мной, когда день далеко перевалил свою середину.

Вошёл тихо и совершенно неслышно. 

Я почувствовала его. Не услышала, не увидела, ни даже запах уловила, а именно почувствовала – внутренностями.

— Не самое дурное платье, – грубо одобрил выбор одежды. 

Полоснуло неприятно – “наряд соответствующий положению”. 

Это как и его издевательское обращение… Я была лозой, пока лором был мой супруг, а теперь. Я всего лишь девка, которая греет постель захватчика. В глазах всех, я не стою больше комка грязи у кромки дороги. 

Но и только, когда шептал мне это, ставшее пустым, слово, в уничтожающей меня близости – сводил с ума, проникая внутрь, мягко и тягуче, отравлял и заставлял отдаваться, даря своё восхищение. Ведь это было оно. Не понимала, что ему во мне, видела, что он тонет в соединении со мной вместе… да быть может он со всеми такой? 

Гурн был хмур и тёмен. Внутри него какая-то тревога, что-то отдающееся, отзывающееся во мне. Только сама я невыносимо напугана предстоящим событием. 

Зачем Арса, чтобы верные видели меня? 

Моё положение ничем не отличается от положения любой другой захваченной ихнар или простой женщины. 

Да и если бы вот этот гурн не решил забрать меня себе, – или быть может что-то внутри него остановилось и не выполнило требование того, называвшего себя его братом, – висела бы на стенах рядом с другими ихнар клана Шинра. 

Спросить? Только явственно осознавала – сейчас он не будет говорить со мной. Мне остаётся только понять самой, слушая происходящее, или спросить у него потом. 

Он молча снял цепь с ноги, но опоясал меня ею, а потом закрепил руки. 

Так я и вошла в зал, заполненный верными клана Шинра. Так гурн довёл меня сквозь них до места главы, сел на него, а меня устроил у себя в ногах. 

— Вообще конечно такое твоё положение мне не так и претит, но всё же лучше, чтобы это происходило наедине, с другой целью, – проговорил он в ухо, когда пятерня его властно и показательно оттянула мои волосы на затылке, заставляя поднять лицо так, чтобы его видели верные.

Проклиная себя, справилась с нахлынувшими переживаниями – я правда стала шувири? Раз меня так тянет к нему, раз я не ужас испытываю от его слов, не отвращение, злость или обиду, а возбуждение? 

Боги, умереть бы прямо сейчас. Потому как выносить это у меня больше нет сил.

— Как видите, – выпрямившись, он взглянул на верных, — ваша лоза, супруга вашего лора жива и здорова… 

Я вынуждено окинула взглядом присутствующих гурнов. Они смотрели с презрением. Со злостью и может даже ненавистью. 

Поняла, что, скорее всего, те из них, кто пришёл утром, попытался обвести вокруг пальца моего пленителя, подумали или точно поняли, кто указал Арса на их уловку. Ждала ли меня расплата за это? 

Да какая разница? Словно они способны заступиться за меня и мою честь… Стало больно от внутренней усмешки судьбы – честная лоза. Нет ни честной, ни лозы!

Только не одолеют Арса. Не найдут в себе смелости на объединение против захвата. Гурн прав был, когда сказал о разногласиях и спорах. Присутствующие признавали только силу. Не верили друг другу при выбранном ими в первые клане Шинра. И после падения его – здесь стоят друг на друга смотрят с опаской. 

Не таким воевать с Олвогом Арса! 

Гурн отпустил меня, больше не трогал. 

Я сидела, глядя в пол, утопая в раздирающих меня сомнениях. Обрывками слышала разговор – предложения, договоры, отказы, возмущение, угрозы и смирение. 

А ещё: 

“Если Гэлин Шинра явится сам, склонит голову перед Арса, признает силу и право лора Олвога Арса, над этой частью дола, станет верным… мы вернём его супругу, и других клановцев, что сейчас находятся в Арса. Его клан не сгинет – пусть подумает над этим. Времени у него до того, как мы найдём, где хоронится… а после… и всех, кто помогал скрыться, уничтожим!” 

Меня сковал ужас. 

Гэлин жив? 

Грани исказились внутри меня, нутро скрутило так, что захотелось именно сейчас, в этот самый момент призвать тьму, отпустить себя, убить… плевать, что душа полетит в пустоту свободной скитательницей, не найдёт обители. 

Боги… боги… мгла, прошу вас! Прошу – нет! Нет… 

Арса вернут меня Гэлину? Ледвина с ним нет, брат супруга не спасёт меня больше… да и не стал бы… после моего падения. Каким бы не был для меня понимающим и заботливым другом, но такое и он бы не принял.

Звуки превратились в гул. Я не соображала, не понимала, что происходит. Не сразу осознала, что гурн встал, потянул за цепь, заставляя встать. Но я и не встала бы – не смогла бы. 

Ноги отнялись. Сердце перестало, как будто, биться. 

— Вставай, – прорычал гурн, грубо хватая меня под руку и поднимая. 

Кажется попробовал вглядеться в лицо. Но у меня и перед глазами всё плыло. Потому мужчина цыкнул, потащил за собой. 

Уже проходя сквозь толпу, я услышала проклятия посланные мне, а потом что-то врезалось, садануло больно у виска, но гурн дёрнул с силой в сторону. А потом я потеряла равновесие и опустилась на колени. Меня тут же обступили. 

Не понимая, не видя, не слыша толком, я приготовилась к тому, что меня сейчас забьют… как и полагается по закону поступить с подобной мне. 

Я зажмурилась, принимая судьбу. 

Подумать не мог, что эти дураки поднимут руку на лозу, да ещё и когда она и они сами находятся там, где управляют те, кого они считают врагами!

Видел, что они недовольны. Видел, что упрямятся. Видел, как смотрят на лозу, сидящую у моих ног. 

Сдерживал себя, чтобы отдать приказ своим гурнам перерезать тут всех… теряю разум. Рядом с ней теряю возможность правильно думать, просчитывать ходы. Но и не показал бы им её вот так ни за что, если бы Граяз не приказал! 

И вот… 

“Береги! Она им важна!” 

Нет никого в этой комнате, кроме меня, кому она важна. 

Я перестал пытаться понять, просто наслаждался женщиной, находившейся рядом, вдыхал, пил, чувствовал. 

Бесценная…

И её попытались при мне убить? 

Я едва уловил движение гурна из верных, метнувших в неё дротик – в неё, не в меня! Дёрнул на себя, за себя, видел, как пришли в движение мои гурны. Мгновение и стояли одни против других с мечами наголо, но и меня не остановили бы сейчас и сотня мечей. 

Двинулся вперёд, точно понимая, кто напал. Движение. Второе… гурн из верных Шинра хрипит, захлёваясь своей кровью, а я держу его голову за волосы на затылке, проворачиваю вошедший в горло короткий охотничий клинок – дарю ему мучение. 

Отпускаю, он оседает на колени у моих ног. Захлёбывается в крови, хрипит и падает набок, заливая кровью пол. 

Плевать на клинки остальных верных Шинра, что сейчас направлены на меня. 

Гурны дола застывают в нерешительности, переглядываются. 

— Я могу расценить этот выпад против себя, а мои гурны расценят этот выпад против Арса, против нашего лора Олвога, – рычу я, оборачиваясь, всматриваясь в каждого.

Всего немного нужно – сделали шаг и проткнули меня десятком клинков, но они в ужасе. Трусы и мрази. Не достойны разговора. Не достойны жизни. 

Они понимают это. Моё решение может обернуться их смертью. И нет. Не только – уничтожением всех кланов дола, которые были под Шинра. Хватило ума попытаться провести меня, так и должно хватать на понимание, что основное войско Арса не ушло далеко – вернуться и придадут весь дол огню, не оставляя в живых ни тварь животную, ни людскую. 

Верные Шинра сдались. Расступились. Опустили мечи. 

Я глянул на лозу, сидящую на полу в окружении моих гурнов. Внутри неё, причиняющее мне страдание, смирение. Она готова умереть. И это вздёргивает гнев во мне сильнее. Направляю клинок на верного пришёдшего с тем, кто напал и всё ещё продолжает хрипеть, издыхая на полу.

— Так как мне расценить это? – спрашиваю у него.

— Ви-гурн, мы… это не… 

Он осматривает окружающих. 

— Вы напали на меня? Или на лозу… вашу, находящуюся под нашей защитой? – продавливаю. 

Но и вижу, что сейчас никак не оскорбить ихнар им не позволяет только страх, не больше. В них нет никакого сожаления и они придали бы её смерти, разорвали на куски или забили толпой.

— Мы не можем нести ответственность за поступок одного, – вступает другой гурн. — Мы готовы принять условия, но…

— Оружие на пол, все! – приказываю. И они подчиняются. — Нет, – отрезаю после этого, — условия теперь будут иные. И вы, те, кто выйдет отсюда, если не глупцы, приведёте своего лора. За вас будет договариваться он!

Смотрю на одного из своих гурнов, киваю. Он понимает без слов – половину мы оставим, половину отпустим. 

— Ви-гурн, – кто-то сообразительный среди верных всё же находится, — из-за девки…

Нет, не сообразительный.

Движение руки, отправленный в полёт дротик… я не промахнулся. А верный валится на пол. 

— Девки внизу, а перед вами ваша лоза!

Не собираясь слушать дальше, поднимаю девицу с пола, грубо тащу её из залы. Заставляю себя. 

А мне так хочется взять на руки, обнять, прижать, защитить. Осмотреть рану, которую она всё же получила, потому что вижу кровавый след на лице. И внутри снова разрастается яростный ураган. 

— Тебе нужно дойти самой, – говорю ей в ухо, когда выходим из залы. 

Я не могу проявить слабость, не могу показать своих желаний – это приговорит её. А этого я никак не могу допустить. 

— Слышишь меня, лоза? – рычу в волосы. 

Она вздрагивает, поднимает на меня взгляд. Мимолётный, но мне достаточно, чтобы пропасть в этих морочных омутах. 

— Да, – откликается едва слышно, и снова опускает голову. 

Всю дорогу она идёт, еле передвигая ноги и постоянно дёргаясь от даже самого незначительного шума или движения. Её страх, ужас даже, отзывается во мне и заставляет распаляться ещё сильнее. 

Только не могла же она так сильно испугаться, чтобы теперь от шорохов дёргаться? 

— Что происходит? – не могу уже сдержать себя, добравшись до покоев, где с силой разворачивая её, хватаю за подбородок и заставляю смотреть на себя. 

Довела. Она меня довела! 

Напуганная, породила во мне необъяснимый и разрушительный всплеск гнева. Кажется даже эта неведомая мне морока, что мутит разум рядом с нею, не защитит её сейчас от меня. Даже лицо в крови, испуг во взгляде, не остужают меня, порождая противоречивые злость и желание вернуться и перебить всех верных, и, вместе с тем, убить её саму, чтобы больше не чувствовать себя зависимым, или вытравить изнутри дурманящую тягу заботы, нежности, что испытываю с ней рядом.

Лоза не понимает меня будто. Не знает о чём я спросил.

— Ты готова была умереть, ты дёргаешься от теней и возни, – рычу, указывая рукой в сторону дверей. 

— Мой супруг жив? – спрашивает она, глухо, мертво. Бледная. Сокрушённая. 

— Да. Мы думаем, что жив, – отвечаю, и так отчаянно пытаюсь унять себя, но не получается… 

Она мотает головой. За дверью слышится какой-то звук. Привычный, ничего непонятного, но я чувствую, как по ней пробегает дрожь. Она оглядывается туда, потом в сторону задней комнаты. 

— Здесь есть потайные ходы… – шепчет езда различимо, – они же могут прийти… они…

— Что, – реву уже, хватаю её за горло. – Где? Где, чтоб тебя, пожрала тьма! 

— Я не знаю… я не знаю… – хватает воздух.

— Я прирежу тебя, если ты сейчас же не скажешь мне…

— Прирежь, прирежь меня! Сделай это! Сейчас! Прояви милосердие ко мне, – хрипит со злостью, хватаясь скреплёнными цепью руками за мой меч. 

И тонет. Она тонет в этом. 

Я тону вместе с нею.

— Лоза…

— Ты… ты… забрал мою волю и честь, лучше разорвал бы, прирезал, как и должно было поступить со мной. Лучше бы твой брат убил меня, пытая! Но теперь вы хотите отдать меня супругу? После этого? Выменять меня? Он придёт, не потому что я нужна ему, а чтобы выпотрошить, как давно хотел. Как жаль, что не сделал этого!

— Лоза… что ты такое… – её слова причиняют мне боль. Каждое, как стальной прут, проникает внутрь плоти и отравляет меня. 

— Ты думаешь, что я знаю, где ходы? Неет, нет… вот они, те, кого вы повесили на стенах – сёстры лора, благородные супруги-ихнар его братьев, они знали, они… спроси у них. А не меня… — горькие слёзы текут по её щекам. — Меня отдали по уговору, но моего клана больше нет, уговора тоже. Я не важнее низкой девки, которая днём вычищает отходные места, а ночью ей затыкают рот и имеют все, кто захочет! Он хотел отдать меня брату, но не успел… просто убей меня, просто убей!

— Тише, – я срываюсь, я не могу больше слушать. Не могу. 

Я же видел шрам. Видел… меня перекрутило такой яростью, что едва сдержался. Он так заткнул ей рот? А мне так нравилось слушать её голос. Я бы тонул в этом – нежности, тепле, моём… только мне – мягкость кожи, гладкость волос, их свет, когда лучи рассвета касались. Улыбка… как меня поразила её улыбка.

Прижал к себе сейчас так сильно, как только мог. Маленькая, она потерялась в моих объятиях. Хрупкая. И я будто помню это. Я помню её… запах. Неповторимые… голос, взгляд!

“Я будто видела тебя…”

“Я бы запомнил, если бы увидел тебя…” 

И я теряюсь в этом. Мысли путаются. 

— Тише, я не отдам тебя, слышишь? – я заставляю себя оторваться от неё, обнимаю раскраснеевшееся от слёз лицо, — я не отдам тебя никому. Ашияри, – зову по имени, впервые, кажется называю её так… и пропадаю во взгляде. Огонь внутри, снаружи лёд, — ты моя, моя, бесценная! Я разорву любого, кто только помыслит тронуть тебя, причинить вред. Слышишь? 

И снова прижимаю к себе, чувствую как бьётся её сердце. Отдаётся во мне там, где вжимается грудиной. Но и слышу его в своих ушах. Так отчётливо. 

Если оно остановится и моё биться перестанет.

Знаю.

Перехватывая на руки, отнёс на ложе. Устроил на себе – если бы она чувствовала меня, так же, как я чувствую её, если бы… 

Она понимала бы, что дышу сейчас ею, её страдания – это мои страдания. И злость, моя злость… Она бы поняла её, почувствовав, как сильно мне хочется укрыть её, защитить, спрятать… 

Я пойду против кого угодно, но уберегу её. 

Лоза затихает, рыдания превращаются в порывистые вдохи.

Устраиваю её, с трудом отпуская с рук. 

— Я вернусь, – меня поражает, как она хватается за меня в отчаянии, когда понимает, что я хочу уйти. Только этот жест и я готов остаться с ней навсегда. Сдохнуть рядом. — Очень быстро вернусь, – обещаю, целуя пальцы, когда мягко отцепляю от себя её руку. 

Взвыл бы. Потому что – не хочу, чтобы она меня отпускала. Не хочу. 

Держи меня, бесценная… 

— Ягин, – выйдя зову самого верного мне гурна. 

— Да, Иргэх, – он же единственный, кто может не обращаться ко мне согласно моему положению в клане. Но и мы с ним много раз спасали друг другу жизнь – стали братьями. 

— В замке есть потайные ходы, надо у слуг выведать.

Он утробно ухмыльнулся.

— Боюсь, что теперь понятно, куда часть этих тварей шинрийских делась из замка. Видимо все, кто знал, воспользовались ими и покинули нас. 

Пусть он и спокойно говорил это, но видно, что понимая причину пропажи слуг, злился, что не догадался раньше. Обидно, что мы обсуждали с ним это. Я и сам мог бы догадаться… только мне не до того было – все мысли метались от забот о своих воинах и предстоящих договорах с верными в сторону лозы, и того невыносимого желания, что я испытывал к ней. 

— Но есть та, у кого и ты можешь спросить, – заметил Ягин.

— Она не знает. 

— Ты поверил?

— Она бы убралась отсюда, так же, как и слуги, если бы знала… – горечь смешанная с радостью схлестнулись во мне. 

Она могла. Но ей некуда идти. Да. Потому она не ушла, ведь даже этой ночью, спала рядом не скованная. И тут же понял, что даже на цепи она сидит, мгла меня забери – умеет исцелять, но и разрушать уметь должна! Проходить сквозь грани, а значит могла бы сломать мой заговор на цепи…

Отдав приказ, усилить охрану внутри замка, вернулся к лозе. 

Почему мне хочется, чтобы она была со мной не из-за того, что ей больше некуда идти, а потому что хочет быть рядом? Так же сильно, как мне хочется. Всю её хочется. Теперь могу отдаться в это. Могу?

Обнять, утешить, забрать тревогу, изменив в поглощающее нас страстное, полное огня, желание. 

Отдать лозу? Нет… я не смогу. И забрать у меня не позволю!